ГЛАВА 26.
4 ноября 1986 года. Брукфилд. Штаб. День.
Дом на краю города достался им дёшево.
Потому что кровля протекала — в гостиной на потолке расплылось жёлтое пятно, похожее на карту Африки, — котёл работал через раз, а предыдущие жильцы съехали в спешке. Риелтор, нервный мужчина с бегающими глазами, сказал, что они слышали по ночам шаги на чердаке. Артур не проверял. Шаги его не пугали. Он привык к шагам, которых не должно быть.
Три этажа, узкие окна, толстые стены — кирпичные, холодные на ощупь даже через штукатурку. Идеальное место для штаба, если не считать запаха. Пахло сыростью, старой краской и чем-то сладковатым, что не выветривалось, сколько ни открывай окна. Может, мыши. Может, что-то другое. Лиза принюхалась в первый день и сказала: «Плесень и ваниль». Артур не знал, что хуже.
— Комнаты на втором этаже жилые, — сказал он, стоя в прихожей с листом бумаги, на котором Лиза набросала план левой рукой. Линии дрожали, но были точными. — На первом — кухня, гостиная, комната для совещаний. Подвал — склад.
— А третий этаж? — спросил Макс. Он стоял, прислонившись к косяку, и вертел в пальцах свинцовую монету.
— Чердак. Там Дженни сказала, можно хранить припасы.
— Дженни сказала?
— Она проверила лестницу. Не проваливается.
Макс кивнул. Не спросил, зачем Дженни проверяла лестницу. Наверное, потому что кто-то должен был.
Они разобрали комнаты молча. Артур взял самую маленькую, в конце коридора, — с окном на глухую кирпичную стену. Свет туда не попадал, зато не дуло. Макс — рядом, чтобы слышать, если что. Лиза и Дженни — напротив друг друга. Эмма поселилась в комнате над кухней — там было теплее, труба от плиты проходила прямо под полом, и половицы всегда были чуть тёплыми. Левое плечо после операции требовало тепла. Лиам — рядом с ней, через стенку.
— Ты будешь её караулить? — спросил Макс.
— Я буду рядом, — ответил Лиам. — На случай, если понадобится помощь.
— Она скажет, если понадобится.
— Не скажет.
— Это правда.
Саша взяла комнату на первом этаже, у самого выхода. «На случай, если нужно будет быстро выйти», — сказала она. Никто не спросил, зачем. Все и так знали: Саша всегда держит путь к отступлению.
Джек остался в гостиной. На диване, который притащили из подсобки, — старом, продавленном, с пружиной, вылезшей из обивки и торчащей, как сломанное ребро. Он сидел на нём, не двигаясь, и смотрел в стену. Не жаловался. Он вообще не жаловался ни на что.
— Ты будешь здесь спать? — спросила Лиза, присаживаясь рядом.
— Здесь.
— Удобно?
— Не знаю.
Она принесла ему одеяло. Толстое, шерстяное, с чужого плеча — пахло нафталином и старым домом. Джек взял, положил рядом. Не укрылся. Пальцы погладили край — рефлекс, не осознанный, — и замерли.
— Может, хочешь в комнату? — спросила Лиза. — Я могу подвинуться. У меня две кровати.
— Не надо. Я привык к... — он запнулся.
— К чему?
— К пустоте.
Она не стала спорить. Просто поправила одеяло и вышла.
Первые дни ушли на элементарное.
Лиам прошёл здание этаж за этажом с блокнотом — записал все входы, окна, щели, через которые можно пролезть. Окно в подвале, забитое фанерой. Чёрный ход с ржавой щеколдой. Люк на чердак, который открывался только если поддеть ломиком. Оценил уязвимости. Предложил решения — замки, засовы, доски. Артур принимал их все, не обсуждая.
— Ты даже не смотришь, — сказал Лиам, протягивая список.
— А что смотреть? Ты прав.
— Могу ошибаться.
— Ошибайся. Всё равно лучше, чем ничего.
Лиам кивнул. Продолжил.
Макс принёс рации — военные, б/у, купленные за наличные у знакомого знакомого, который не задавал вопросов. Корпуса были поцарапаны, антенны погнуты, но внутри всё работало. Настроил частоты, сев на кухне с отвёрткой и паяльником. Запахло канифолью. Раздал.
— Проверь, — сказал он Лизе, протягивая рацию.
— Проверила, — ответила та. Рация щёлкнула и затихла.
— Не нажала случайно?
— Я левой рукой нажимаю. Не случайно.
Он усмехнулся. Первый раз за несколько дней.
Дженни каждое утро перевязывала ладони.
Шрамы от октябрьского щита не заживали до конца. Кожа на них была тонкой, как старая бумага, и рвалась по ночам — во сне, когда она не контролировала движения. Дженни просыпалась от липкой теплоты на пальцах, шла в ванную, промывала холодной водой, перевязывала. Бинты ложились туго, ровно — она уже наловчилась.
Никто не видел. Никто не знал.
— Тебе нужно показаться врачу, — сказала Эмма однажды утром, перехватив её в коридоре. Дженни как раз выходила из ванной, пряча руки в карманы.
— Покажусь.
— Когда?
— Скоро.
Эмма не поверила, но не стала настаивать. Просто посмотрела на карманы Дженни и перевела взгляд на её лицо.
Саша уходила на прогулки.
Иногда на час. Иногда на два. Возвращалась с раскрасневшимися от ветра щеками, но без покупок. Говорила, что проверяет периметр. Лиза заметила, что она всегда ходит в одну сторону — к промышленному кварталу, где пустующие склады и ржавые краны, похожие на скелеты динозавров.
— Зачем ты туда ходишь? — спросила она как-то днём, когда Саша вернулась, стряхивая капли с куртки.
— Воздух там чище.
— В Брукфилде везде одинаковый воздух.
— Мне нравится этот.
Лиза не спросила больше. Но начала отмечать время. В блокноте, на последней странице, появилась колонка: «Саша — ушла в 14:15, вернулась в 16:40». Следующая запись: «ушла в 15:00, вернулась в 17:10». И так день за днём.
Артур сидел в своей комнате и смотрел на железную монету.
Он делал это каждый вечер. Садился на кровать, доставал монету из кармана, клал на ладонь. Смотрел. Металл был тёмным, с едва заметными царапинами — старыми, не его. Символ на одной стороне — тот самый, который он видел в записях Кейна, на алтаре, на стене за стальной дверью. Элиас сказал: печать. Часть системы. Артур не знал, что это значит. Но чувствовал — важно. Металл нагревался от ладони и пульсировал, как будто внутри билось крошечное сердце.
— Ты с ним разговариваешь? — спросил Макс, заглядывая в дверь. В руке у него была кружка с чаем.
— Нет.
— А чего смотришь?
— Пытаюсь понять.
— Что?
— Зачем он дал её мне.
Макс сел на край кровати. Пружины скрипнули.
— Может, потому что ты лидер.
— Лидеру нужна железная монета?
— Не знаю. Может, да. Железо твёрдое.
— И тяжёлое.
— Это тоже.
Они помолчали. За окном темнело. Где-то внизу Лиам заколачивал доску — глухие удары молотка разносились по дому.
— Я видел, как Саша уходила, — сказал Макс.
— Я тоже.
— Она ходит к складам.
— Знаю.
— Ты не спросишь?
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что если спрошу — она либо соврёт, либо скажет правду. Оба варианта плохие.
— Правда — плохая?
— Если она работает на кого-то — мы должны знать. Но если она работает на кого-то, кто нам не враг...
— Не враг, но не друг.
— Да.
Макс встал. Кружка звякнула о блюдце.
— Я послежу.
— Не надо. Она знает, что мы смотрим. Она не дура.
— Тогда что делать?
— Ждать.
— Ты умеешь ждать?
— Учусь.
Макс вышел. Артур остался один. Смотрел на монету. Символ в тусклом свете лампы казался живым — линии пульсировали, как второй пульс. Или просто мерещилось от усталости. Он убрал монету в карман. Металл ещё долго оставался тёплым у бедра.
На кухне Лиза и Дженни готовили ужин.
— Ты картошку чистишь левой? — спросила Дженни, кивая на нож.
— Правой не могу. Гипс.
— Знаю. Я про то, как ты это делаешь.
Лиза посмотрела на свои руки. Левая держала нож — неуклюже, пальцы сжимали рукоять под странным углом. Правая — в гипсе — придерживала картофелину, которая так и норовила выскользнуть.
— Неудобно, — сказала она. — Но привыкаю.
— Будешь чистить? — Дженни кивнула на миску с картошкой. Там оставалось ещё штук пять.
— Половину.
— Договорились.
Они работали молча. Нож стучал о доску. Вода в кастрюле закипала. Где-то наверху Макс двигал мебель — заделывал щели, через которые дуло.
— Джек не ест, — сказала Лиза.
— Я заметила.
— Он говорит, что не голоден. Но он всегда так говорит.
— Может, он правда не чувствует голода.
— От этого не легче.
Дженни положила нож. Посмотрела на Лизу.
— Ты боишься, что он умрёт?
— Я боюсь, что он перестанет быть собой. Совсем.
— Он уже не тот, кем был. Но он здесь.
— Этого недостаточно.
— Пока достаточно.
Лиза не ответила. Вернулась к картошке.
Эмма сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на улицу.
Левое плечо болело — тупо, ноющей болью, которая то отпускала, то возвращалась. Врач в Лондоне сказал, что это нормально. Кость срастается, мышцы восстанавливаются. Нужно время. Эмма ненавидела время. За окном шёл дождь, и капли стучали по жестяному отливу.
— Ты спишь? — спросил Лиам, заходя. Дверь скрипнула.
— Нет.
— Ужин готов.
— Не хочу.
— Надо.
— Ты не моя мать.
— Я твой... — он запнулся.
— Мой что?
— Твой человек. Который принёс ужин.
