ГЛАВА 8.
7 октября 1986 года. Нью-Йорк. Порт-Аторити. Вечер.
Эмма вышла из автобуса последней.
Она задержалась в проходе нарочно — дала остальным высыпаться наружу, вдохнуть чужого воздуха, осмотреться, а сама возилась с лямкой рюкзака, перетягивала ремешок, который и так сидел плотно. Просто тянула время. Ей требовалось подготовиться — собрать мысли в кулак, притушить ту дрожь, что поднималась откуда-то из живота. Ладони вспотели ещё в салоне, и она вытерла их о джинсы, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу. Пальцы всё ещё пахли ржавчиной из Детройта — въелось, не отмыть.
Нью-Йорк не походил ни на Брукфилд, ни на Детройт, ни на сонный Кливленд. Он гудел. Гул этот шёл отовсюду сразу — от машин, которые ревели в пробках, от подземки, которая ухала где-то под ногами, от толпы, от неона, уже загоравшегося над крышами, хотя солнце только начало оседать за Гудзон. Гул пробирался в грудную клетку и вибрировал там, как бас-гитара, которую перегрузили. У Эммы заложило уши, и она потрясла головой, чтобы их прочистить.
— Оглохнуть можно, — бросила она, спускаясь по железным ступенькам на асфальт. Подошвы кроссовок чавкнули в какой-то луже — то ли вода, то ли что похуже.
— Это ты ещё на Таймс-сквер не была, — усмехнулся Макс. Он уже стоял в стороне, привалившись к ржавому ограждению, и выглядел паршиво: глаза красные, волосы всклокочены, а руку он держал в кармане, где лежал нож. От него всё ещё пахло автобусным сиденьем и усталостью — запах, который въедается в кожу за долгую дорогу.
— Мы туда не пойдём, — отрезал Артур.
— Пойдём, если цирк рядом.
— Цирк в Бруклине. Другой конец города.
— Значит, увидим его завтра.
Они постояли немного, переваривая пространство. Порт-Аторити был огромным, грязным, и вонял он бензином, мочой и жареным луком — запахи смешивались в такой коктейль, что от него першило в горле. Стены серые, в потеках, кое-где заклеенные афишами с облезлыми краями, на которых уже нельзя было разобрать ни названий, ни дат. Люди текли сплошным потоком: бизнесмены с портфелями, матери с орущими детьми, подростки с бумбоксами на плечах, бомжи, толкающие тележки с горой тряпья. Никто ни на кого не смотрел. Никто не останавливался. Каждый шёл в своём направлении с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь.
— Детройт хотя бы замечал нас, — сказала Дженни, щурясь от яркого света. — Здесь мы просто... пятна.
— Здесь все пятна, — Эмма вытащила из кармана мятую пачку сигарет, повертела в пальцах. Пачка хрустнула, и табак высыпался на ладонь. Курить хотелось до зубного скрежета, но она смяла её и сунула обратно. Сейчас нужна ясная голова. Вместо сигареты она сжала в кулаке свой жетон — старый, медный, с выцветшим гербом города, который она носила на шее с тех пор, как отец ушёл из дома.
— Где хостел? — спросил Макс, переминаясь с ноги на ногу.
Артур выудил из рюкзака карту, которую им дала Клэр — потёртую, сложенную вчетверо, с пометками красной ручкой. Кончик её был обкусан, и на сгибах бумага почти протёрлась до дыр.
— Два квартала пешком. Гранд-стрит.
— Тогда идём.
Они двинулись к выходу. У самых дверей стоял коп — молодой, с усами, в тёмно-синей форме, и лениво провожал глазами прохожих. Его взгляд скользнул по Лизе, задержался на Дженни, потом на Эмме, и он отвернулся. Слишком быстро. Слишком равнодушно.
— Люди в форме, — прошептал Макс.
— Я помню, — сказал Артур.
Эмма тоже помнила. Конверт с фото кузнеца и записка: «НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЛЮДЯМ В ФОРМЕ». Относилось ли это к нью-йоркским копам? Проверять не хотелось. Она невольно коснулась своего запястья с красной ниткой — та была холодной, как и весь этот город, но под пальцами чувствовалась тонкая пульсация.
Они вышли на улицу.
Нью-Йорк ударил в лицо.
Даже не светом — звуком. Гудки такси, крики уличных торговцев, музыка из открытых дверей баров, шарканье сотен ног по асфальту. Запахи смешались в тошнотворный коктейль: жареные каштаны, бензин, гнилые овощи из мусорных баков, чей-то приторный парфюм. У Эммы закружилась голова. Она принялась считать шаги — раз, два, три, — это помогало не отвлекаться, держать себя в руках. С каждым шагом воздух становился плотнее, и дышать было трудно, как будто город втягивал её в себя, обволакивал со всех сторон.
— Ты как? — Лиза догнала её и пошла рядом, почти вплотную.
— Нормально.
— Врёшь.
— Привыкай.
Лиза не обиделась. Она вообще редко обижалась — просто кивала и принимала то, что ей говорили. Это и бесило Эмму, и восхищало. Лиза достала на ходу блокнот и принялась что-то чиркать, поглядывая на верхние этажи домов, на линии крыш, на тени, которые падали от карнизов. Её карандаш двигался быстро, почти механически, фиксируя то, что она видела, чтобы потом не забыть.
Они свернули на Гранд-стрит. Здесь стало тише — не как в Брукфилде, но хотя бы можно было расслышать собственные мысли. Хостел оказался четырёхэтажным зданием с облезлым фасадом и мигающей вывеской: «GRAND HOTEL — ROOMS BY NIGHT OR WEEK». Буква «G» в слове «NIGHT» не горела, и получалось «NIHT» — бессмысленное слово, похожее на имя древнего бога или заклинание, которое забыли произнести правильно.
У входа, привалившись спиной к грязной стене, сидел бомж. Старый, с седой, свалявшейся бородой, в рваном пальто, накинутом поверх нескольких свитеров, которые, казалось, никогда не снимали. Он держал картонный стаканчик с мелочью и раскачивался вперёд-назад — мерно, как маятник. От него разило кислятиной и немытым телом, и ещё чем-то сладковатым, почти приторным, что Эмма уже научилась узнавать.
