ГЛАВА 18.

18 октября 1986 года. Чикаго. Театр «Палас», сцена и большой зал. За полночь.

Артур ещё стоял на ногах — и сам не понимал, как.

Всё вокруг превратилось в водоворот из криков, топота и опрокинутых кресел. Зрители, которые минуту назад аплодировали ему, теперь бежали к выходам, давили друг друга, рвали вечерние платья о спинки сидений. Мужчина в смокинге перепрыгнул через бархатный канат и рухнул лицом в проход, сломав нос о мраморную ступень. Женщина в бриллиантах потеряла туфлю и бежала босиком, размазывая кровь по полу — не свою, чужую, ту, что брызнула на партер, когда Дженни вскрыла ладонь, и теперь тёмные капли смешивались с осколками бокалов и разлитым шампанским.

Люстра раскачивалась под потолком, и свет её метался по залу, как обезумевший прожектор. Тени, выпущенные Маэстро, обвивали колонны, ползли по креслам, хватали беглецов за ноги, и те падали с криками, которых Артур никогда раньше не слышал. Не крики испуга — крики безнадёжности, когда человек понимает, что его больше нет, что его забирают в тот самый миг, когда он думал, что спасся. Они рвались из глоток, как пар из котла, и затихали так же быстро, оставляя после себя только тишину и пустые глаза.

Дженни стояла в десяти шагах от него, в центре сцены. Её правая рука была поднята над головой, и из ладони всё ещё текла кровь — но теперь она не просто текла. Она светилась. Густое алое сияние расходилось от неё концентрическими кругами, как волны от брошенного в воду камня, и там, где эти волны касались теней, тени отступали. Шипели. Съёживались. Их края обугливались, и воздух пах горелой плотью и старым железом.

Дженни держала щит. Из собственной крови, из собственной воли, из того, что осталось от её сил после вчерашнего пореза, после сегодняшней атаки, после всего. Артур видел, как дрожит её рука. Видел, как бледнеет её лицо — не просто бледнеет, а становится серым, как пепел, с синими прожилками под глазами. Капли пота скатывались по вискам, и она дышала ртом, часто и поверхностно. Но она стояла. Её колени подгибались, но она не падала.

— Дженни! — крикнул он.

Она не обернулась. Она не могла обернуться. Каждая капля её существа была сосредоточена на щите, и даже поворот головы мог разрушить концентрацию. Он видел это по её спине — прямая, напряжённая, как струна, готовая лопнуть.

И тогда в боковом проходе, за опрокинутым рядом кресел, появилась Рейчел.

Она возникла из дыма и теней, как актриса, которая ждала своего выхода за кулисами. Её тёмный костюм был разорван — тот самый, в котором она пришла в квартиру Клэр с фальшивой раной. На плече всё ещё темнело пятно свиной крови, которой она смазала повязку, чтобы убедительнее выглядеть. В руках она держала дробовик — короткоствольный, тускло блестящий в колеблющемся свете люстры. Его дуло было направлено в пол, но она держала его с той лёгкой уверенностью человека, который не боится нажать на спуск.

Артур увидел её первым. Их взгляды встретились. И Рейчел улыбнулась.

Улыбка была широкая, зубастая, и она не касалась глаз, которые оставались холодными и пустыми, как два стеклянных шарика. Она смотрела на него не как на врага — как на пешку, которая сделала свой ход и больше не нужна.

— Спасибо, Волкер! — крикнула она. Её голос перекрыл шум зала, и каждое слово впечаталось в Артура, как пуля в мишень. — Без твоего списка я бы не узнала про страх Брукс! Без твоего доверия я бы не подобралась так близко!

Он не успел ответить. Не успел даже осознать до конца. Только увидел, как Рейчел вскидывает дробовик, как её палец ложится на спусковой крючок.

Она выстрелила.

Не в него. Не в Дженни. В зеркала.