Он поставил тарелку на тумбочку. Картошка с котлетой, зелёный горошек — замороженный, разогретый на сковороде.
— Откуда горошек? — спросила Эмма.
— Купил.
— В магазине?
— В другом месте горошек не продают.
Она взяла вилку. Поковыряла картошку.
— Спасибо.
— Не за что.
Лиам сел на стул у двери. Смотрел, как она ест.
— Ты будешь на меня смотреть? — спросила Эмма.
— А куда мне смотреть?
— В окно.
— За окном темно.
— Тогда закрой глаза.
Он закрыл. Она ела дальше. Через несколько минут спросила:
— Ты спишь?
— Нет.
— А чего молчишь?
— Ты просила закрыть глаза.
— Я не просила молчать.
— Ты не просила говорить.
Она усмехнулась.
— Ты невыносим.
— Я знаю.
Она доела. Поставила тарелку на пол.
— Иди сюда, — сказала она.
Он подошёл. Сел на край кровати. Взял её за руку.
— Не уходи сегодня, — сказала Эмма.
— Не уйду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она закрыла глаза.
— Врёшь.
— Немного.
Он не ушёл.
Ночью в доме было тихо.
Только котёл гудел в подвале — старый, проржавевший, но живой. И дождь барабанил по крыше. Лиза проснулась от того, что кто-то ходил по коридору. Тихо, почти бесшумно — половица скрипнула только раз. Она встала, накинула одеяло на плечи, вышла.
Саша.
Стояла у выхода на лестницу, смотрела на дверь. В темноте её силуэт был чётким, как вырезанным из чёрной бумаги.
— Не спишь? — спросила Лиза.
— Проверяю.
— Что?
— Замки.
— Замки в порядке.
— Знаю. Но проверяю.
Лиза подошла ближе. Половица скрипнула под её ногой.
— Ты ходила на склады.
— Да.
— Зачем?
Саша повернулась к ней. В темноте её лица не было видно, только силуэт.
— Я не могу сказать.
— Почему?
— Потому что тогда мне придётся сказать всё.
— Скажи.
— Не сейчас.
Саша ушла в свою комнату. Закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как точка.
Лиза осталась в коридоре. Слушала, как стучит дождь.
«Не сейчас, — повторила она про себя. — Значит, когда-нибудь потом».
Она вернулась в комнату. Легла. Закрыла глаза.
Под веками — Саша, стоящая у выхода. И ключ в её руке. Или телефон. Или монета. Или всё вместе.
«Металл помнит, — подумала Лиза. — Я тоже помню. Я записываю».
Она уснула под утро. И во сне кто-то ходил по коридору. Но это был не страх. Это была привычка.
15 ноября 1986 года. Брукфилд. Штаб, подвал. Полдень.
В подвале пахло углём, старой смазкой и железом.
Кто-то когда-то — когда здание было мастерской, а не штабом — оставил здесь наковальню. Она стояла в углу, у кирпичной стены, присыпанная пылью и мелкой стружкой, которая хрустела под ногами. Чугунная, рогатая, с тёмной от времени поверхностью. Пятна окисления складывались в карту несуществующего архипелага — острова, заливы, проливы ржавчины. От наковальни тянуло холодом, даже когда в подвале было тепло.
Джек нашёл её на третий день после переезда.
Лиза спустилась за мелом — старые запасы кончились, а новые лежали в ящике у стены. В подвале было полутемно, лампочка под потолком мигала, и тени наковальни дёргались на кирпичной кладке. Джек стоял перед ней. Не двигался. Просто стоял, чуть наклонив голову, как будто слушал что-то, чего Лиза не слышала.
— Джек? — позвала она.
Он не ответил. Его левая рука висела вдоль тела, правая чуть приподнялась — пальцы дрожали, но он их не опускал.
Она подошла ближе. Встала рядом. Посмотрела на наковальню — пыльную, ржавую, забытую. От неё пахло старым металлом, сухим и чуть кисловатым.
— Ты знаешь, что это? — спросила она.
— Нет, — сказал Джек. — Но я знаю, что это.
— Не поняла.
— Я не помню, как это называется. Но я знаю, зачем это.
Он поднял руку. Правую — ту, которая не слушалась. Пальцы дрожали, когда он дотронулся до поверхности. Провёл по ней — медленно, от рога до основания, и кончики пальцев оставляли дорожки в пыли.
— Она холодная, — сказал он.
— Железо.
— Железо, — повторил он. — Тяжёлое.
— Ты хочешь... что? — спросила Лиза.
— Не знаю.
Он убрал руку. Посмотрел на свои пальцы — на подушечках осталась тёмная пыль.
— Но тело хочет.
Она не знала, что ответить. Взяла мел из ящика, поднялась наверх. На лестнице оглянулась — Джек всё ещё стоял перед наковальней, и его силуэт в полумраке казался частью подвала.
Через два дня он начал бить.
У него не было материала — он бил по воздуху. По деревяшке, которую нашёл в углу. По куску металлолома — ржавой арматуре, оставшейся от прежних хозяев. Звук был глухим, рваным, но ритмичным.
Ритм был чётким, регулярным, как часовой механизм. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Удар. Он стоял перед наковальней, подняв деревяшку, и опускал её — раз за разом, и в этом движении было что-то завораживающее.
Лиза стояла на лестнице и слушала. Не заходила. Не звала его ужинать. Просто слушала, как дерево стучит о чугун. Стук поднимался по ступеням, просачивался сквозь половицы, заполнял дом.
— Он там? — спросил Макс, проходя мимо с кружкой.
— Там.
— Что делает?
— Бьёт.
— По чему?
— По железу. Пока — деревяшкой.
Макс помолчал. Отхлебнул чай.
— Ему нужен молот, — сказал он.
— У него нет молота.
— Купим.
— Он не попросит.
— Я сам.
На следующий день Макс пришёл с молотом.
Старым, потрёпанным, с потрескавшейся рукоятью. Дерево потемнело от времени и пота, на бойке — мелкие зазубрины. Купил у старика на рынке за три доллара — тот сказал, что молот ещё его деда, и отдавал неохотно, будто прощался с памятью.
— Вот, — сказал Макс, протягивая Джеку.
Джек взял. Взвесил на ладони — рука чуть опустилась под весом.
— Тяжёлый, — сказал он.
— Хороший.
— Рукоять треснута.
— Зато дёшево.
Джек провёл пальцем по трещине. Дерево было шершавым, и заноза впилась в подушечку, но он не поморщился.
— Замотать нужно, — сказал он. — Изолентой.
— Замотаем.
Он не поблагодарил. Просто взял молот и пошёл в подвал.
Лиза пошла за ним. Спускалась тихо, стараясь не скрипеть ступенями.
Джек встал перед наковальней. Поднял молот. Ударил.
Звук был громким, чистым, без дребезга. Металл отозвался ровно, как будто ждал этого удара — настоящего, не деревяшкой, а железом по железу. Удар — и в подвале загудело, как в колоколе.
— Он знает, что делает, — сказала Лиза. Она стояла на нижней ступеньке, прижав блокнот к груди.
— Он делает, что знает, — ответил Макс.
Они стояли на лестнице. Слушали. Удар за ударом.
Джек бил каждый день.
С утра — после того, как все уходили по делам. До вечера — с перерывами на чай, который Лиза ставила на верхнюю ступеньку. Кружка стояла там часами, и пар переставал подниматься. Он не пил. Просто смотрел на кружку, как на незнакомый предмет, потом возвращался к наковальне.
Иногда он ковал — не изделия, а что-то бесформенное, что не имело имени. Металл нагревался в старой печи, которую они нашли в углу подвала и разожгли углём, становился мягким, податливым, светился вишнёвым в полумраке. Джек бил по нему, поворачивал клещами, бил снова. Форма менялась, но не становилась понятнее — просто сгусток металла, который то вытягивался, то сжимался.
— Что ты делаешь? — спросила Лиза однажды. Она спустилась с чаем и остановилась в двух шагах от наковальни.
— Не знаю.
— Это похоже на...
— На что?
— На заготовку.
Джек посмотрел на кусок металла в своих руках. Тёмный, неровный, с грубыми гранями — он держал его клещами, и металл ещё дышал жаром.
— Может быть, — сказал он. — Я не помню, что должно получиться.
— А зачем тогда?
— Чтобы руки не забыли.
Он снова поднял молот. Лиза вышла. Удар — и звук нагнал её уже на лестнице.
Мозоли на его руках лопались каждый день.
Джек не замечал — или не обращал внимания. Кровь оставалась на рукояти молота, на наковальне, на металле, который он ковал. Он не вытирал. Просто продолжал, и кровь смешивалась с окалиной, темнела, становилась частью работы.
Лиза приносила бинты. Клала рядом — на край наковальни, на ящик с инструментами, на ступеньку. Он не использовал. Бинты так и лежали, белые на фоне серого чугуна.
— Перевяжи, — сказала она.
— Зачем?
— Чтобы не заразилось.
— Я не болею.
— Все болеют.
Он не ответил. Взял бинт, намотал на ладонь — небрежно, но крепко, три витка, узел на тыльной стороне. Продолжил бить.
Лиза сидела на ступеньке, сжимая блокнот левой рукой. Не рисовала. Просто смотрела, как движется молот — вверх, вниз, вверх, вниз.
— Он похож на робота, — сказал Макс, спускаясь. Он сел рядом, поставил кружку на ступеньку.
— На кого?
— На машину. Которая делает одно и то же. Потому что не знает, что ещё делать.
— Может, это терапия.
— Может.
Они помолчали. Молот продолжал стучать.
— Ты слышал? — спросила Лиза.
— Что?
— Ритм. Он как сердцебиение.
— Сердцебиение неровное. А этот — как метроном.
— Значит, он не живой?
— Он живой. Но внутри него — механизм.
Она не ответила. Макс ушёл. Ритм продолжался.