Когда группа проходила мимо, бомж прошелестел:
— Кукловод... Кукловод смотрит.
Эмма замерла на месте. Её подошвы приклеились к асфальту, и она почувствовала, как холодок пробежал по спине, от затылка до копчика.
— Что вы сказали?
— Кукловод смотрит. — Бомж не поднял головы, только качнулся сильнее. — Дёргает за нитки. Все танцуют, никто не хочет. Но танцуют.
— Какие нитки?
Он поднял руку. На его запястье, грязном, в язвах и струпьях, болталась тонкая красная нитка. Завязанная бантиком.
У Эммы перехватило дыхание. Она почувствовала, как её собственная нитка на руке стала тёплой — отчётливо, словно кто-то приложил к коже нагретый камешек, который медленно отдавал своё тепло.
— Откуда у вас это?
— Кукловод дал. Всем дал. Ты тоже танцуешь, девочка. Просто ещё не знаешь. — Он засмеялся — сухо, скрипуче, как несмазанная дверь, которую открывают впервые за много лет.
— Идём. — Артур потянул её за рукав.
Эмма не двинулась.
— Кто такой Кукловод?
Бомж перестал смеяться. Медленно поднял голову. Глаза у него были разного цвета — один карий, другой голубой. Как у Джека. Та же гетерохромия, та же глубина, которая пугала до дрожи.
— Тот, кто дёргает. Не клоун. Не тень. Не дирижёр. Тот, кто за ними. Тот, кто ПЕРВЫЙ.
— Где он?
— Везде. Нигде. Спит. — Бомж прижал грязный палец к губам, отчего на потрескавшейся коже остался тёмный след. — Тсс. Не буди.
Он опустил голову и снова закачался, как сломанная игрушка, у которой кончился завод.
Эмма почувствовала, как на её плечо легла рука. Дженни. Ладонь была холодной, но хватка крепкой.
— Пойдём. Он больше не скажет.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он уже сказал всё, что мог. Остальное — бред.
— Бред здесь — единственная правда, — пробормотал Макс, и его голос прозвучал глухо из-под воротника, которым он прикрыл рот от ветра.
Они вошли в холл хостела.
Внутри пахло сыростью, дешёвым чистящим средством и застарелым потом. Пол — линолеум с вытертым рисунком, под которым угадывались доски, стены — жёлтые, в подтёках, с облупившейся краской у плинтусов. Стойка регистрации была деревянной, старой, с допотопным телефоном и ключами на крючках. Где-то наверху играло радио — приглушённо, сквозь шум воды в трубах, и мелодия была старой, джазовой, с хриплым саксофоном.
За стойкой сидел портье — худой, с залысиной и тонкими, бескровными губами. Он листал журнал, облизывая палец перед каждой страницей, и делал это медленно, с какой-то болезненной тщательностью. Даже не поднял головы, пока Артур не кашлянул.
— Нам нужны две комнаты.
Портье поднял глаза. Медленно осмотрел группу — пять подростков, рюкзаки, усталые, серые лица, красные нитки на запястьях. Хмыкнул.
— Две комнаты — сорок долларов за ночь. Деньги вперёд.
Артур полез в бумажник. Деньги, которые Эмма копила всё лето, подходили к концу — купюры были мятыми, потёртыми, и он пересчитал их дважды, чтобы убедиться, что хватает. Отсчитал, положил на стойку. Портье сгрёб их в ящик, звякнув монетами, и выдал два ключа с деревянными брелоками — цифры «307» и «308» были вырезаны ножом и залиты чёрной краской, которая уже начала выцветать.
— Третий этаж. Туалет в конце коридора. После десяти не шуметь.
— Мы будем тихими, — пообещала Лиза.
— Все так говорят. — Портье помолчал, потом добавил совсем буднично: — И ещё. Не выходите после полуночи.
— Почему? — Эмма подалась вперёд, опершись руками о стойку.
— Потому что в этом районе по ночам находят людей. Без лиц.
— Без лиц? — переспросил Макс, и его пальцы сами сжались в кулаки.
— Как яйцо. Чисто. Гладко. — Портье произнёс это таким тоном, каким говорят о погоде, о том, что дождь будет завтра. — Полиция говорит — банда. Но банды оставляют кровь. А здесь — ни капли. Просто люди засыпают с лицами, а просыпаются без.
— И часто? — Дженни прищурилась.
— Раз в месяц. Иногда чаще. Не советую проверять.
Он снова уткнулся в журнал, и страница, перевёрнутая влажным пальцем, шлёпнула по столу.
Эмма переглянулась с Артуром. Тот кивнул — обсудим позже, в номере, за закрытой дверью, когда не будет чужих ушей.
Они поднялись по скрипучей лестнице. Ступени были вытерты тысячами ног до впадин, и в некоторых местах дерево просело на пару сантиметров. Перила шатались, и от них пахло полировкой, которой их пытались освежить много лет назад. Коридор третьего этажа оказался узким, с тусклой лампочкой под потолком и ковровой дорожкой, протёртой до дыр, сквозь которые проглядывали половицы. Пахло пылью и сырой штукатуркой, а где-то в конце коридора капал кран — монотонно, как метроном.
Две комнаты рядом — 307 и 308. Артур отпер первую, заглянул внутрь.
— Ну... не «Ритц».
— Мы и не в «Ритце», — сказала Эмма, протискиваясь следом.
Комнаты были маленькими, с железными кроватями, тонкими матрацами и окнами, выходящими на глухую кирпичную стену, в которой чернели влажные пятна. На тумбочках — лампы без абажуров, в углу — умывальник с ржавым краном, из которого капала вода, оставляя на эмали бурый след. Обои местами отклеились, открывая серую штукатурку с прожилками плесени. Эмма провела пальцем по подоконнику — осталась тонкая полоса сажи, словно кто-то много лет назад зажигал здесь свечи.
— Лучше, чем в Детройте, — сказал Макс, заходя следом и оглядывая обстановку. — Там хотя бы кровати не скрипели.
— Здесь скрипят, — Дженни надавила на матрас, и тот отозвался жалобным скрежетом пружин, которые, казалось, помнили каждого, кто на них спал.
— Ну... почти.