Они висели по бокам сцены — высокие, в золочёных рамах, декоративные панели, которые Маэстро использовал для своих иллюзий. Дробовик грохнул раз, другой, третий, и каждый выстрел отдавался в груди Артура ударом молота. Зеркала взорвались осколками. Серебристый дождь хлынул на сцену, на партер, на Дженни. Тысячи осколков заплясали в свете люстры, и каждый из них был как маленькое окно в другое измерение. И каждый отражал её.

Дженни увидела себя.

Своё лицо, залитое кровью. Свои глаза, расширенные от ужаса, который она не могла скрыть. Свою руку, поднятую в отчаянной попытке удержать щит, и дрожь в пальцах, которую она не могла остановить. Отражения множились, дробились, перекрёстно повторялись в других осколках, создавая бесконечный коридор из зеркал, по которому шла не она — её страх. Тот самый, детский, который она прятала годами. Тот, о котором рассказала вчера, не зная, что враг уже слушает, уже записывает каждое слово.

Артур увидел, как её лицо изменилось. Не боль. Не усталость. Чистый, животный ужас — тот, который не поддаётся контролю, который захлёстывает разум, как цунами, смывая все барьеры, которые она строила годами. Её рука дрогнула. Щит замерцал, и свет, исходивший от крови, стал бледным, как умирающая лампа. Тени, почуяв слабину, рванулись вперёд, и одна из них — самая быстрая, маслянистая и острая, как лезвие, — хлестнула по воздуху в миллиметре от её плеча.

— Нет, — прошептала Дженни. — Нет, нет, нет, нет...

Она попятилась, запнулась о край сцены, упала на колени. Щит погас. Свечение, державшее зал, схлопнулось с негромким, почти нежным звуком — как лопается мыльный пузырь, как закрывается дверь за спиной. Тени взревели — беззвучно, но Артур почувствовал этот рёв кожей, костями, зубами. Они хлынули в зал, заполняя пространство, и воздух стал холодным, как в могиле.

Дженни сидела на досках сцены, прижав руки к голове, и раскачивалась вперёд-назад, как ребёнок в приступе паники. Её пальцы вцепились в волосы, сжимая их в кулак, и она что-то бормотала — бессвязно, тихо, как молитву, которой не слышит никто. Осколки зеркал окружали её сверкающим ковром, и в каждом она видела только одно: своё лицо, искажённое страхом. Лицо, которое она боялась увидеть с пяти лет.

— Дженни! — Артур рванулся к ней, но его перехватила тень — обвила ноги, дёрнула, и он упал, ударившись подбородком о доски. Вкус крови заполнил рот — он прокусил губу, но не заметил боли. Кинжал выскользнул из руки и зазвенел по полу, покатившись к краю сцены. Он лежал там, в пыли, и его лезвие тускло отражало свет люстры.

И тогда Макс закричал.

Это был не крик страха. Это был крик ярости — чистой, незамутнённой, горячей, как лава, которая вырывается из жерла вулкана и сметает всё на своём пути. Артур, лёжа на досках, повернул голову и увидел, как Макс бросается вперёд. Не к Дженни. К Рейчел.

Он бежал через сцену, перепрыгивая через осколки, и его лицо было искажено такой ненавистью, какой Артур никогда у него не видел. Нож блеснул в его руке — тот самый, который он точил ночами, который носил с собой всегда, который стал частью его самого. Лезвие поймало свет люстры и зажглось холодной звездой.

Рейчел повернулась к нему. Она всё ещё улыбалась — но теперь улыбка была другой. Жестокой. Предвкушающей. Она вскинула дробовик, и её палец уже ложился на спуск.

Макс оказался быстрее.

Он ударил снизу, не целясь — просто вложив в этот удар всю свою боль, всю свою ярость, всё, что копилось в нём с Брукфилда, с особняка, с цирка, с той минуты, когда он впервые понял, что мир полон монстров в человеческом обличье. Нож вошёл в бедро Рейчел — глубоко, по самую рукоять, и лезвие пропороло мышцы, коснувшись кости с влажным, хрустящим звуком.