К концу ноября ритм изменился.
Стал быстрее. Резче. Джек бил не по металлолому — по заготовке, которую ковал несколько недель. Она стала меньше, плотнее, почти правильной формы — уже не бесформенный сгусток, а что-то с гранями, с пропорциями.
— Что это? — спросил Артур, спустившись в подвал. Он стоял на нижней ступеньке, скрестив руки, и смотрел на заготовку.
— Не знаю, — ответил Джек. — Получится — увижу.
— А если не получится?
— Перекую.
Артур посмотрел на его руки. На бинты, пропитанные кровью — белое стало бурым. На мозоли, которые лопались и заживали, и лопались снова. На пальцы, которые дрожали, но держали молот крепко.
— Тебе нужно отдыхать, — сказал Артур.
— Отдыхаю.
— Ты не отдыхаешь. Ты куёшь.
— Это и есть отдых.
Артур не понял. Но не стал спорить.
Лиза иногда стояла на лестнице ночью — когда все спали, а Джек продолжал бить. Звук поднимался наверх, просачивался сквозь доски, сквозь штукатурку. Кто-то ворочался во сне. Кто-то не слышал. Лиза слышала — она уже не могла заснуть без этого стука.
— Ты не спишь, — сказала Эмма, выходя в коридор. Она куталась в одеяло, левая рука висела на перевязи.
— Не хочется.
— Слушаешь?
— Да.
— Что он делает?
— Не знаю. Но ритм стал другим.
— Каким?
— Спокойнее. Как будто... как будто он нашёл ответ.
Эмма прислушалась. Из подвала доносились удары — ровные, мягкие, без прежней резкости.
— Похоже на колыбельную, — сказала она.
— На что?
— На стук колёс. В поезде, когда едешь домой.
Лиза посмотрела на неё.
— Ты скучаешь?
— По чему?
— По дому.
— Я дома.
Она ушла. Лиза осталась.
Ритм продолжался. Удары становились тише — или ей только казалось? Джек бил уже не для того, чтобы создать форму. Он бил, чтобы не забыть, как это делается. Чтобы руки помнили. Чтобы металл отвечал.
«Металл помнит, — подумала Лиза. — И руки помнят. Даже когда голова пуста».
Она спустилась в подвал.
Джек сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Молот лежал рядом — на боку, рукоятью к нему. Заготовка — на наковальне, ещё тёплая, но уже не светящаяся. Он смотрел на свои руки. Ладони вверх, пальцы чуть согнуты, и на них — свежие мозоли, старые шрамы, тёмные пятна окалины.
— Джек.
Он поднял голову.
— Ты устал?
— Не знаю.
— Отдохни.
— Я отдыхаю.
— Сидя на полу?
— Тут прохладно. Это помогает.
Она села рядом. Пол был холодным, кирпичная стена — ещё холоднее. Положила блокнот на колени.
— Можно я порисую?
— Рисуй.
Она начала рисовать левой рукой. Не его — наковальню. Тяжёлую, чугунную, с пятнами окисления. Молот. Заготовку, которая стала почти правильной. Карандаш скрипел по бумаге, и этот звук смешивался с тишиной подвала.
Джек смотрел. Не на рисунок — на её руку.
— У тебя не дрожит, — сказал он.
— Уже нет. Привыкла.
— Я тоже привыкаю. К пустоте.
— Пустота — это не привычка.
— Всё привычка.
Она дорисовала. Положила карандаш.
— Пойдём наверх, — сказала она. — Я согрею чай.
— Хорошо.
Он встал. Взял молот, повесил на крюк у стены — туда, где он теперь всегда висел. Потом пошёл за ней.
Ритм прекратился. В подвале стало тихо.
Но завтра он начнётся снова.
25 ноября 1986 года. Брукфилд. Кабинет физиотерапии, подвал соседнего дома. 10 часов утра.
Кабинет физиотерапии находился в подвале соседнего дома — на первом этаже не хватило места, а старушка, которая сдавала помещение, не хотела, чтобы «больные шаркали над её головой». Поэтому Лиза спускалась каждый вторник и четверг в сырой, пахнущий хлоркой подвал, где пахло ещё и мокрой штукатуркой, и старыми полотенцами. Её встречала немолодая женщина с короткой стрижкой и сильными руками — руки у неё были как у пианистки, но с грубыми костяшками.
— Здравствуйте, миссис Ковальски, — сказала Лиза, входя. Дверь скрипнула, и с косяка посыпалась краска.
— Здравствуй, дорогая. Раздевайся.
Лиза сняла куртку, повесила на крючок у двери. Правая рука в гипсе — уже потрёпанном, с мелкими трещинами у запястья и серыми разводами от дождей. Левая свободна. Она сжала и разжала пальцы левой — привычно, без усилия. Потом посмотрела на правую. Гипс должны были снять через две недели, но врачи предупредили: это не значит, что рука заработает. Это значит, что начинается самое трудное. Самое трудное всегда начинается, когда уже думаешь, что всё позади.
— Садись, — миссис Ковальски указала на кушетку.
Лиза села. Кушетка была жёсткой, обитой холодным дерматином, и под бедром прощупывалась пружина. Она положила правую руку на подушку.
— Сегодня будем разрабатывать пальцы, — сказала женщина. — Будет больно.
— Я знаю.
— Знать и чувствовать — разные вещи.
Она взяла руку Лизы — осторожно, кончиками пальцев, — и начала разминать. Медленно, без рывков. Лиза сжала зубы. Челюсть напряглась до скрежета.
— Не терпи, — сказала миссис Ковальски. — Кричи, если больно.
— Я не кричу.
— Сейчас закричишь.
Она нажала на основание пальца — там, где гипс заканчивался и начиналась живая кожа. Лиза вскрикнула. Коротко, сквозь зубы, и звук получился похожим на лай.
— Вот так, — сказала женщина. — Лучше, чем терпеть.
— Ненавижу это, — прошептала Лиза.
— Я знаю. Поэтому и делаю.
Она продолжала разминать. Пальцы не слушались — они были скованными, холодными, чужими. Лиза смотрела на свою руку и не узнавала её. Та же форма, те же линии на ладони, но всё чужое — как будто кто-то приставил ей к запястью протез.
— Шевелите, — сказала миссис Ковальски.
— Я не могу.
— Можете. Просто не хотите.
— Я хочу. Но они не слушаются.
— Тогда заставьте.
Лиза зажмурилась. Сосредоточилась. Представила, как пальцы сжимаются, — указательный, средний, безымянный, все вместе. Ничего. Ни движения, ни тепла, ни боли. Только пустота — глухая, как вата.
— Я не...
— Тихо. Не отвлекайтесь.
Женщина взяла её за запястье, согнула руку в локте. Лиза закричала снова. Громче, чем до этого, — голос сорвался на высокой ноте.
— Дышите, — сказала миссис Ковальски. — Не задерживайте воздух.
— Я дышу...
— Не так.
Лиза выдохнула. Вдохнула. Боль стала терпимее — не слабее, но как будто отодвинулась.
— Хорошо, — сказала женщина. — Теперь пальцы.
Она взяла каждый палец отдельно — большой, указательный, средний — и начала сгибать. Медленно, до щелчка. Сустав щёлкал, и звук был сухим, механическим, как будто внутри сломалась какая-то деталь. Лиза кусала губу. Во рту появился привкус крови.
— У вас полотенце есть? — спросила она.
— Зачем?
— Кричать в него.
Миссис Ковальски усмехнулась. Протянула кухонное полотенце — старое, с выцветшими цветами, которые когда-то были розами, а теперь стали серыми разводами.
— Держите.
Лиза взяла, зажала зубами. Ткань была жёсткой, пахла стиральным порошком.
Следующие полчаса она не говорила. Только кричала в полотенце. Иногда — когда особенно сильно болело — просто тихо скулила, как щенок. Миссис Ковальски не обращала внимания. Делала свою работу — методично, безжалостно, правильно. Пальцы сгибались, разгибались, сгибались снова.
— Всё, — сказала она наконец. — На сегодня хватит.
Лиза вынула полотенце изо рта. Оно было мокрым от слюны и слёз — она не заметила, когда начала плакать. Слёзы текли по щекам, смешивались с потом на верхней губе.
— Завтра в это же время, — сказала женщина.
— Я приду.
— Знаю. Вы всегда приходите.
Лиза оделась. Левая рука дрожала, когда она застёгивала куртку. Вышла на улицу. Моросил дождь — мелкий, холодный, почти невидимый. Она подняла лицо, подставила его под капли. Холодно. Хорошо. Дождь смывал соль с губ.
— Где ты была? — спросил Макс, когда она вернулась в штаб. Он стоял в прихожей, вертел в пальцах свинцовую монету.
— У физиотерапевта.
— И как?
— Жива.
— Это не ответ.
— Другого нет.
27 ноября 1986 года. Брукфилд. Штаб, ванная комната. 23 часа.
Макс стоял под горячим душем и смотрел на свои руки.
Он делал это регулярно — каждый вечер, когда все расходились по комнатам и ванная оставалась пустой. Вставал под воду, закрывал глаза, потом открывал. Смотрел на ладони, на пальцы, на линии, которые пересекали их вдоль и поперёк. Вода стекала по запястьям, по костяшкам, по ногтям, обкусанным до мяса.
Вода была горячей — почти обжигающей. Пар поднимался, запотевал зеркало. Макс не вытирал его. Смотрел сквозь мутную плёнку на своё размытое отражение.
В Чикаго нож вошёл в Рейчел легко. Значительно легче, чем он ожидал. Не как в масло — как в нечто, что вообще не оказывало сопротивления. Он помнил этот момент до мельчайших деталей: рукоять в ладони, короткий толчок, её удивлённый взгляд. И в тот момент — на секунду, на долю секунды — он почувствовал не ужас, не отвращение. Облегчение. Как будто что-то внутри него, о существовании чего он не подозревал, наконец выдохнуло. Это было самое страшное.