Эмма бросила рюкзак на кровать у окна, села, стащила куртку. Тело ныло после четырнадцати часов в автобусе — спина затекла, ноги гудели, а в висках пульсировала тупая боль, которая отдавала в глаза. Она хотела спать, есть, курить — в любом порядке. Но сначала — разговор. Красная нитка на запястье всё ещё была тёплой.
Артур закрыл дверь, запер на задвижку. Металл лязгнул, и звук этот прозвучал в тишине как приговор.
— Люди без лиц. Как в Детройте. Как на фабрике.
— Это не Пустота. — Дженни села на край кровати, принялась распускать бинт на ладони, чтобы проверить рану. Бинт был грязным, и она отматывала его медленно, чтобы не задеть запёкшуюся кровь. — Пустота запечатана. Часы у нас.
— Значит, здесь другой.
— Маэстро? — Лиза подняла глаза от блокнота, который уже снова был у неё в руках. — Он в Чикаго.
— Может быть, и здесь тоже. Или что-то новое.
— Или старое, — сказал Макс и потёр переносицу. — Очень старое.
Эмма молчала. Она смотрела на красную нитку на своём запястье. Та была тёплой — не горячей, но ощутимо тёплой, как кожа только что выключенного утюга, ещё хранящая жар. Предупреждала. Она провела по ней большим пальцем, и нитка пульсировала в такт её сердцу.
— Бомж говорил о Кукловоде, — произнесла она наконец. — «Тот, кто за ними. Тот, кто первый. Спит». Это не Маэстро. Это что-то... больше.
— Что-то, чем нас не пугали, — добавила Дженни, морщась, когда бинт потянул за краешек раны, и на нём проступило красное пятно.
— Может, пугали, но мы не слушали. Элиас упоминал Спящего.
— Спящий — миф. Даже в «Круге» многие не верят.
— После того, что мы видели, — Артур присел на корточки перед рюкзаком, проверяя, на месте ли часы с Пустотой, и его пальцы коснулись холодного металла через ткань, — я верю во всё.
Эмма встала, подошла к окну. За стеклом — кирпичная стена, мокрая, в подтёках, с ржавой пожарной лестницей, которая вела в никуда. Где-то далеко взвыла сирена, но звук быстро утонул в общем шуме города. Здесь, в колодце двора, было тихо. Слишком тихо. Стекло холодило лоб, и она чувствовала, как холод проникает в кожу, в кости, в самую глубину.
— Мы не можем останавливаться. Завтра цирк. Нужно найти кинжал. Всё остальное — потом.
— А если Кукловод реален? — Лиза перестала рисовать и подняла голову. Её карандаш застыл над бумагой, и на ней осталась незаконченная линия.
— Тогда мы будем иметь дело и с ним. Но сначала — кинжал.
Артур кивнул.
— Разумно.
— Я всегда разумна. — Эмма отвернулась от окна. — Поэтому и курю.
Никто не засмеялся. Только Макс тихонько фыркнул, но звук вышел сухим, без тепла.
Они распределили комнаты: девушки — в 307, парни — в 308. Макс перед уходом проверил замок в их двери, покачал головой, подпёр ручку стулом — ножки протестующе скрипнули по полу, оставляя на линолеуме царапины.
— Если что — кричите.
— Если что — мы не будем кричать. — Эмма встретила его взгляд. — Мы будем драться.
Макс усмехнулся — коротко, без веселья, — и вышел. Дверь за ним закрылась, и задвижка лязгнула.
Девушки остались одни. Дженни села на кровать, стянула ботинки, принялась растирать ступни — на пятках вздулись водяные мозоли, и она морщилась при каждом прикосновении. Лиза устроилась по-турецки на своей койке, раскрыла блокнот и сразу начала рисовать бомжа у входа: его разноглазое лицо, грязное пальто, красную нитку на запястье. Грифель скрипел, и звук этот был сейчас почти убаюкивающим, как шум дождя за окном.
— Ты веришь ему? — спросила она, не поднимая головы.
— Не знаю. — Эмма стянула свитер через голову, бросила в ноги. — Но он знал про нитки. А про нитки знают Пожиратели.
— Или те, кого они коснулись.
— Или те, кто за ними следит.
Она легла на кровать, не раздеваясь, только скинула кроссовки. Тело вдавилось в продавленный матрас, и пружины скрипнули под её весом. Закрыла глаза. Под веками всё ещё горел неон — красный, синий, жёлтый. Буквы, которых она не читала. Лица, которых не знала. Город, который не спал и не давал спать другим.
— Эмма, — позвала Лиза.
— М?
— Ты помнишь лицо своей матери?
Эмма открыла глаза. Тишина набухла, заполнила комнату, и слышно стало, как капает кран в умывальнике.
— Помню. А ты?
— Сейчас — да. Но я боюсь, что однажды перестану.
— Мы все боимся.
Лиза кивнула, продолжая рисовать. Эмма слушала шорох карандаша, как колыбельную, и этот звук был единственным, что удерживало её в реальности.
Через полчаса она всё-таки встала. Половицы под босыми ногами были холодными, и холод этот поднимался от ступней выше, по ногам, до самого живота.
— Я выйду на пару минут.
— Не надо. — Дженни говорила, не открывая глаз, но голос был предостерегающим, как у человека, который чувствует опасность даже сквозь сон. — Сейчас ночь.
— Я не за сигаретами. Я проверю периметр.
— Какой периметр?
— Тот, о котором говорил мужик в автобусе.
Она накинула куртку, сунула в карман маленький складной нож — подарок Макса после Детройта, с деревянной рукояткой, на которой были вырезаны какие-то знаки, — и вышла в коридор. Тишина давила на уши. Только половицы скрипнули где-то наверху, и вода в трубах загудела, переливаясь с глухим стоном.
Эмма спустилась в холл. Портье спал, положив голову на скрещенные руки, его журнал валялся на полу, раскрытый на странице с рекламой сигарет, где улыбалась женщина в белом платье. Она перешагнула через него и выскользнула на улицу.
Бомж всё ещё сидел у входа. Не спал — смотрел в небо, где меж туч проглядывали редкие, колючие звёзды, как булавки на бархате. От него всё так же пахло кислятиной, и ещё мокрой шерстью и чем-то сладковатым, что Эмма уже научилась не замечать.
— Ты вернулась, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты сказал про Кукловода. Что ты знаешь?