Она вскрикнула. Не закричала — именно вскрикнула, коротко и сдавленно, как человек, которого ударили током. Дробовик выпал из её рук и загрохотал по доскам, отскочив в сторону. Кровь — настоящая, не свиная — хлынула по её брюкам, и Рейчел, пошатнувшись, схватилась за портьеру, пытаясь удержаться на ногах. Она не падала. Она смотрела на Макса с изумлением и болью — и всё ещё улыбалась, криво, сквозь стиснутые зубы.

— Щенок, — выдохнула она.

Макс стоял над ней. Его рука, сжимавшая нож, была в крови по локоть. Он тяжело дышал, и его глаза — всегда настороженные, всегда оценивающие — теперь были пусты. Не от ужаса. От осознания. От того, что он сделал то, чего боялся всю ночь. Он посмотрел на свои руки. На кровь, которая капала с пальцев и оставляла тёмные пятна на досках. На нож, который вошёл в живую плоть. На лицо Рейчел, искажённое болью. И его собственное лицо побелело.

— Я... — начал он и осёкся. Голос дрогнул, сорвался на хрип.

Артур видел, как дрогнули его плечи. Как опустился нож, и лезвие застыло в воздухе, словно само не знало, что делать дальше. Как Макс отступил на шаг, не отводя взгляда от своих окровавленных рук.

— Я сделал это, — сказал он тихо. — Я... я не...

Он не договорил. Его голос сорвался, и он замолчал, глядя на кровь, которая уже начала сворачиваться на его коже.

Артур хотел крикнуть ему — что-нибудь, хоть слово, хоть его имя, — но не успел. Рейчел, всё ещё стоявшая у портьеры, подняла голову. Её улыбка стала шире, несмотря на боль, которая должна была быть невыносимой. Она смотрела на Макса с торжеством.

— Поздно, щенок, — прошептала она.

И тени, которые до этого ждали, набросились.

Артур увидел, как Макс исчез в чёрном вихре — не упал, а именно исчез, поглощённый маслянистой тьмой, которая сомкнулась вокруг него, как вода смыкается над утопающим. Увидел, как Саша, вырвавшаяся откуда-то из-под опрокинутых кресел, бросилась к нему с пистолетом — она подобрала его, когда тени отвлеклись, и теперь сжимала так, что побелели костяшки. Увидел, как Дженни, всё ещё на коленях, поднимает голову и пытается встать, но не может — её силы ушли вместе со щитом, и ноги подгибаются под ней, как у новорождённого жеребёнка. Увидел, как Маэстро в центре сцены медленно поворачивается к Артуру, и его чёрные глаза сияют торжеством.

— Ты видишь, Волкер? — произнёс он. Его голос был тихим, почти интимным, как шёпот на ухо. — Ты видишь, что бывает с теми, кто доверяет не тем людям? Ты отдал мне свою подругу, когда рассказал ей о страхе перед зеркалами. Ты отдал мне свою команду, когда впустил её в наше логово. Ты сам зарядил пистолет, из которого она выстрелила.

Артур лежал на досках, глядя в чёрные глаза Маэстро. Кинжал был в метре от его руки — но он не мог дотянуться. Тени держали его за ноги, за руки, за плечи, вжимая в дерево с такой силой, что доски трещали под ним. И даже если бы мог — что бы это изменило? Щит Дженни пал. Макс исчез в тенях. Саша где-то там, в хаосе зала, отбивается от тварей, которые лезут из всех углов. Лиза — он не знал, где Лиза. Последний раз он видел её, когда она уходила в зеркальное фойе с мелком в руке, и это было, казалось, целую вечность назад.

— Ты проиграл, — сказал Маэстро. — Но я даю тебе шанс. Встань. Подними свой жалкий нож. И, может быть, я оставлю тебе что-нибудь. Какое-нибудь маленькое воспоминание.