Макс ненавидел эту часть себя. Он ненавидел, что ненависти недостаточно.
— Ты в порядке? — спросила Дженни за дверью. Голос был приглушённым.
— Да, — ответил он.
— Ты уже полчаса там.
— Устал.
— Вымойся и выходи.
Он выключил воду. Взял полотенце, вытер руки — долго, тщательно, как будто мог стереть то, что было внутри. Не стёрлось. Кожа покраснела от горячей воды, но под ней всё осталось.
Оделся, вышел. Дженни стояла в коридоре, прислонившись к стене плечом.
— Всё нормально? — спросила она.
— Всё нормально, — ответил он.
Она не поверила. Но не спросила.
29 ноября 1986 года. Брукфилд. Штаб, гостиная. День.
Эмма восстанавливала левую руку.
Правая — с перебитой ключицей — ещё долго будет в щадящем режиме. Врач сказал: не поднимать, не напрягать, не спать на левом боку. Эмма слушала вполуха. Она вообще перестала слушать врачей после Чикаго — после того, как один из них сказал ей, что она «легко отделалась».
— Ты неправильно держишь, — сказал Лиам, наблюдая, как она пытается застегнуть куртку. Он стоял в дверях со сложенными руками.
— Я держу как могу.
— Левой рукой нужно не тянуть, а придерживать.
— Откуда ты знаешь?
— У меня была травма плеча. В армии.
— И что, помогло?
— Застегнул куртку через три недели.
— Я быстрее.
Он улыбнулся.
— Спорим?
— На что?
— На ужин. Ты готовишь.
— Я не умею готовить.
— Научишься.
Она застегнула куртку. Правой рукой. Молния вошла в паз с тихим треском.
— Жульничаешь, — сказал Лиам.
— Я экономлю силы.
Она училась делать всё левой. Открывать двери, держать кружку, чистить зубы. Получалось плохо, но с каждым днём чуть лучше. Кружка больше не падала. Зубная щётка не выскальзывала. Дверь открывалась с третьего раза, а не с пятого.
— Ты молодец, — сказал Лиам как-то вечером.
— Я злая. Это помогает.
Он не стал спорить.
1 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната связи. 20 часов.
Саша сидела у рации с восьми вечера.
Они ждали новостей от Элиаса — тот обещал выйти на связь через неделю после их возвращения. Неделя прошла. Рация молчала. Динамик шипел, потрескивал, иногда выдавал обрывки далёких голосов, но ничего осмысленного.
— Может, он забыл? — спросил Макс, проходя мимо.
— Элиас не забывает, — ответила Саша.
— Или не хочет говорить.
— Может быть.
Она крутила ручку настройки. Сквозь шум пробивались обрывки голосов — далёкие, чужие, на разных языках.
— Я слышу что-то, — сказал Артур, останавливаясь в дверях.
— Помехи.
— Не помехи.
Он подошёл ближе. Склонился над рацией, упершись ладонями в стол.
— ...в Лионе... психозы... несколько районов... люди не выходят из домов...
Голос оборвался. Саша поймала частоту снова — пальцы крутили ручку быстро, уверенно.
— ...в Бретани... три деревни... неделю стояли в оцепенении... не могли войти... полиция...
— Что значит «не могли войти»? — спросил Макс.
— Не знаю, — ответила Саша. — Но это не первый случай.
— Когда был первый?
— Месяц назад. В Брюсселе.
— А сейчас?
— Канал замолчал.
Она выключила рацию. Щелчок — и шипение стихло.
— Почему выключила? — спросил Артур.
— Потому что больше нечего слушать.
— А если будет что-то важное?
— Тогда мы узнаем.
Она встала, вышла. В коридоре стихли её шаги.
В комнате остались Артур, Макс и Лиза.
— Она что-то знает, — сказал Макс.
— Знает, — ответила Лиза. — Но не говорит.
— Почему?
— Потому что она — Саша.
3 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната Лизы. 9 часов утра.
Лиза рисовала левой рукой.
Не круги — просто линии. Рваные, нервные, как электрокардиограмма, как запись пульса, который то частит, то замирает. Она не знала, что рисует. Просто водила карандашом по бумаге, пока не уставала рука. Лист был уже почти чёрным от штрихов.
— Ты стала другой, — сказала Дженни, заглядывая в комнату. Она стояла в дверях, опершись о косяк.
— В смысле?
— Рисунки другие. Жёстче.
— Это левая рука.
— Не только. Ты сама стала жёстче.
Лиза отложила карандаш. Он покатился по столу и упал на пол, но она не подняла.
— Война меняет.
— Война калечит.
— Одно и то же.
Дженни села на край кровати. Пружины скрипнули. Посмотрела на рисунки, разбросанные по столу.
— Можно? — спросила она.
— Валяй.
Она взяла лист. Провела пальцем по линиям — они были глубокими, карандаш вдавливался в бумагу.
— Это похоже на карту.
— Чего?
— Не знаю. Дороги.
— Может быть.
Лиза забрала рисунок, положила в стопку — аккуратно, уголок к уголку.
— Ты не спала? — спросила Дженни.
— Спала.
— Врёшь.
— Немного.
Она встала, подошла к окну. За стеклом — серое небо, мокрые крыши, водосточная труба, из которой хлестала вода.
— Я боюсь, — сказала она.
— Чего?
— Что моя рука никогда не будет прежней. Что я никогда не смогу рисовать как раньше. — Она подняла левую руку, посмотрела на неё. — Эта работает, но она не моя. Она чужая.
— Будешь рисовать как сейчас.
— Это не то.
— Это другое. Не хуже.
Лиза не ответила.
5 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, подвал. 16 часов.
Джек ковал.
Не заготовку — что-то новое. Лиза спустилась за мелом и увидела: на наковальне лежала пластина. Тонкая, ровная, почти круглая, с чуть неровными краями, но в целом — правильной формы. Она была ещё тёплой и отливала синеватым.
— Что это? — спросила она, подходя ближе.
— Не знаю, — ответил Джек. — Получилось.
Он поднял пластину, повертел. Металл поймал свет от лампочки, блеснул.
— Может, бляха. Или монета.
— Слишком большая для монеты.
— Тогда не знаю.
Он положил её на наковальню. Взял молот, но не ударил — просто подержал и повесил обратно на крюк.
— Ты будешь её доделывать? — спросила Лиза.
— Нет. Она готова.
— К чему?
— Не знаю. Но она готова.
Он повесил молот на крюк. Посмотрел на свои руки. Мозоли зажили — на их месте осталась тёмная, грубая кожа. Бинтов не было. Пальцы не дрожали.
— Лиза.
— М?
— Я вспомнил. Немного.
— Что? — Она замерла с мелом в руке.
— Как пахнет уголь. И жар. И металл. — Он вдохнул, как будто и сейчас чувствовал этот запах.
— Это хорошо.
— Не знаю. Это просто.
Она взяла пластину. Тёплую — от его рук, от ударов. Металл был гладким, и по краю шёл едва заметный узор из следов молота.
— Я сохраню, — сказала она.
— Зачем?
— Чтобы помнить.
Он не ответил. Просто кивнул.
Она поднялась наверх. Положила пластину на стол, рядом с блокнотом, рядом с оловянной монетой Элиаса. Пластина была тёплой, монета — прохладной.
«Металл помнит, — написала она. — Я тоже помню. Мы все помним».
Она закрыла глаза.
За окном темнело. Где-то в подвале снова застучал молот. Ритмично, ровно, как сердцебиение. Или как отсчёт до чего-то, что уже близко.
28 ноября 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната Лиама. 2 часа ночи.
Лиам не спал.
Он сидел на краю кровати, держа в руках военную рацию — старую, потрёпанную, с царапинами на корпусе и потускневшими буквами над разъёмами. Эту модель сняли с производства пять лет назад, но в «Круге» такие ещё использовали. Работали на частотах, которые гражданские сканеры не брали, — тихие, зашифрованные, надёжные. Лиам провёл пальцем по трещине на корпусе и включил питание.
Резервный канал, на который он переключился час назад, мигал зелёным индикатором. Сигнал был слабым, но устойчивым. Кто-то передавал данные — не голосом, а пакетами. Лиам надел наушники, настроил частоту. В эфире — шум, треск, далёкие голоса, которых не разобрать. Потом — тишина. Потом — серия коротких гудков.
Морзянка.
Он начал записывать. Точка-тире, точка-точка-тире. Старый армейский протокол — его учили этому на первом курсе, и он не думал, что пригодится. Карандаш скрипел по бумаге, пальцы двигались автоматически. Гудки складывались в буквы. Буквы — в слова.
«ПАКЕТ ДАННЫХ. ГРИФ СЕКРЕТНО. УРОВЕНЬ ДОСТУПА — КРАСНЫЙ».
Лиам замер. Карандаш остановился.
Красный уровень доступа — высший. Такой был только у руководителей отделов и у тех, кто работал с информацией о Спящем. У него самого был синий — средний. Он никогда не видел красного грифа, только слышал о нём.
«ЗАПРОС ПОДТВЕРЖДЕНИЯ», — передал он. Пальцы отстучали морзянку, почти не глядя на ключ.
Ответ пришёл через минуту.
«КОД 19-47-32. ПРИЁМ».
Код 19-47-32 — год его рождения, перевёрнутый. Эту комбинацию знали только двое: он и тот, кто вручал ему допуск. Старый полковник с седыми усами и привычкой щуриться, когда он говорил что-то важное.
Лиам выдохнул. Пакет начал передаваться. Строчки ложились на бумагу одна за другой.
Расшифровка заняла час.
Данные шли фрагментами, старым армейским протоколом, который Лиам знал наизусть. Он записывал, перепроверял, сверял с контрольными суммами. Рука не дрожала — он не позволял ей дрожать. Комната была тихой, только дождь барабанил по подоконнику, и в этом стуке было что-то убаюкивающее, мешающее сосредоточиться. Он не поддавался.