Бомж покачал головой, и его седые космы мазнули по воротнику, оставляя на нём тонкие светлые волоски.
— Ничего. Всё. Что можно знать о том, кто снится?
— Снится?
— Он спит. А когда спит — видит сны. И эти сны ходят по улицам. Смотрят. Ждут.
— Чего?
— Пробуждения.
Эмма помолчала. Ветер принёс запах гари — не то из метро, не то из мусорного бака, что стоял на углу и был переполнен до краёв.
— Как его остановить?
— Никак. Можно только не будить. — Бомж повернулся к ней. Разные глаза блеснули в свете уличного фонаря, и один зрачок был чуть больше другого. — Тот, кто ищет кинжал, должен знать: кинжал будит. Будит всё, что спит. Ты готова к этому, девочка?
У Эммы пересохло во рту. Она не ответила. Только сжала в кармане рукоятку ножа, чувствуя, как дерево нагревается от её ладони.
— Иди спать. Завтра будет долгий день.
Она развернулась и зашла в холл. Портье проснулся и моргал, глядя на неё мутными глазами, в которых ещё стояла дрёма.
— Ты выходила? — голос его был хриплым со сна, и он потёр горло.
— Нет. Показалось.
— Не ври. Я слышал дверь.
— Вам послышалось.
Эмма поднялась по лестнице, не оборачиваясь. Ступени скрипели под её ногами, и каждый скрип отдавался в груди.
В комнате Дженни уже спала, свернувшись калачиком под тонким одеялом, и её дыхание было ровным, почти детским. Лиза всё ещё рисовала — теперь в блокноте был законченный портрет бомжа, точный до мельчайших деталей. Даже грязь под ногтями, даже складки на пальто, даже нитка на запястье, завязанная в бантик.
— Я закончила, — Лиза показала рисунок.
Эмма взяла блокнот, поднесла ближе к лампе. На бумаге бомж выглядел почти нормальным — только глаза были обведены красным, а нитка на запястье горела, как раскалённая проволока, прочерченная жирным карандашом.
— Хорошо. Сохрани.
— Куда?
— В нашу коллекцию страхов.
Лиза слабо улыбнулась, закрыла блокнот и положила его под подушку.
Эмма легла на кровать и уставилась в потолок. Трещина шла из угла в угол, напоминая карту реки, которой не существовало, но которая текла где-то глубоко под землёй.
«Кукловод. Спящий. Тот, кто снится».
Она сжала красную нитку на запястье. Та была тёплой. Живой. И она пульсировала в такт её сердцу.
За стеной, в соседней комнате, Макс проверял нож под подушкой — лезвие тускло блеснуло в свете луны, пробивающемся сквозь щель в занавесках. Артур сидел на кровати и смотрел на часы с Пустотой. Они тикали, ровно, монотонно, отсчитывая время, которое ещё оставалось. Тик-так. Тик-так. Спокойно, как сердце спящего.
Нью-Йорк не спал. Где-то в темноте его улиц, в переплетении подземных тоннелей и обветшалых театров, прятался цирк Барнума. А в нём — кинжал.
Эмма закрыла глаза. Завтра они его найдут.
8 октября 1986 года. Нью-Йорк. Хостел на Гранд-стрит. Утро.
Лиза проснулась первой.
Будильника никто не заводил — она просто открыла глаза в сером утреннем свете, который сочился сквозь грязное окно, и сразу поняла, что сна больше не будет. Свет был вялым, пыльным, и в нём медленно кружились пылинки, как в старой комнате, которую давно не проветривали. Рядом на соседней кровати спала Эмма — отвернувшись лицом к стене, натянув одеяло до уха, и её дыхание было тихим, почти беззвучным. Дженни сидела на полу, скрестив ноги, и перечитывала дневник Марты — тот самый, что забрала из библиотеки Детройта, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами. Она подняла голову, когда Лиза пошевелилась, и закрыла дневник, проведя пальцем по корешку, где кожа потрескалась от времени.
— Выспалась?
— Нет. — Лиза села, потянулась. Позвонки хрустнули, и она поморщилась от боли в затёкшей шее. — Но это не важно.
Она взяла с тумбочки блокнот, пролистала до чистой страницы. Рисунок бомжа всё ещё лежал между страниц — разноглазый, с красной ниткой на запястье, и его глаза смотрели с бумаги куда-то вглубь. Лиза перевернула его. Сон, который ей приснился, — коридор из зеркал, и в каждом что-то двигалось не в такт её шагам, — она решила не рисовать. В нём не было линий, одни отражения, и этого хватало, чтобы захотелось встряхнуть головой. Вместо этого набросала лицо Эммы — спящей, с жетоном на шее, который та не снимала даже ночью. Лиза вывела каждую ресницу, стараясь передать, как ровно дышит подруга, как её пальцы сжимают край одеяла.
Через час в дверь постучали. Три раза, коротко. Как всегда, Артур.
— Мы готовы, — сказал он через дверь.
Лиза открыла. Артур стоял в коридоре, рюкзак на одном плече, под глазами залегли тени, а свитер был надет задом наперёд — он этого даже не заметил, и воротник торчал странным углом. Макс за его спиной проверял лезвие ножа — машинально, уже не глядя на металл, просто проводил большим пальцем вдоль кромки, чувствуя, как она острая. Поднял глаза.
— Портье передал пакет. Сказал, оставили ночью. Для нас.
— От кого? — Эмма, уже проснувшаяся, натягивала куртку. Молния заела, и она дёрнула её со злостью, но та не поддалась.
— Не назвался. Сказал — «для группы с красными нитками».
Артур протянул бумажный свёрток. Бумага была крафтовая, шершавая, пахла типографской краской и чем-то кислым, напоминающим уксус. Лиза взяла его, развернула на кровати. Внутри лежала карта Бруклина, сложенная вчетверо, с обведённым красным карандашом кварталом в промзоне у воды. Рядом — старый латунный ключ с зеленоватыми пятнами окиси по краям, такими толстыми, что они крошились под пальцами. На бородке — цифра «7», вырезанная глубоко, словно её не гравировали, а выжгли калёным железом. И ещё одна красная нитка, завязанная бантиком.