Артур смотрел на него. В голове звенела пустота — та, которую оставило лицо отца. Он больше не помнил, как отец улыбался. Он не помнил, как отец читал ему «Остров сокровищ». Он не помнил почти ничего. Но он помнил одно: он — Волкер. И Волкеры не сдаются. Он пошевелил пальцами. Кинжал был близко. Очень близко. Ещё немного — и он сможет до него дотянуться. Он сжал зубы, напряг все мышцы, пытаясь вырваться из хватки теней. Они держали крепко, но он чувствовал, как их хватка ослабевает — может, от усталости, может, от того, что Маэстро был сосредоточен на нём, а не на них.

Где-то за спиной Маэстро, на балконе, он увидел движение. Тень мелькнула за спиной Сесилии — и Артур узнал этот силуэт. Изабель. Она всё-таки пробралась в зал, пробралась на балкон, и в её руке что-то блеснуло — маленький предмет, который она сжимала в кулаке.

Артур не знал, что она задумала. Но он знал, что у него есть только один шанс. И он взял его.

Он рванулся вперёд, вырываясь из теней, и его пальцы сомкнулись на рукояти кинжала. Металл был горячим — почти обжигающим, и пульсировал в такт сердцу, как будто внутри него билась вторая жизнь. Он вскочил на ноги, сжимая клинок обеими руками, и его лицо было перекошено от напряжения.

Маэстро обернулся. Его человеческая маска истончилась до прозрачности, и сквозь неё проступало то, чем он был на самом деле: клубящаяся масса теней, спрессованных в форму, сотни лиц, вращающихся вокруг пустоты, как планеты вокруг чёрной дыры. Он смотрел на Артура с удивлением — впервые за всё время.

— Ты ещё не понял? — сказал Артур. — Я не проиграл. Я просто ждал своего хода.

И он вонзил кинжал в пол. Не в Маэстро — в доски, между ног демона, туда, где заканчивалась белая линия, которую Лиза начертила, когда ползла к нему. Лезвие вошло в дерево с глухим стуком, и на секунду ничего не произошло. Только тишина. Только дыхание Лизы — частое, поверхностное, где-то на краю сцены. Только гул теней, которые всё ещё кружили по залу.

А потом из пола ударил свет.

Он был белым — ослепительно, невыносимо белым, как тысяча ламп, вспыхнувших одновременно. Он шёл из трещин в досках, из конца Лизиной линии, из кинжала, который теперь сиял, как звезда. И в этом свете были лица. Сотни лиц. Те, что Маэстро запер в своих портретах. Те, что он выпил за десятилетия. Те, что остались в галерее, в зеркалах, в тенях. Они вырывались из пола, как птицы из клетки, и их выражение больше не было застывшим. Они улыбались. Они плакали. Они кричали — но теперь это был крик освобождения, а не боли. Артур увидел среди них Джулиана Фэрфакса. Его лицо больше не было пустым — по щеке текла слеза, та самая, что была на портрете, но теперь она была настоящей, влажной и тёплой. Он увидел миссис Эллиот, бывшую приму театра, которая прижимала к груди ребёнка — и ребёнок смеялся, его голос звенел, как колокольчик. Он увидел Кристиана — не серую статую, а мальчика, которым тот когда-то был, и его лицо было растерянным, но живым, и на его щеках горел румянец.

Свет расширялся. Он ударил в Маэстро.

Тот закричал. Впервые за всё время — по-настоящему закричал, и крик этот не был человеческим. Это был звук разрываемой ткани, скрежет металла, вой ветра в пустоте — такой пронзительный, что Артур на секунду оглох, и перед глазами поплыли красные круги. Его форма распадалась — слои теней отслаивались, как кожа, лица, из которых он состоял, вырывались из него и улетали в белый свет. Он цеплялся за воздух, за доски, за собственную палочку, которая превратилась в пыль в его пальцах. Но свет выдирал его по кускам.

— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! — ревел он. — Я — ПАМЯТЬ! Я — ВЕЧНОСТЬ! Я — ИСКУССТВО!