Когда последний фрагмент встал на место, он отложил карандаш и посмотрел на лист бумаги.
«Отчёт по частоте 144.880 МГц. Период наблюдения: 14 октября — 26 ноября 1986 года. Количество пингов: 14. Радиус: Брукфилд и окрестности. Координаты пингов формируют концентрические круги вокруг центральной точки — штаб группы Волкера».
Лиам перечитал. Буквы не изменились.
«14 пингов». Четырнадцать раз частота его компаса — того самого, что он подарил Эмме четыре месяца назад, маленького, в латунном корпусе, — использовалась как маяк. Кто-то — или что-то — планомерно картировало территорию вокруг группы. Круги сужались.
Он вспомнил, как нашёл их в Лондоне. Компас, настроенный на ту же частоту, привёл его прямо к убежищу Кейна — через переулки, через подземные ходы, через туман. Тогда он думал, что это везение. Теперь знал — закономерность.
«Частота использовалась как триангуляционный маркер, — гласила последняя строка. — Источник пингов — неизвестен. Рекомендация: прекратить использование частоты».
Лиам сидел неподвижно. В комнате было тихо — только котёл гудел в подвале, да за окном шуршал дождь. Рация мигала зелёным, и этот свет падал на его лицо, делая его бледным, почти неживым.
«Я привёл их к Кейну, — подумал он. — Но я же привёл Спящего к ним».
Он сжал лист бумаги. Пальцы смяли край, потом разжались. Положил на стол, разгладил ладонью. Бумага была тёплой от его рук.
Три дня он молчал.
Не потому что не знал, что сказать. Потому что не мог заставить себя произнести это вслух. Каждый раз, когда он открывал рот, слова застревали в горле — как кость, которую нельзя проглотить и нельзя выплюнуть. Он ходил по дому, делал свою работу, проверял замки, заколачивал доски, а внутри крутились цифры: четырнадцать пингов, концентрические круги, источник неизвестен.
Эмма заметила. Конечно, заметила.
— Ты какой-то, — сказала она на второй день, когда он проходил мимо её комнаты.
— Какой?
— Не здесь.
— Я здесь.
— Нет. Ты здесь телом. А голова — где-то в другом месте. — Она сидела на кровати, перебирая медную монету, и её глаза смотрели на него слишком пристально.
— Думаю.
— О чём?
— О работе.
Она не поверила. Не спросила. Только чуть нахмурилась.
На третий день он не выдержал.
1 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната Артура. 21 час.
Лиам постучал в дверь. Два раза. Коротко. Костяшки ударили по дереву — сухо, требовательно.
— Войдите, — сказал Артур.
Он сидел на кровати, сжимая в руке железную монету. На столе — карты, рисунки Лизы, записи, кружка с остывшим кофе. Пахло бумагой и старым деревом.
— Ты не спишь, — сказал Лиам, закрывая дверь.
— А ты?
— Я не спал три дня.
Артур поднял голову. Посмотрел на него — и что-то в лице Лиама заставило его отложить монету.
— Что случилось?
Лиам положил на стол расшифровку. Четыре листа, исписанных мелким почерком, — строчки ровные, но в некоторых местах карандаш продавливал бумагу.
— Прочитай, — сказал он.
Артур взял. Читал молча. Лиам стоял и смотрел в стену. Когда Артур закончил, он отложил бумаги — аккуратно, как кладут вещь, которая может взорваться.
— Это компас.
— Да.
— Тот, что ты подарил Эмме.
— Да.
— И частота, на которой он работал, использовалась как маяк.
— Четырнадцать раз за полтора месяца.
— Ты не знал.
— Я должен был знать. — Лиам наконец посмотрел на Артура.
— Как? Ты военный, а не техник.
— Я должен был проверить. Перед тем как отдать ей. — Он говорил тихо, но слова были твёрдыми. — Это базовый протокол. Я его нарушил.
Артур встал. Подошёл к окну. За стеклом — темнота, редкие фонари, мокрый асфальт, который блестел, как рыбья чешуя.
— Что теперь? — спросил он.
— Частоту мы больше не используем. Я разобрал компас. Лежит в коробке, на дальней полке, за старыми журналами.
— Эмма знает?
— Нет. И не узнает. Пока.
— Она спросит.
— Скажу, что потерял.
Она не поверит, — подумал Артур. Но не сказал. Вместо этого спросил:
— Ты поэтому хотел уйти? В Лондоне.
— Да.
— Тогда.
— Я думал, если меня не будет, частота перестанет работать. — Лиам провёл рукой по волосам. — Глупо. Частота не привязана ко мне.
— Не перестала.
— Нет. Но я не знал, что делать. Уйти — был единственный вариант.
— А теперь?
— Теперь поздно. Компас уже сделал своё дело. Спящий знает, где мы.
— И что ты предлагаешь?
— Остаться. Помогать. Попытаться исправить.
— Как?
— Не знаю. Но буду искать.
Артур повернулся к нему.
— Ты веришь, что это можно исправить?
— Должен.
— Это не ответ.
— Другого нет.
Они помолчали. За окном проехала машина — фары на секунду осветили комнату, выхватили из темноты стол, бумаги, монету, потом погасли.
— Ты расскажешь остальным? — спросил Лиам.
— Не сейчас, — ответил Артур. — Пока не поймём, что делать.
— А если они узнают сами?
— Тогда расскажем.
— Ты готов к этому?
— Нет. Но готовиться нет времени.
Лиам кивнул. Поднялся.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Спокойной ночи.
Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Артур остался один. Взял железную монету, посмотрел на неё. Символ в тусклом свете казался живым — линии пульсировали. Или просто мерещилось от усталости.
«Четырнадцать пингов, — подумал он. — Четырнадцать раз Спящий знал, где мы».
Он убрал монету в карман.
2 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, общая комната. 8 часов утра.
За завтраком Лиам был молчаливее обычного.
Эмма смотрела на него через стол. Он не поднимал глаз. Кружка с чаем стояла перед ним нетронутой, и пар уже не шёл.
— Ты не спал? — спросила она.
— Спал.
— Врёшь.
— Немного.
Она хотела спросить ещё, но передумала. Взяла его кружку, отпила — чай был холодным.
После завтрака он ушёл в свою комнату. Эмма осталась на кухне, допивала его чай.
— Что с ним? — спросил Макс, появляясь в дверях.
— Не знаю, — ответила она. — Но он сам скажет. Когда будет готов.
— А если не скажет?
— Скажет.
Она встала, вымыла кружку, поставила на сушилку. Вода стекала по керамике, оставляя тёмные дорожки.
— Он хороший человек, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я знаю, — ответил Макс.
— Он просто... иногда слишком много думает.
— Это не преступление.
— Нет. Но это мешает.
Она вышла.
В тот же вечер пришло письмо от Элиаса.
Курьер — парень на велосипеде, в синей куртке с логотипом службы доставки — передал конверт Лизе прямо в дверях. Ни имени отправителя, ни обратного адреса. Только четыре цифры на обратной стороне: 1-9-4-7, написанные чёрной ручкой, ровным печатным почерком.
— Код? — спросил Макс, заглядывая в конверт.
— Ключ, — ответила Лиза. — Сумма наших монет.
Она достала блокнот. Быстро расшифровала — левая рука двигалась уверенно, карандаш скрипел по бумаге.
— Что там? — спросил Артур.
— Не всё сразу.
Она читала вслух то, что можно читать вслух.
«Группа Хранителей в Праге вышла на связь. Подтвердили получение сигнала. Обещают координацию. Две другие группы — в Лионе и Брюсселе — не отвечают шесть недель. Последнее сообщение из Лиона: психозы, люди перестали узнавать друг друга. Из Брюсселя: тишина».
— Психозы? — переспросила Дженни. Она стояла у стены, скрестив руки, и её пальцы сжимали серебряную монету.
— Психозы, — ответила Лиза.
Она продолжила читать.
«Спящий активизируется. Волны искажения становятся чаще. Брукфилд держится — Джек работает как якорь. Но надолго ли?»
— Он спрашивает или утверждает? — спросил Макс.
— Не знаю.
Она перевернула страницу.
«Компас не используйте. Ни один компас, если не знаете его происхождения».
Лиза отложила письмо. Все смотрели на Лиама.
Он сидел в углу, сжимая в руке кружку с остывшим чаем. Его лицо ничего не выражало.
— Ты знал, — сказал Макс.
— Знал, — ответил Лиам. — Уже три дня.
— И молчал.
— Думал, как сказать.
— Сказал Артуру?
— Да.
— А нам?
— Артур сказал бы, когда посчитал нужным.
Все повернулись к Артуру.
— Это правда, — сказал он. — Лиам рассказал мне вчера. Частота компаса использовалась как маяк. Четырнадцать пингов за полтора месяца.
— Кто? — спросила Дженни.
— Не знаю.
— Спящий?
— Может быть.
— И ты молчал?
— Ждал, когда Элиас выйдет на связь.
— А если бы он не вышел?
— Вышел же.
Дженни хотела сказать что-то ещё. Не сказала. Только сжала серебряную монету в кармане — металл нагрелся от её ладони.
— И что теперь? — спросил Макс.
— Теперь — работаем, — ответил Артур. — Компас мы больше не используем. Частоту сменим. А насчёт пингов... что сделано, то сделано. Обратно не отмотать.
— Ты не злишься? — спросил Лиам.
— Злюсь. Но не на тебя.
— На кого?
— На себя. Что не проверил раньше.
Они замолчали. В комнате было тихо — только часы тикали на стене, отсчитывая секунды.
— Я прикрою спину, — сказал Лиам. — Чем смогу.
— Знаю, — ответил Артур.
Ночью Лиам сидел в своей комнате и смотрел на металлическую коробку, в которой лежал разобранный компас.