— Ещё одна. — Дженни взяла нитку, поднесла к свету. — И такая же грязная. Как у нас.
На нитке были тёмные пятна, и бантик выглядел затёртым, будто его носили много лет.
— Значит, цирк, — Макс разглядывал карту, водя пальцем по красной линии, которая вела к самому краю Бруклина, к пирсам. — Раньше мы его искали вслепую, а теперь у нас есть точный адрес.
— И ключ, — Артур взвесил его на ладони. — Кто-то очень хочет, чтобы мы туда попали.
— Или чтобы мы оттуда не вышли, — тихо сказала Эмма.
Никто не ответил. Лиза взяла ключ, провела пальцем по цифре «7». Металл был тёплым. Не нагретым — а именно тёплым, как будто его только что вынули из чьей-то ладони, и он ещё хранил тепло тела.
— Он тёплый, — сказала она.
Макс подошёл, потрогал, пожал плечами:
— Ерунда. Просто нагрелся в кармане у портье.
— У портье не было карманов, — всё так же тихо заметила Дженни. — На нём был вязаный жилет.
Они вышли из хостела через полчаса. Портье не поднял головы, только буркнул: «Возвращайтесь до темноты». Бомж у входа спал, свернувшись на картонке, и его красная нитка свешивалась с запястья прямо в пыль, касаясь земли. Лиза заметила, что на ней не было бантика — просто завязанный узел, словно нитку оборвали в спешке, не заботясь о форме.
Улицы Бруклина встретили их холодным ветром с реки. Лиза шла и рисовала мысленно — она всегда так делала, когда хотела запомнить место. Прямые линии промзон, ржавые двутавровые балки над головой, граффити на кирпичных стенах. Не те, что в Детройте, — злые, угловатые, наспех намалёванные. Здесь рисунки были старше, многослойные, одни теги перекрывали другие, как годичные кольца на спиле дерева. Город-палимпсест, сказал бы Элиас. Лиза подумала: «Слои памяти, которые никто не стирает». Она запомнила каждый слой: синий поверх жёлтого, чёрный поверх синего, красный — поверх всего.
Макс шёл первым, оглядывая переулки. Он хмурился, вздрагивал на каждый скрип ржавой арматуры под ногами, на каждый хлопок где-то далеко. На втором перекрёстке он резко замер, вглядываясь в щель между двумя кирпичными складами, где темнота сгущалась даже при утреннем свете, образуя чёрный провал.
— Там кто-то стоял.
— Уверен? — Артур подошёл к нему.
— Нет. Но я видел тень.
— Здесь много теней, — сказала Эмма и поправила лямку рюкзака, который давил на плечо. — Мы в промзоне.
— Эта двигалась. — Макс не отводил глаз от щели, и его пальцы сжались в кулаки.
Они подождали, но никто не вышел. Ветер трепал обрывки старых афиш на стене — цирковые медведи, акробаты, клоуны с размазанной краской, чьи лица были стёрты временем почти до неузнаваемости. Лиза зарисовала один обрывок: клоунская маска, но под ней ей почудилось другое лицо — человеческое, усталое. Губы под гримом были сжаты в тонкую линию, и от этого казалось, что клоун не смеётся, а терпит боль, которую не может показать.
— Долго ещё? — спросила Дженни. Она держалась за запястье, где под рукавом пульсировала нитка, и чувствовала, как тепло разливается по пальцам. — Не Пожиратель, но место... тяжёлое. Будто земля пропитана. Под ногами дрожит.
— Карта говорит — два квартала, — ответил Артур и сверился с красной линией, которая на карте была нарисована жирно, с нажимом. — За пирсом.
Они миновали ржавый козловой кран, застывший над водой как мёртвый динозавр, чьи кости проржавели насквозь. Запах соли и гнили стал сильнее, к нему примешивался запах мазута, и от этого сочетания першило в горле. Где-то далеко кричали чайки, но здесь, среди контейнеров, крики звучали приглушённо, будто через вату, как из другой комнаты. Лиза заметила, что вокруг не было ни души — только брошенные машины с выбитыми стёклами, контейнеры с сорванными пломбами, запертые ворота с ржавыми цепями. Окна складов смотрели на них пыльными глазницами, за которыми угадывалась пустота. Она шла и рисовала пальцем в воздухе линии горизонта — чтобы не потерять равновесие, потому что мир вокруг начал казаться перекошенным, как будто сама земля накренилась.
За очередным поворотом улица упиралась в строительные леса, огораживающие фасад старого здания. Огромный купол, осыпавшаяся штукатурка, колонны, увитые ржавыми гирляндами, которые когда-то были золотыми. Вывеска над входом отсутствовала, но на стене, под слоем грязи, ещё читались гигантские буквы: «BARNUM & BAILEY». Краска на них когда-то была золотой, а теперь остались только тёмные контуры, и ветер крошил штукатурку по краям, осыпая её мелкими белыми хлопьями.
— Цирк, — выдохнул Макс.
— Вернее, то, что от него осталось, — сказал Артур и запрокинул голову, разглядывая купол, в котором зияла огромная дыра, открывающая серое небо.
Лиза подошла ближе к главному входу. На заколоченных дверях кто-то нарисовал красный круг, перечёркнутый линией. Знак, похожий на те, что чертила бабушка Дженни. Защита. Или предупреждение. Лиза провела пальцем по линии — краска была старой и шелушилась, осыпаясь под ноготь красной пылью, как сухая кровь.
— Сюда, — позвала Эмма.
Она обнаружила боковую дверь, скрытую за лесами: стальная, с единственной замочной скважиной, без таблички, без ручки — только врезной замок, вросший в металл так, что казался частью двери. Артур достал ключ с цифрой «7». Латунь слабо блеснула в утреннем свете, отражая мутное небо.
— Дженни, чувствуешь что-нибудь?
Она шагнула вперёд, коснулась стены ладонью. Прикрыла глаза. Её пальцы дрожали, и она сжала их в кулак.
— Пульсация слабая. Как сердцебиение спящего. — Она помолчала, и в этой паузе слышно было только дыхание ветра. — Очень старое. Не злое. Скорее... грустное. Как будто оно ждёт, но уже не надеется.
Артур вставил ключ в скважину. Замок щёлкнул — громко, как выстрел в тишине. Эхо разнеслось по пустому переулку и замерло где-то далеко, среди контейнеров.