— Ты — вор, — сказал Артур. Голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — И ты пуст.

Свет поглотил Маэстро. На секунду зал наполнился таким сиянием, что Артур зажмурился, чувствуя, как жар касается век. А когда он открыл глаза, всё было кончено.

Тени исчезли. Зеркала, которые ещё висели на стенах, отражали только пустой зал — без чудовищ, без иллюзий, без тех лиц, что смотрели из глубины. Люстра под потолком перестала раскачиваться, и её свет теперь был обычным, электрическим, тусклым — как в любом старом театре после закрытия. Воздух, ещё минуту назад пропитанный сладковатой гнилью, стал чистым — пахло только пылью, кровью и старым деревом. Свежий сквозняк с распахнутой двери выдувал остатки страха.

Маэстро не было. Только на том месте, где он стоял, остался лежать осколок кинжала — один из трёх, на которые разлетелся клинок, когда Артур вонзил его в пол. Два других упали рядом, и от них ещё поднимался лёгкий дымок, как от потушенной свечи. Ткань занавеса, которую он касался в последний момент, обуглилась по краям.

Лиза лежала на досках в двух метрах от него, прижимая к груди сломанную руку. Её глаза были открыты, но взгляд был мутным — она теряла сознание. Артур бросился к ней, упал на колени рядом, и в ушах всё ещё звенело от крика Маэстро. Он боялся трогать её, боялся причинить ещё больше боли, но она почувствовала его. Её левая рука — та, что держала мел до последнего, та, которой она чертила линию, — слабо пошевелилась и нашла его пальцы.

— Получилось? — прошептала она. Голос был тихим, как шёпот ветра.

— Получилось.

— Я нарисовала... линию. Кривую. Неровную.

— Это была лучшая линия в моей жизни.

Она слабо улыбнулась. А потом её глаза закрылись, и рука обмякла, выскользнув из его пальцев.

— Лиза! — Он встряхнул её, но она не отвечала. Она дышала — часто, поверхностно, — но была без сознания. Кровь всё ещё текла из её руки, и лужа под ней росла, растекаясь по доскам тёмным пятном. Он прижал ладонь к её плечу, пытаясь остановить кровь, и почувствовал, как тепло вытекает вместе с жизнью.

— Саша! — заорал он, не узнавая собственного голоса. — Помоги!

Саша возникла из-за опрокинутых кресел — израненная, с разбитой губой, но на ногах. Она несла на плече Макса, который был бледен, но жив, и его глаза были открыты, хотя взгляд был пустым. Увидев Лизу, она рванулась к ней, сорвала с себя ремень, наложила жгут выше локтя — быстро, умело, как учили на базе, затягивая кожу так, что побелели пальцы.

— Нужно в больницу, — сказала она. — Сейчас.

— Дженни? — спросил Артур.

— Здесь, — раздался слабый голос. Дженни сидела на коленях у края сцены, прижимая перебинтованную руку к груди. Она была бледна до синевы, но её глаза были ясными — в них больше не было страха. — Я в порядке. Почти.

— Изабель?

— Здесь, — отозвалась та. Она спускалась с балкона, и её лицо было заплаканным, но спокойным. Сесилии за её спиной не было — только порванный бархатный канат и опрокинутый бокал, из которого на пол вытекло шампанское.

Артур оглядел зал. Зрители — кто выжил, кто не успел убежать, — лежали без сознания между рядами. Они были живы. Они дышали. Но их лица были пусты — как у Джулиана до того, как свет освободил его. Маэстро, умирая, забрал с собой что-то из них. Или, может, они просто отключились от шока. Артур не знал. Он знал только то, что Лизе нужна помощь.

Он посмотрел на осколки кинжала. Три куска металла на досках сцены. Один — тот, в который вошёл Маэстро, — всё ещё слабо светился, пульсируя в такт его собственному сердцу. Два других были тёмными, холодными, как обычная сталь. Он собрал их, завернул в носовой платок, который дала Клэр ещё вечером, и сунул в карман куртки. Ткань сразу пропиталась влагой. Металл был холодным. Как будто ничего не случилось.