Он не спал. Не мог. В голове крутились цифры — четырнадцать пингов, полтора месяца, концентрические круги вокруг штаба. «Источник неизвестен». Он смотрел на коробку, и она казалась ему живой.
Он взял молоток. Короткий, с потрескавшейся рукоятью — тот самый, которым Макс заколачивал доски в подвале.
Ударил по коробке один раз. С усилием. Удар получился глухим, тяжёлым.
Металл вмялся. Форма изменилась навсегда.
Он убрал коробку на самую дальнюю полку. За старые журналы, за папки с бумагами, за ненужные вещи.
Потом сел на кровать и долго смотрелся в стену.
В коридоре за дверью кто-то стоял. Лиам знал — но не обернулся.
— Лиам? — голос Эммы. Тихий, но твёрдый.
— Да.
— Ты в порядке?
— В порядке.
— Открой дверь.
Он встал, открыл.
Она стояла в пижаме — старой, серой, с длинными рукавами. Левое плечо всё ещё на перевязи, правой рукой она придерживала край одеяла, которое накинула на плечи. Волосы растрёпаны, на щеке след от подушки.
— Ты не спал, — сказала она.
— А ты?
— Не хотелось.
Она вошла. Села на кровать. Пружины скрипнули.
— Расскажешь?
— Не сейчас.
— Тогда просто посидим.
Он кивнул. Сел рядом. Их плечи почти соприкасались.
В комнате было тихо. Только дождь барабанил по подоконнику — мелкий, ноябрьский, бесконечный.
— Эмма.
— М?
— Я люблю тебя.
— Я знаю.
— Ты не злишься?
— За что?
— За то, что привёл их сюда.
— Ты привёл нас к Кейну. Мы победили.
— И привёл Спящего.
— Он и так знал, где мы. Красные нити, помнишь? Мы светились как ёлки. — Она чуть усмехнулась, но усмешка вышла грустной. — Без компаса тоже знал бы.
— Но компас...
— Компас не твоя вина. Ты не знал.
— Должен был.
— Не должен. Ты военный, а не техник.
Он усмехнулся.
— Артур то же сказал.
— Потому что это правда.
Она взяла его за руку. Пальцы были холодными, но живыми.
— Ложись, — сказала она. — Завтра трудный день.
— Я не усну.
— Тогда полежи.
Он лёг. Она укрыла его одеялом, поправила край у подбородка.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
Она выключила свет. В темноте комната стала чужой, но не враждебной. Только дождь продолжал стучать, и звук был похож на шаги.
— Эмма.
— М?
— Ты останешься?
— Останусь.
Он закрыл глаза. За окном шумел дождь. Она сидела рядом, держала его за руку, смотрела в потолок.
Через час он уснул. Дыхание стало ровным. Она не ушла. Сидела до утра, и рука её лежала на его ладони, как печать.
4 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, кухня. 12 часов ночи.
Макс сидел за кухонным столом и смотрел на нож.
Кружка с чаем давно остыла — он заварил его в одиннадцать, сделал глоток и забыл. Чайная заварка оседала на дне тёмными хлопьями, похожими на ил. Макс не пил. Просто сидел, сжимая кружку левой рукой, и смотрел.
Нож лежал на столешнице. Обычный кухонный — не тот, который он носил на поясе, не тот, который подарил Джеку. Другой. С деревянной рукоятью, потемневшей от времени, и туповатым лезвием с мелкими зазубринами. Им резали хлеб. И сыр. И колбасу.
Макс оставил его здесь специально. Час назад, когда резал хлеб к ужину, — не убрал. Намеренно. Положил на край стола и сел напротив.
Он смотрел на нож и ждал. Просто ждал — никакой мысли, никакого импульса. Просто факт: нож лежит на столе, и Макс сидит напротив.
Мысль пришла не сразу. Но пришла.
Быстрая, готовая, как будто всегда была рядом и просто ждала, что на неё обратят внимание. Не суицидальная. Другая. Мысль о том, как ощущается, когда нож встречает сопротивление плоти. Не боль — сам момент. Переход. Когда лезвие входит в кожу, проходит через мышцы, находит то, что внутри.
Он почувствовал это в Чикаго. Нож вошёл в Рейчел легко — значительно легче, чем он ожидал. Ни хруста, ни толчка. Просто — вошёл. Как в масло, только масло теплее. И в тот момент — на секунду, на долю секунды — он почувствовал не ужас. Облегчение. Как будто что-то внутри него, о существовании чего он не подозревал, наконец выдохнуло.
Макс смотрел на нож. Нож не двигался. На лезвии горел блик от лампы — жёлтый, холодный.
— Нет, — сказал он вслух.
Голос прозвучал глухо, как из-под одеяла.
Он встал, взял нож за рукоять, убрал в ящик. Закрыл. Дерево стукнуло о дерево.
Сел обратно. Кружка остыла окончательно — чай стал тёмным, почти чёрным, с радужной плёнкой на поверхности. Он вылил его в раковину. Вода смыла заварку, оставив в раковине тёмный след.
«Мысль-факт, — подумал Макс. — Мысль-воспоминание. Не план, не желание. Просто знание».
Он не знал, что с этим делать.
5 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната Артура. 16 часов.
Макс постучал в дверь. Один раз. Коротко.
— Войдите, — сказал Артур.
Он сидел на полу, разбирая карты. Придавил углы стаканом с кофе — остывшим, с плёнкой на поверхности. Увидел Макса, кивнул.
— Садись.
Макс сел на край кровати. Не сразу заговорил. Смотрел на карты — Брукфилд, окрестности, красные точки, которыми Лиза отмечала позиции.
— Артур.
— М?
— Мне нужно кое-что сказать.
— Я слушаю.
Макс помолчал. Потом начал — без прелюдии, без раскачки.
— В Чикаго, когда я всадил нож в Рейчел... мне понравилось.
Артур не изменился в лице. Слушал дальше.
— Не боль. Не кровь. Сам момент. Когда лезвие входит. Чувствуешь, как оно проходит сквозь кожу, мышцы... как будто... — он запнулся. — Как будто ты делаешь что-то правильное.
— И что ты чувствуешь сейчас?
— Стыд. И страх. Не перед тобой. Перед собой.
— Это нормально.
— Нет. Нормально — это когда тебе не нравится. А мне... мне пришлось себя убеждать, что это неправильно.
— Ты себя убедил?
— Вроде да. Но мысль осталась. Она не уходит.
Артур отложил карту. Посмотрел на Макса.
— В тоннеле, когда Кейн предложил мне лицо отца, я три секунды выбирал. Помнишь?
— Помню.
— Я готов был продать вас всех. За него.
— Ты сказал «нет».
— Потому что понял, что не успею. Что Кейн обманет. Что цена будет выше. Не потому что я герой.
— Я знаю.
— И что ты чувствуешь? — спросил Макс.
— Злость. На себя. На то, что внутри меня есть такое место. Дыра в форме отца.
— Как мы с ножом.
— Как мы с ножом.
Они помолчали. В комнате было тихо — только часы тикали на стене, да за окном начинало темнеть.
— Что ты планируешь делать? — спросил Артур.
— Ничего. Знать. Следить. Не позволять этому управлять собой.
— А если оно само управляет?
— Тогда остановишь меня.
— Чем?
— Не знаю. Но ты найдёшь способ.
Артур кивнул. Не в знак согласия — в знак того, что принял информацию.
— Договорились, — сказал он.
— Договорились.
Макс встал. На пороге обернулся.
— Артур.
— М?
— Ты не расскажешь остальным?
— Не моя история.
— Моя. Но я не готов.
— Тогда молчи. Пока не будешь готов.
Макс вышел. Артур остался сидеть на полу, глядя на карты.
«Три секунды, — подумал он. — Три секунды — это целая жизнь».
Он взял стакан с кофе, сделал глоток. Холодный, горький.
6 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната Макса. 1 час ночи.
Макс не спал. Стоял у окна, смотрел на улицу.
Фонари не горели — перегорели ещё в прошлом месяце, и никто не менял. Луна спряталась за тучами, и двор был тёмным, как подвал. Только свет из окон штаба падал на мокрый асфальт жёлтыми квадратами.
И в этом свете — фигура.
Саша.
Она вышла из дома через чёрный ход. Куртка, рюкзак, быстрым шагом в сторону промышленного квартала. Не оглядывалась.
Макс смотрел на неё несколько секунд. Потом взял куртку, натянул кеды — не зашнуровал, наспех. Вышел следом.
Держался на расстоянии — достаточно близко, чтобы не потерять в темноте, достаточно далеко, чтобы не услышали шаги. Саша шла быстро, уверенно — не первый раз, не второй. Знала дорогу, перепрыгивала лужи, не замедляясь.
Она пришла к заброшенному складу у реки. Старое кирпичное здание с выбитыми окнами и ржавой крышей. Дверь — железная, с навесным замком, который висел открытым.
Саша зашла внутрь. Свет не включила.
Макс ждал. Считал в уме. Холод лез под куртку, ветер с реки был сырым и пах тиной.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Саша вышла. Без рюкзака. Пошла другим маршрутом — длинным, в обход, через жилые кварталы.
Макс не пошёл за ней. Ждал, пока её силуэт не скрылся за углом. Потом вошёл в склад.
Темнота. Пахло сыростью, ржавчиной и чем-то ещё — сладковатым, как старые духи. Макс включил фонарик на телефоне. Луч скользнул по бетонному полу, по стенам, по голым стропилам под потолком.
На полу — меловой круг.
Диаметром около метра. Аккуратный, ровный — Лиза не рисовала так даже правой рукой. Круг был замкнут, без разрывов, белый на сером бетоне. В центре — рюкзак Саши. Раскрытый.
Макс подошёл. Заглянул.
Внутри — металлический контейнер. Пустой. Крышка открыта, внутри только серый налёт — как от старой смазки или от того, что там лежало раньше.