— Все готовы? — спросил он, не оборачиваясь.
— Готовы, — сказала Лиза и достала из кармана мелок.
Она не знала, что ждёт их внутри, но уже понимала: то, что они увидят, нужно будет запомнить. Или хотя бы нарисовать.
Артур толкнул дверь. Петли заскрипели — протяжно, жалобно, как старый зверь, которого разбудили в его логове после долгой спячки. Изнутри пахнуло опилками, плесенью и чем-то сладковатым, почти забытым, что напоминало детство, но детство, которое обернулось кошмаром.
Запахом детства, которое обернулось кошмаром.
— Пошли, — сказал Артур и шагнул через порог.
Лиза вошла следом. Её рука уже чиркала мелом по косяку, оставляя первую белую линию — подкову, разомкнутую дугу, которая должна была защитить их спины. Мел крошился, и белая пыль оседала на её пальцы, смешиваясь с ржавчиной и грязью.
Где-то в глубине здания, под ареной, проснулся Шёпот.
8 октября 1986 года. Нью-Йорк. Цирк Барнума. День.
Артур перешагнул порог и сразу понял: это место не было мёртвым.
Он ожидал пыли, тишины, запустения — как на фабрике в Детройте, как в особняке до того, как они разбудили Кроули. Но цирк дышал. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом опилок и старого бархата — того особенного, чуть сладковатого бархата, что веками впитывает в себя пот и пудру, и запах этот висел в воздухе, как облако. Где-то высоко под куполом скрипела ослабшая растяжка: звук походил на тихий, протяжный стон, который повторялся каждые несколько секунд. Света не было, но тьма не казалась пустой — она шевелилась, перетекала из угла в угол, шептала что-то неразборчивое прямо в уши, и от этого шелестело в голове, как от старой плёнки.
— Все целы? — спросил Артур, не оборачиваясь.
— Да, — сказала Лиза за его спиной. Её голос прозвучал громче, чем она хотела, и эхо подхватило его, понесло под купол, где он смешался с другими шорохами и замер где-то наверху, растворившись в темноте.
— Здесь кто-то есть, — сказала Дженни. Она сжимала запястье, на котором пульсировала нитка, и под рукавом разливалось тепло, такое сильное, что она отдёрнула руку, будто обожглась. — Не Пожиратель. Что-то другое.
— Страж, — предположил Макс и вытащил нож, просто чтобы чувствовать рукоять в ладони, холодную и твёрдую. — Как те тени в особняке.
— Хуже, — тихо отозвалась Эмма. — Тени хотя бы молчали.
Артур достал фонарик. Луч прорезал темноту, выхватывая фрагменты: ободранные кресла партера с вылезшими пружинами, свисающие лохмотья занавеса, ржавую конструкцию под куполом — когда-то там крепились трапеции. Всё было ветхим, изъеденным временем, но сохранившим странную, почти пугающую упорядоченность. Как будто кто-то уходил отсюда не в спешке, а медленно, с достоинством, оставляя вещи на своих местах. Даже опилки на полу лежали ровным слоем, словно их только вчера разровняли граблями, и ни одна пылинка не нарушала этой геометрии.
Они двинулись по проходу между рядами. Под ногами хрустели опилки — настоящие, цирковые, перемешанные с осколками стекла и чем-то, что Артур предпочёл не рассматривать. Макс шёл справа, сжимая нож. Лиза — слева, с мелком в одной руке и блокнотом в другой, готовая в любой момент оставить знак. Эмма и Дженни замыкали, то и дело оглядываясь через плечо, проверяя, не смыкается ли за ними тьма.
— Стойте, — вдруг сказала Лиза.
Она присела на корточки, провела пальцем по полу. В луче фонаря блеснула белая линия — меловая, полустёртая, но ещё различимая. Под ней угадывался изгиб круга.
— Кто-то чертил здесь круги. До нас.
— Хранители? — Макс наклонился, вглядываясь в линию, стараясь не дышать, чтобы не сдуть мел.
— Или те, кто пытался ими стать. — Лиза поднялась, отряхнула ладонь о джинсы, и белая пыль осыпалась на тёмную ткань. — Линия старая. Может, десять лет. Может, больше.
— Она ещё работает?
— Нет. Она стёрта. Но тот, кто её чертил, знал, что делал.
Артур посмотрел на белую линию, уходящую в темноту. Ему стало холодно — не от страха, а от ощущения, что они идут по чьим-то следам. По чьей-то неудаче. В горле запершило, и он сглотнул, чувствуя, как сухой комок проходит вниз.
Они двинулись дальше. Проход расширился, и фонарь выхватил из темноты арену.
Круглая, посыпанная теми же опилками, она казалась почти нетронутой. Барьер, ограждающий её, потрескался, но держался, и на нём ещё можно было разглядеть остатки позолоты. Над ареной висели обрывки трапеций — как верёвки виселицы, подумал Артур и тут же отогнал эту мысль. Она была непрошеной, чужой — как будто само место вкладывало ему в голову такие картинки, чужие воспоминания, которые не принадлежали ему. В висках загудело, и он потряс головой, чтобы избавиться от звука.
В центре арены стоял алтарь.
Он был каменным, грубо вытесанным, чуждым всему остальному цирку — никакого бархата, никакой позолоты, только серый гранит с выбитыми на нём символами. Артур не узнал их, но почувствовал: эти знаки не были защитой. Они были замком, который держал что-то внутри или снаружи.
На алтаре лежал кинжал.
Лезвие тускло блестело в луче фонаря. Длинное, прямое, с простой рукоятью, обмотанной вытертой кожей. Кожа потемнела от времени и чужих ладоней, и на ней проступили тёмные пятна, похожие на следы пота или крови. Кинжал не был украшен, не выглядел древним или магическим. Он выглядел как оружие, которое долго ждало своего часа и не ржавело только потому, что ждало.
— Кинжал Первого Хранителя, — прошептала Дженни, и её голос дрогнул, сорвавшись на высокую ноту.
— Не подходи, — сказал Артур.
Но опоздал. Макс уже шагнул к арене.
И цирк заговорил.