— Уходим, — сказал он. — Через подвал. Быстро.

Они двинулись к выходу — пятеро подростков и одна охотница, несущие на себе раненых и осколки древнего оружия. Артур нёс Лизу на руках, чувствуя, как её дыхание касается его шеи, и каждый выдох был для него важнее, чем любой план. Саша тащила Макса, который уже начал приходить в себя и пытался идти сам, но его ноги подкашивались. Дженни шла, опираясь на Изабель, и её лицо было сосредоточенным, как у человека, который не позволяет себе упасть. За их спинами опустел зал театра «Палас», в котором больше не было Маэстро. Только пыль, битое стекло и тишина, которая ждала утра.

Вдалеке уже слышались сирены. Кто-то вызвал полицию. Или пожарных. Или скорую. Чикаго просыпался и не знал, что здесь произошло.

Они спустились в угольный подвал. Макс, идя на костылях из обломков декораций, нес на плече Рейчел — ту самую, в которую всадил нож. Она была в сознании, но не сопротивлялась. Её глаза были закрыты, и она что-то бормотала — то ли молитву, то ли бред. Макс двигался тяжело, но уверенно, и на его лице застыло выражение мрачной решимости. Он не смотрел на неё. Он смотрел вперёд.

Угольный ход был таким же тесным, как и несколько часов назад. Пахло угольной пылью, сыростью и кровью. Артур полз, упираясь коленями в острые камни, и чувствовал, как каждый сантиметр отдаётся в его разбитой ладони. Но боль была далёкой. Неважной. Он держал Лизу и чувствовал, как её дыхание становится ровнее. Она дышала. Она была жива. Это было всё.

Они выбрались на улицу через полчаса. Моросил дождь. Небо было серым, как бетон, и где-то далеко выли сирены. Звук приближался, накатывал волнами, и в сыром воздухе пахло гарью и озоном. Артур подставил лицо под капли и закрыл глаза. Вода была холодной. Она смывала кровь, пыль, остатки меловой линии, которую Лиза чертила левой рукой.

Они поймали такси и поехали в квартиру Клэр. Всю дорогу Артур молчал. Сжимал в кармане три осколка кинжала и слушал, как тикают часы на приборной панели. Тик-так. Тик-так. Как будто время ещё имело значение.

В квартире их встретила Клэр. Она не задавала вопросов — только отвела Макса с Рейчел в ванную, достала аптечку, начала обрабатывать раны. Артур сел на пол у стены, прислонился спиной к обоям и уставился в одну точку. Дженни опустилась рядом, положила голову ему на плечо. Они не говорили.

Через час пришли врачи «Круга». Двое мужчин в штатском, с чемоданчиками, полными медикаментов. Они осмотрели Лизу — она была без сознания, её рука висела плетью, и даже сквозь шину было видно, как неестественно выгнута кость. Один из врачей покачал головой, но ничего не сказал. Наложил новую шину, переложил её на носилки.

— В частную клинику, — сказал он Саше. — За городом. Там ей сделают операцию.

Саша кивнула. Посмотрела на Артура.

— Ты едешь?

Он покачал головой.

— Нужен здесь.

— Ты нужен там.

— Лиза без сознания. Она не узнает, есть я рядом или нет. А здесь... — он запнулся. — Здесь осколки кинжала. Допрос Рейчел. И Дженни. Ей тоже нужна помощь.

Саша не стала спорить. Она ушла с врачами, и дверь закрылась. Артур остался сидеть на полу, глядя на пустой диван, где ещё минуту назад лежала его сестра. В правой руке он сжимал осколок кинжала — тёплый, мерцающий в глубине. В голове была пустота.