Рядом — записка. Сложенная вдвое.
Макс развернул. Буквы — русские. Печатные, чёрной ручкой.
«Посылка получена. Следующий контакт — стандартный интервал».
Он перечитал три раза. Потом спрятал записку в карман, закрыл контейнер, застегнул рюкзак.
Вышел.
На улице было холодно. Ветер дул с реки, и руки замерзали без перчаток. Макс сжал их в кулаки, пошёл обратно.
«Кому она передаёт информацию? — думал он. — Кому нужен пустой контейнер? И что было внутри?»
Он не знал. Но знал, что теперь это его проблема.
8 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, комната Артура. 19 часов.
Макс ждал двое суток.
Не потому что обдумывал — всё понял в первую ночь. Ждал, чтобы проверить, повторится ли. Саша не ходила на склад. Ни на следующий день, ни через день. Может, ждала следующего контакта. Может, знала, что за ней следят.
На третий день Макс зашёл в комнату Артура. Сел напротив.
— Саша ходит на склад, — сказал он. — Я видел.
— Когда?
— Позавчера. Ночью.
— Что она там делала?
— Оставила контейнер. Пустой. И записку. На русском.
— Что в записке?
Макс протянул ему листок. Артур прочитал.
— «Посылка получена», — повторил он. — Какую посылку?
— Не знаю.
— Следующий контакт — стандартный интервал. Значит, это не первый раз.
— Да.
— Ты следил за ней?
— Только ту ночь. Она не ходила больше.
— И что думаешь?
— Думаю, она работает на кого-то.
— На Кейна?
— Кейн мёртв. Или рассыпался.
— На «Круг»?
— Может быть. Но зачем тогда тайна?
Артур помолчал. Сжал записку в кулаке, потом разжал.
— Не будем конфронтировать, — сказал он.
— Почему?
— Слежка информативнее конфронтации. Она не дура. Если мы спросим, она либо соврёт, либо скажет правду. Оба варианта...
— Плохие, — закончил Макс. — Я знаю.
— Поэтому — ждём. Следим. Собираем информацию.
— А если она опасна?
— Тогда узнаем. И будем действовать.
— Ты уверен?
— Нет. Но другого плана нет.
Макс кивнул.
— Я послежу.
— Осторожно.
— Всегда.
Он вышел. Артур остался один. Смотрел на записку. Буквы — незнакомые, но понятные по контексту. Русский язык. Кто-то из восточноевропейских Хранителей? Из Праги? Или из Москвы?
Он убрал записку в стол. К железной монете.
9 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, кухня. 20 часов.
Саша смотрела на Макса через стол.
Один долгий взгляд — ровный, прямой, без враждебности. Потом отвела глаза.
— Передай соль, — сказала она.
Макс протянул. Она посолила картошку, поставила солонку на место.
— Ты сегодня ходил на улицу? — спросила она.
— Нет.
— А вчера?
— Тоже нет.
— Странно. Я думала, ты любишь гулять по ночам.
Она улыбнулась — не холодно, не тепло. Просто улыбнулась.
Макс ничего не ответил.
Эмма сидела рядом. Переводила взгляд с Саши на Макса и обратно.
— Вы чего? — спросила она.
— Ничего, — ответил Макс.
— Просто спросили, — сказала Саша.
Эмма не поверила. Но не спросила.
После ужина Макс вышел на крыльцо. Курить не курил — просто стоял, смотрел в темноту.
— Ты ходил за мной, — сказала Саша.
Она появилась из-за угла — без куртки, в одной футболке.
— Да, — ответил Макс.
— Зачем?
— Хотел узнать, куда ты ходишь.
— И узнал?
— Узнал.
— И что теперь?
— Ничего. Пока.
Она встала рядом, оперлась плечом о перила.
— Ты не спросишь, зачем?
— Спросишь — соврёшь.
— Может, нет.
— Может. Но я не буду рисковать.
Она помолчала.
— Я не враг вам, — сказала она.
— Я знаю.
— Откуда?
— Потому что если бы ты была врагом, мы бы уже были мертвы.
Она посмотрела на него. В темноте её лица не было видно — только силуэт.
— Ты умнее, чем кажешься, — сказала она.
— Я просто параноик.
— Это одно и то же.
Она ушла в дом. Макс остался на крыльце.
«Она знает, что я знаю, — подумал он. — Теперь играем в открытую».
Он зашёл в дом, закрыл дверь.
На кухне Эмма мыла посуду. Увидела его, кивнула.
— Всё в порядке? — спросила она.
— Всё в порядке.
— Врёшь.
— Все врут.
Она не стала спорить.
Макс прошёл в свою комнату, лёг на кровать.
В голове крутились обрывки — меловой круг, пустой контейнер, русская записка. И взгляд Саши. Прямой, спокойный. Она не боялась, что её раскроют. Может, потому что знала — они не враги. Может, потому что враги были хуже.
«Следующий контакт — стандартный интервал», — повторил он про себя.
Когда наступит следующий интервал? Через день? Через неделю? Он не знал. Но знал, что будет ждать. И следить.
Он закрыл глаза.
За окном шумел ветер. Где-то в подвале стучал молот — Джек ковал железо. Ритмично, ровно, как сердцебиение.
Или как отсчёт.
18 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, гостиная. 11 часов утра.
Всё началось с воздуха.
Он изменился за секунду. Не стал тяжелее, не стал холоднее — стал другим. Как будто кто-то нажал невидимую кнопку, и мир переключился на другую частоту. Звуки стали глуше, краски — бледнее, и собственный пульс вдруг сделался слышным, как метроном в тихой комнате. Макс стоял у окна, смотрел на улицу. Ничего необычного — серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие. А потом они остановились.
Женщина с сумкой замерла, не донеся её до другого плеча. Рука повисла в воздухе. Мужчина с собакой застыл с поводком в руке — пёс дёрнулся, заскулил, потянул хозяина, но тот не реагировал. Девочка на самокате — лет семь, в розовой куртке — замерла посреди тротуара, и самокат под ней медленно заваливался на бок. Металл скрежетнул по асфальту.
— Артур! — крикнул Макс.
Артур уже бежал к окну. Его шаги гулко отдавались в тишине.
— Что это?
— Не знаю. Но это не похоже на...
Он не договорил. Красная нить на его запястье нагрелась — резко, как будто её сунули в огонь. Макс отдёрнул руку, посмотрел. Нить пульсировала — медленно, с натугой, как второй пульс, и кожа вокруг неё вздулась, покраснела.
— У тебя тоже? — спросил он, оборачиваясь.
Артур закатал рукав. Красная нить на его запястье вздулась, кожа вокруг пошла мелкими пузырьками. Не ожог — раздражение, как от крапивы, но глубже.
— Пошли вниз, — сказал Артур.
Лиза сидела на кухне, рисовала. Услышала шаги — резкие, быстрые — подняла голову. Карандаш замер в левой руке.
— Что?
— Посмотри на улицу, — сказал Артур.
Она подошла к окну, прижалась ладонью к холодному стеклу.
Люди на тротуаре стояли не двигаясь. Их лица — Макс смотрел внимательно — начинали терять фокус. Не размываться физически. Терять определённость. Как фотография, которую долго держали на солнце: краски бледнеют, контуры плывут, и ты уже не уверен, что видишь именно то, что было.
— Это Спящий, — сказала Дженни. Она стояла в дверях кухни, бледная, сжимая в руке серебряную монету так, что костяшки побелели. — Я чувствую. Так же, как в Лондоне. Только сильнее.
— Сильнее? — спросил Макс.
— Он приближается.
Макс выбежал на улицу первым.
Не потому что хотел — ноги сами понесли. Мать. Она была в штабе — помогала Клэр с документами, сортировала старые бумаги в бывшем кабинете на первом этаже. Он влетел в комнату. Дверь ударилась о стену.
Она стояла над столом с папкой в руках. Смотрела в стену. Её зрачки разошлись — огромные, как у кошки в темноте, почти закрыли радужку.
— Мама, — позвал он.
Ничего. Тишина.
— Мама! — громче.
Он тряхнул её за плечо. Голова качнулась, но взгляд не изменился. Папка выпала из рук, бумаги рассыпались по полу — белые листы на тёмном линолеуме.
Паника пришла раньше, чем мысль. Он схватил её за лицо, повернул к себе. Кожа была тёплой, но какой-то неживой — как кукла, которую держали у батареи.
— Мама, посмотри на меня.
Она смотрела. Но не видела. Зрачки — чёрные дыры — не реагировали на свет.
Макс ударил её ладонью по щеке — один раз, несильно, стараясь не сделать больно. Ничего. Тогда — в отчаянии, не думая — он выхватил нож из кармана. Сделал маленький надрез на её руке. Поперёк запястья. Не глубоко — меньше сантиметра. Кровь выступила тонкой линией, ярко-красной на бледной коже.
Она вскрикнула.
Острый, короткий звук — как у разбуженного зверька. Её зрачки схлопнулись до нормального размера. Она посмотрела на него — сначала не узнавая, потом узнавая. Взгляд стал осмысленным, живым.
— Макс? — голос хриплый, как после долгого молчания.
— Я здесь.
— Что... — она посмотрела на свою руку. Кровь капала на пол, оставляя тёмные пятна на бумагах. — Что ты сделал?
— Ты... — он запнулся. — Ты застыла. Как те люди на улице. Я не знал, что ещё делать.
Она смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела глаза на нож в его руке. Лезвие ещё блестело — мокрое, красное.
— Ты порезал меня ножом.
— Да.
— Чтобы я очнулась.
— Да.
Она не заплакала. Не закричала. Просто выдохнула — долго, шумно, как будто сбрасывала с себя что-то тяжёлое.
— Надо перевязать, — сказала она.
Макс положил нож на стол. Взял бинт из аптечки, которая лежала в ящике. Перевязал мать. Руки дрожали — бинт скользил, узел не получался с первого раза.