Сначала — шёпот. Множество голосов, детских и взрослых, мужских и женских, наслаивающихся друг на друга, как волны на гальку. Артур не разбирал слов, только интонации: мольба, страх, отчаяние, гнев. Голоса шли отовсюду — из-под купола, из-под пола, из стен, из воздуха. Они звучали внутри головы, а не в ушах, и от этого было ещё страшнее — нельзя было заткнуть уши, нельзя было зажмуриться, чтобы они исчезли.
— Назад, — скомандовал Артур, схватив Макса за плечо и дёрнув его к себе.
Макс отступил на шаг, другой. Его лицо побледнело до серости, и капли пота выступили на лбу. Нож в руке дрожал, и лезвие ловило блики фонаря, отражая их на стенах.
Голоса стали громче. Теперь Артур разбирал слова:
— Не подходи... пожалуйста... я не хочу... мама... где моя мама... мы хотели только посмотреть... он сказал, это игра... больно... больно...
Шёпот пропавших детей. Тех, кто забрёл в цирк и не вышел. Тех, кого Пожиратели забрали десятилетия назад и чьи голоса остались здесь, вплетённые в стены и опилки, как нити в старую ткань. Их были десятки, может, сотни, и каждый звучал отчётливо, пока не сливался в общий хор, который бился о стены и возвращался эхом.
— Это Шёпот, — сказала Дженни. Она прижимала ладонь к груди, туда, где бешено колотилось сердце, и чувствовала, как каждый удар отдаётся в пальцах. — Страж. Он не нападёт. Он... сторож.
— Сторож чего? — спросила Эмма.
— Кинжала. Памяти. Всего, что здесь осталось.
Артур сделал шаг вперёд. Голоса взвыли, как ветер в трубе, но не остановили его. Он подошёл к барьеру, отделяющему арену от партера, и почувствовал, как воздух стал плотнее, упруже — будто давил на плечи, на грудь, на голову, выталкивая его обратно.
— Мы не хотим зла, — сказал он громко, стараясь, чтобы голос не сорвался, чтобы он звучал ровно и твёрдо. — Мы пришли за кинжалом. Чтобы остановить тех, кто сделал это с вами.
Голоса стихли разом. На секунду наступила тишина — такая глубокая, что Артур услышал собственное сердцебиение и далёкий звук капающей где-то воды, которая падала с интервалом в несколько ударов сердца.
Потом из темноты вышел ребёнок.
Мальчик лет десяти, в старомодной одежде: бриджи, рубашка с кружевным воротником, кепка. Он был прозрачным, сотканным из серого света — как тот мальчик в подвале особняка, которого Артур уже не мог вспомнить в деталях. Только этот не исчезал. Он стоял у алтаря и смотрел на них пустыми глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков — только серый свет, медленно текущий изнутри, как вода в застоявшемся пруду.
— Вы пришли за кинжалом, — сказал он. Его голос звучал как эхо сотен других, но теперь спокойный, почти усталый, как у человека, который говорит одно и то же уже много лет.
— Да, — сказал Артур.
— Заплатите.
— Чем?
Мальчик склонил голову набок, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, к голосам, которые звучали только для него.
— Воспоминаниями. По одному с каждого. Маленькому. Неважному. Тому, что не жалко.
— А если мы не согласимся? — Макс сжал нож крепче, и лезвие вошло в ладонь, оставив тонкий порез, которого он не заметил.
— Тогда не выйдете. — Голос мальчика не стал угрожающим. Он просто констатировал факт, как говорят о восходе солнца. — Стены помнят дольше, чем живут люди. Вы останетесь здесь. Станете частью Шёпота.
Артур переглянулся с остальными. Дженни кивнула — едва заметно, но твёрдо, и в её глазах мелькнула та же решимость, что и на фабрике. Лиза сжала мелок так, что он хрустнул, и белая пыль осыпалась на её пальцы. Эмма вздохнула, как перед затяжкой, которую не сделала, и коснулась жетона на шее, сжимая его в кулаке.
— Мы согласны, — сказал Артур.
Мальчик протянул руку. Не к нему — к Максу, стоявшему ближе всех. Ладонь была прозрачной, почти невесомой, и в ней пульсировал тот же серый свет.
— Ты первый. Отдай, что не жалко.
Макс колебался секунду. Потом закрыл глаза, и на его лице мелькнуло что-то растерянное, почти детское — как у человека, который пытается вспомнить, что было вчера, и не может.
— Мороженое. Ванильное. В стаканчике. Мне было шесть лет. Я сидел на ступеньках с отцом. Больше я ничего не помню из того дня. Только ваниль и холод на языке. Это неважно.
Из его груди вытянулась светлая дымка — тонкая, как паутина, дрожащая в луче фонаря, как будто её мог развеять ветер. Мальчик втянул её в ладонь, и дымка исчезла, растворилась в сером свечении, как сахар в воде.
— Принято.
Макс открыл глаза и облизал губы.
— Я не помню вкус. Совсем. Даже ваниль. — Он произнёс это тихо, словно проверяя, правда ли, и в его голосе звучало удивление.
— Так работает плата, — сказал мальчик.
Следующей была Дженни. Она шагнула вперёд без колебаний, только поправила бинт на ладони, который уже начал разматываться.
— Первое отражение. Мне было пять. Я увидела себя в зеркале и улыбнулась, потому что поняла: это я. Просто я. Ничего особенного. Бери.
Светлая дымка вытянулась из её груди — чуть ярче, чем у Макса, с золотистым оттенком. Дженни поморщилась, на мгновение прикрыла глаза, но устояла, сжав зубы так, что желваки заиграли на скулах.
— Принято.
Лиза протянула руку сама, не дожидаясь очереди. Её пальцы дрожали, но она сжала их в кулак, чтобы унять дрожь.
— Мой первый круг. Мне было семь. Я нарисовала его на асфальте мелом, который украла у брата. Он был неровный, кривой. Но я помнила, как была горда. Теперь это неважно.
Дымка. Мальчик кивнул, и свет в его ладони стал чуть гуще, теплее.
— Принято.
Эмма подошла медленно. Она смотрела мальчику в глаза — не отводила взгляда, хотя пальцы, сжимавшие жетон на шее, побелели от напряжения.