Изабель проснулась через час. Она сидела на кухне с кружкой чая и смотрела на свои руки. Пальцы всё ещё были расцарапаны, но она перестала их грызть. Она смотрела на них, как на что-то чужое, и молчала.

Дженни сидела за столом, перечитывая последние страницы дневника Марты, который они нашли в библиотеке. Страницы были пожелтевшими, хрупкими, и она переворачивала их с осторожностью, как будто боялась рассыпать прах.

— Кейн, — сказала она тихо. — Он был Хранителем. Лучшим. Но Спящий коснулся его.

— Марта писала об этом? — спросил Артур, не поднимая головы.

— Да. Она считала, что его можно спасти. Что если уничтожить Спящего, Кейн вернётся. Что он не предатель, а жертва.

— А если она ошибалась?

— Тогда мы погибнем. — Дженни закрыла дневник. — Но мы всё равно поедем в Лондон. Потому что Спящий проснётся. И тогда никто не выживет.

Артур поднял голову. В его глазах была усталость, глубокая, как колодец, но в них горел огонь. Тот самый, который он думал, что потерял вместе с лицом отца.

— Значит, Лондон, — сказал он. — Когда?

— Как только Лиза сможет лететь.

— А если она не сможет?

— Тогда мы найдём другой способ. — Дженни посмотрела на него, и в её взгляде была та же сталь, что и в голосе. — Мы не оставим её.

Артур кивнул. Он посмотрел на свои руки — забинтованные, грязные, с запёкшейся кровью. Он сжал их в кулак и почувствовал, как осколок кинжала в кармане нагревается в такт его пульсу.

Изабель подошла к столу, поставила чашку.

— Я с вами, — сказала она.

— Зачем? — спросила Дженни.

— Потому что вы спасли моего отца. Потому что я Брукс. Как и ты. — Она помолчала. — Потому что больше не хочу бояться.

Дженни посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула.

— Добро пожаловать в Сеть.

Макс вышел из ванной. Его руки были чистыми, но он всё ещё смотрел на них, как на чужие. Он сел на подоконник и уставился в окно. Нож лежал рядом — на подоконнике, лезвием к стеклу.

— Она жива, — сказал он. — Рейчел. Я не добил.

— Хорошо, — сказал Артур. — Она нам нужна. Чтобы узнать, что знает Кейн.

— Она ничего не скажет.

— Скажет. Мы заставим.

Макс ничего не ответил. Он просто смотрел на свои руки.

Ночь опустилась на Чикаго тихо, без дождя, без сирен. Город, ещё вчера бывший ареной битвы, теперь казался почти мирным. В квартире горел тусклый свет. Клэр спала на диване, Изабель — рядом, свернувшись под одним пледом. Дженни сидела за столом, переписывая что-то из дневника Марты в свой блокнот. Артур стоял у двери, сжимая в кармане осколок кинжала. Тёплый. Пульсирующий. В нём был заперт Маэстро — или то, что от него осталось. И где-то в этом тепле, может быть, таились ответы, которых они ещё не нашли. Он закрыл глаза. Под веками плыли образы: белая линия на досках сцены, кривая, дрожащая, но неразрывная. Лицо сестры, искажённое болью, но полное решимости. Кровь Дженни, горящая на софитах, как жидкий огонь. И тени — тени, которые отступали.

«Я не помню лица отца, — подумал он. — Но я помню это. Я помню всё».

И этого пока хватало.

Завтра они увидят Лизу. Через неделю сядут в самолёт до Лондона. Там их ждал Кейн — человек, который, возможно, не был предателем. Там их ждал Спящий — древний ужас, о котором они почти ничего не знали. Там их ждала новая битва.

Но пока — пока они были здесь. Вместе. Живые. И это было больше, чем он мог просить.

Артур открыл глаза и посмотрел на комнату. На спящих друзей. На сестру, которая была в клинике, но которая дышала. На осколок кинжала в своей руке. Он сунул его в карман и вышел на кухню, заварить чай. Завтра будет новый день. И они будут к нему готовы.