— Не дрожи, — сказала она.
— Я не дрожу.
— Врёшь.
Он не ответил. Просто продолжал перевязывать.
На улице Дженни бежала к центру.
Не потому что хотела — потому что нить на её руке горела, как раскалённая проволока, и она знала: если не создать щит сейчас, станет поздно. Воздух колол лёгкие, холодный, неприятный.
Она добежала до перекрёстка — там, где люди застыли в самых неестественных позах. Женщина с коляской — коляска замерла на середине дороги, и ребёнок внутри не плакал. Мужчина с газетой — газета выпала из рук, и ветер гнал её по асфальту, переворачивая страницы.
Дженни сорвала бинты с ладоней. Старые, грязные — она не меняла их со вчерашнего дня, и они пропитались потом и кровью. Кожа под ними была тонкой, как пергамент. Она не думала. Просто вцепилась ногтями в металлический уголок забора — острая кромка, старая, с заусенцами, холодная, как лёд.
Рванула.
Кровь пошла сразу — горячая, густая. Она не почувствовала боли. Только толчок, и потом — тепло, разливающееся по пальцам, по запястьям, стекающее в рукава.
Дженни выкинула руки вперёд. Разбросала кровь веером — не целясь, просто выпуская её из себя, как выпускают воздух из лёгких. Капли полетели в воздух, закручиваясь на ветру, и там, куда они попадали, мир становился другим. Более реальным, более твёрдым. Как будто она накладывала плёнку реальности поверх той, которую искажал Спящий.
— Держи, — прошептала она.
Кровь разлеталась. Она падала на асфальт, на стены, на застывших людей — и везде, где она касалась, мир возвращался. Краски становились ярче, контуры — чётче. Женщина с коляской вздрогнула и схватилась за ручку.
Дженни стояла, раскинув руки, и кровь текла из её ладоней — не капала, текла. Тёплые струйки бежали по пальцам, срывались вниз. Она не знала, сколько это продолжалось. Может, минуту. Может, час.
Когда волна схлынула — потому что Джек поглотил её, хотя Дженни этого ещё не знала — она опустила руки. Кровь больше не шла. Только сочилась из порезов мелкими каплями.
Дженни посмотрела на свои ладони. Кожа висела лоскутами. Мышцы — оголённые, красные — пульсировали в такт сердцу.
— Дженни! — крикнул кто-то издалека.
Она повернула голову. Артур бежал к ней, за ним — Лиза, и ветер трепал её распущенные волосы.
— Всё... — начала она.
И упала.
Просто вперёд, без защиты руками — в снег, который намело за ночь. Лицом вниз. Кровь под ней продолжала дымиться на морозе, и снег вокруг неё таял, окрашиваясь в розовый.
Джек чувствовал волну раньше всех.
Не ушами — внутри. Как слышат вибрацию перед тем, как она станет звуком. Что-то в нём — то, что осталось после Кроули, пустое и ёмкое — резонировало с этой волной, как резонирует камертон. Он замер на полпути из подвала, с молотом в руке.
Он шёл на площадь. Не торопясь — просто шёл, переставляя ноги. Правая рука всё ещё не слушалась, левая держала молот — тот самый, старый, с потрескавшейся рукоятью.
На площади было много людей. Они стояли — кто где застыл. Женщина с ребёнком на руках, и ребёнок не двигался. Старик с палкой, и палка замерла под неестественным углом. Подросток в наушниках — наушники выпали, висели на шнурке, и из них ещё доносилась музыка, тонкая, как комариный писк.
Джек не знал этих людей. Но знал, что должен их защитить.
Он остановился в центре. Там, где волна была сильнее всего — воздух там дрожал, как над горячим асфальтом. Поднял руки — не героически, не торжественно. Как поднимают, когда хотят что-то принять.
Волна обрушилась на него.
Он не знал, что это будет так больно. Это не физическая боль — давление в местах, где раньше была личность. Там, где были воспоминания, предпочтения, привязанности, — туда пришла волна и давила, как давит вода в глубине. Со всех сторон одновременно.
Джек не выпускал. Он удерживал её в себе. Молот выпал из руки, ударился о брусчатку.
Давление выбеливало кожу изнутри. Быстро, неравномерно, пятнами — как будто кто-то проливал белила на серую бумагу. Потом ровно. Волосы теряли цвет за несколько секунд — не белели, а становились именно того серого оттенка, что бывает у мокрого асфальта в декабре. Прядь за прядью.
Глаза — последними. Там дольше всего держалось что-то живое. Потом и оно ушло.
Джек опустился на колени. Брусчатка была холодной, мокрой от подтаявшего снега.
Искажения спадали с людей вокруг него — он чувствовал это как облегчение, хотя сам уже почти не способен был чувствовать. Снег под его коленями не таял. Он был слишком холодным. Или слишком каменным.
Он стал якорем.
Когда Артур нашёл его, Джек сидел на коленях посреди площади. Вокруг — люди, которые начинали шевелиться. Кто-то тряс головой, кто-то звал детей, кто-то просто стоял и плакал, размазывая слёзы по щекам.
— Джек, — сказал Артур.
Он поднял голову. Его глаза были серыми, как небо. Белки — почти прозрачные, с голубоватым оттенком, как у новорождённых. Кожа — белая, с едва заметным серым отливом.
— Всё? — спросил он.
— Всё. Волна кончилась.
— Хорошо.
Он попытался встать. Не смог — ноги не слушались. Артур подхватил его под мышки, поднял. Тело Джека было лёгким, почти невесомым.
— Ты как?
— Не знаю. — Джек посмотрел на свои руки. Они были не его. Белые, тонкие, почти прозрачные. — Я не чувствую холода.
— Пойдём в дом. Согреешься.
— Не согреюсь.
— Тогда просто пойдём.
Они пошли. Медленно, опираясь друг на друга. За ними — площадь, которая оживала. Люди разговаривали, плакали, обнимались. Кто-то вызывал скорую. Кто-то просто сидел на снегу и смотрел в небо.
В штабе было шумно.
Макс перевязывал мать. Лиам нёс Эмму — она подвернула здоровую руку, падая, и теперь шипела сквозь зубы. Лиза сидела на диване, сжимая в левой руке кусок мела — не рисовала, просто держала, и мел крошился в пальцах.
Дженни лежала на кровати. Её ладони были замотаны бинтами — плотно, в несколько слоёв, но кровь всё ещё проступала тёмными пятнами на белой ткани.
— Она потеряла много крови, — сказал Лиам, поправляя бинт.
— Она всегда теряет много крови, — ответила Эмма. — Она живучая.
— Живучесть не бесконечна.
— Знаю.
Они помолчали. Эмма смотрела на бледное лицо Дженни.
Джек сидел в углу на табурете. Смотрел в стену. Его руки — белые, тонкие — лежали на коленях неподвижно.
— Джек, — позвала Лиза.
Он повернул голову.
— Ты как?
— Я в порядке.
— Врёшь.
— Немного.
Она встала, подошла к нему. Положила руку на плечо — на левое, потому что правое не слушалось.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что впустил волну.
— Я не впускал. Я просто не выпускал.
— Это одно и то же.
Он не ответил.
В комнату вошёл Артур. Бледный, усталый, с красной нитью на запястье, которая всё ещё пульсировала.
— Как Дженни? — спросил он.
— Спит, — ответил Лиам.
— А мать Макса?
— Нормально. Шок прошёл.
— Хорошо.
Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.
— Это было предупреждение, — сказал он.
— Или проверка, — ответил Макс.
— Чего?
— Нас. Спящий проверял, как мы реагируем. Как быстро. Как слаженно.
— И как мы?
— Не знаю. Но мы живы.
Артур открыл глаза.
— Пока.
Они замолчали. За окном начинало смеркаться. Снегопад усилился, и снежинки теперь падали гуще, залепляя стекло.
Через час Дженни очнулась. Села на кровати, посмотрела на свои руки. Бинты были алыми, но кровь уже не текла.
— Ладони, — сказала она.
— Что с ними? — спросила Лиза.
— Не болят.
— Это хорошо.
— Нет. Если не болят — значит, нервы повреждены.
Она сжала пальцы. Те сжались — слабо, но сжались.
— Работают, — сказала она.
— Значит, всё нормально.
— Значит, боль придёт потом.
Она легла обратно, закрыла глаза.
— Лиза.
— М?
— Останься.
— Я здесь.
— Я знаю.
За окном шёл снег. Первый снег в этом году — крупный, мокрый, тяжёлый. Он падал на крыши, на деревья, на асфальт, который всё ещё не замёрз.
В комнате было тихо — только дыхание спящих и редкий скрип половиц.
Макс вышел на крыльцо. Смотрел на снег. Думал о матери. О ноже. О крови на лезвии — её крови, не чужой.
«Я порезал мать, — подумал он. — Чтобы спасти».
Он не знал, правильно это или нет. Знал только, что другого выхода не было.
Он зашёл в дом. Закрыл дверь.
На кухне горел свет. Эмма сидела за столом, сжимая в руке медную монету.
— Не спишь? — спросил он.
— Не хочется.
— Мне тоже.
Он сел напротив.
— Дженни будет жить? — спросил он.
— Должна.
— А Джек?
— Джек уже не живёт. Он существует.
— Это не одно и то же.
— Для нас — одно.
Они помолчали. За окном шёл снег.
— Макс.
— М?
— Ты боишься?
— Всего.
— Например?
— Что в следующий раз волна будет сильнее. И мы не справимся.
— Справимся.
— Откуда знаешь?
— Потому что у нас нет выбора.
Он кивнул.
— Это правда.
Она встала, выключила свет. Кухня погрузилась в темноту.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она ушла в свою комнату. Макс остался на кухне. Сидел в темноте и слушал, как за окном падает снег — мягко, бесшумно, укутывая город в холодную тишину.