— Запах. Бабушка пекла пирог с корицей. Я заходила в дом после школы и знала: если пахнет корицей, день будет хорошим. Это было давно. Бабушки больше нет. Дом продан. Запах мне не нужен.
Она выдохнула, и дымка вышла гуще, чем у остальных — видимо, воспоминание всё-таки было не совсем неважным, несмотря на её слова. Но мальчик принял и её. Эмма зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, в них стояла влага, которую она тут же сморгнула, отвернувшись.
— Принято.
Остался Артур.
Он стоял, глядя на алтарь, на кинжал, на мальчика, который ждал. И не знал, что отдать. Мысли метались, перебирая воспоминания, но каждое казалось нужным, как деталь в пазле, без которой картина рассыплется.
— У тебя нет неважных, — сказал мальчик. — Ты держишься за каждое. Даже за боль.
— Есть, — сказал Артур. — Я отдам, как учился плавать. Отец держал меня на воде. Я боялся, но он сказал: «Я не отпущу». И не отпустил. Это... это хорошее воспоминание. Но не важное.
— Ты врёшь.
— Я знаю.
Мальчик посмотрел на него — и Артуру показалось, что в пустых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. На понимание, которое старше любых слов.
— Я возьму сам. То, что выберу.
— Бери.
Мальчик коснулся его лба. Холод — не физический, а какой-то внутренний, глубинный, как ледяная вода, которая медленно заполняет пустоту, — пронзил Артура от макушки до пят. Он не почувствовал боли. Только пустоту. Воспоминание выскользнуло из него, как рыба из рук, и ушло в серую ладонь, растворилось в ней, не оставив следа.
Артур моргнул. Что-то пропало. Что-то связанное с водой, с летом, с голосом отца. Но что именно — он уже не помнил. Только смутное эхо, как круги на воде, которые расходились и исчезали, оставляя после себя гладкую поверхность.
— Принято, — сказал мальчик.
Шёпот стих. Голоса, наполнявшие цирк, втянулись в стены, как вода в песок, как дым, который втягивают обратно в печь. Воздух стал холоднее и чище, и запах плесени ушёл, остался только запах старых опилок и пыли. Мальчик отступил к алтарю и указал на кинжал тонким прозрачным пальцем, который почти сливался со светом.
— Он ваш. Берите и уходите. И не возвращайтесь.
— Кто ты? — спросила Лиза, и её голос прозвучал очень тихо, почти шёпотом.
— То, что осталось. — Мальчик перевёл на неё взгляд. — От тех, кто был до вас. От тех, кто не смог. Я — память, которую никто не забрал. Я — Шёпот. Я — Страж. Я то, что будет здесь, когда вы уйдёте.
Он начал таять. Сначала исчезли ноги, растворившись в опилках, как будто их никогда и не было, потом туловище, потом лицо, которое становилось всё прозрачнее, как бумага на свету. Последними погасли глаза — два серых огонька, которые смотрели на них без злобы и без надежды. Просто смотрели и гасли, как свечи на ветру.
Артур перешагнул барьер и подошёл к алтарю.
Кинжал лежал перед ним. Обычный. Старый. С вытертой рукоятью и потемневшим лезвием, на котором не было ни пятен, ни ржавчины. Никакого сияния, никаких искр. Просто оружие, которое кого-то убило и кого-то спасло, и теперь ждало, чтобы сделать это снова.
Артур взял его.
Металл был холодным. Не ледяным — просто холодным, как вода в осеннем озере, которая забирает тепло, но не обжигает. Рукоять легла в ладонь, будто её делали по мерке, и кожа, обмотанная вокруг неё, была шершавой и тёплой от его прикосновения — единственное, что нагрелось в этом месте. Кинжал был тяжёлым, но тяжесть эта ощущалась правильной — как продолжение руки, как то, чего не хватало всё это время.
— Он живой, — сказал Артур. — Я чувствую.
— Что именно? — Дженни подошла ближе, и её рука с ниткой потянулась к кинжалу, но она отдёрнула её, не коснувшись.
— Голод. Он хочет запереть кого-то. И ждёт.
Он обернул кинжал в тряпку, которую молча протянула Лиза, и убрал в рюкзак. Рядом с часами, в которых спала Пустота. Рюкзак потяжелел, и лямка врезалась в плечо, оставляя на ткани глубокий след.
— Уходим, — сказал он. — Пока Шёпот не передумал.
Они пошли обратно через партер. На этот раз никто не оглядывался. Артур чувствовал пустоту в голове — лёгкую, почти неощутимую, как пробел между словами, когда забываешь, что хотел сказать. Он знал, что потерял что-то сегодня. Что-то, что не было важным, пока оно у него было. Теперь, когда оно исчезло, он не мог вспомнить, о чём жалеет. Только смутное ощущение, что чего-то не хватает.
У выхода Лиза начертила на косяке ещё одну линию — крест-накрест с той, что оставила при входе, создавая защитный знак.
— Зачем? — спросил Макс, убирая нож в карман.
— Чтобы найти дорогу обратно. Если придётся.
— Мы не вернёмся.
— Никогда не говори «никогда».
Они вышли на улицу. Солнце уже перевалило за полдень, светило в спину, и тени от них ложились длинные, узкие, как вытянутые пальцы. Ветер с реки смывал с лиц запах опилок и плесени, приносил соль и холод, и вместе с ним — звуки города, которые казались теперь чужими. Чайки кричали где-то над пирсом, и крик их был резким, почти механическим, как сигнал тревоги. Цирк остался за спиной — молчаливый, мёртвый, но не пустой.
Артур сжал лямку рюкзака, в котором лежал кинжал.
— В Нью-Йорке мы сделали, что должны были. Теперь Чикаго.
— Сначала отдохнуть, — сказала Эмма и коснулась его локтя. — Ты едва стоишь.
Артур не стал спорить. Он действительно едва стоял. Ноги гудели, в висках стучало, а в голове зиял провал — маленький, но ощутимый, как пустота на месте зуба, который выпал, и язык то и дело натыкается на неё. Но внутри, где-то за этой пустотой, росло новое чувство. Не страх. Не гнев. Что-то похожее на спокойную, холодную решимость, от которой расправлялись плечи.
Кинжал в рюкзаке молчал. Но Артур чувствовал его тяжесть — и его голод.
Те, кого нужно было остановить, тоже ждали.