ГЛАВА 7.

5 октября 1986 года. Детройт. Фабрика «Форд-Парк», цех № 4. День.

В цех они вошли через два часа после рассвета. Свет с улицы едва пробивался сквозь запылённые окна под потолком, ложился на бетон косыми бледными полосами, в которых кружились мириады пылинок — медленно, как в замедленной съёмке. Воздух здесь был холодный и густой, пах ржавчиной, старым машинным маслом и чем-то сладковатым — тем самым, что теперь ассоциировалось только с одним. Этот запах уже въелся в ноздри, оседал на языке липким налётом, и от него хотелось откашляться, но горло сжималось.

Лиза шла первой. За ней тянулась белая меловая линия — она выводила круги, подковы, пересекающиеся дуги на каждом третьем шагу, приседая на корточки прямо на ходу. Мел скрежетал по бетону, и звук этот разносился по пустому цеху гулким эхом, отражался от станков, возвращаясь искажённым, как будто кто-то повторял его с другой стороны помещения. Каждый знак она рисовала медленно, с задержкой дыхания, чтобы рука не дрогнула. Один неверный штрих — и защита лопнет, как мыльный пузырь, и тогда они останутся без прикрытия. Бабушка Дженни говорила: «Рисунок должен дышать. Если линия дрогнула — стирай и начинай заново». Лиза не стирала. Рука шла ровно, и мел крошился под пальцами, оставляя белую пыль на джинсах, на ботинках, на полу.

Маркус шагал следом, нёс старые часы. Тяжёлые, с толстым выпуклым стеклом и ржавым корпусом, облезшим по краям, с потёртой медной ручкой для завода. Внутри что-то тихо позвякивало — не тикало, а именно позвякивало, как будто шестерёнки цеплялись друг за друга в темноте, пытаясь найти свой ритм. Он держал часы обеими руками, прижимая к животу, и от металла шёл холод, который пробирал даже через армейскую куртку, оставляя на груди мокрое пятно от конденсата.

— Стой, — сказала Лиза, когда они дошли до середины цеха.

Здесь потолок уходил выше, и колонны стояли реже — бетонные, массивные, с выщербленными углами и тёмными пятнами от старой плесени. Она начертила последний круг — самый большой, метра три в диаметре, прямо в центре помещения, там, где бетонный пол был ровнее всего, без трещин и выбоин. Белая линия замкнулась, и воздух вокруг сразу стал плотнее, словно на уши надавило невидимой подушкой. Лиза выпрямилась, встала на самой границе круга, подняла голову.

— Дженни, ты в центр.

Дженни молча кивнула и перешагнула белую черту. Под ногами хрустнула бетонная крошка, и звук этот был оглушительным в тишине. Она остановилась в центре, повернулась лицом к тому месту, откуда вчера сочилась тень.

Артур, Макс и Эмма расположились по краям, за линиями. Лица у всех были серые от холода и недосыпа — под глазами залегли тени, губы потрескались, и пальцы дрожали даже в карманах. Макс то и дело поправлял нож в кармане, проверяя, на месте ли рукоять, и каждый раз, когда пальцы касались металла, он чуть успокаивался. Эмма сжимала в пальцах незажжённую сигарету, как талисман, и вертела её так, что табак сыпался на пол мелкой коричневой пыльцой. Маркус встал рядом с Лизой, прижимая часы к груди — они уже начали нагреваться, и тепло это было слабым, но ощутимым даже сквозь ткань куртки.

— Ты готов? — спросил Артур, глядя на Маркуса.

— Нет. — Голос у того был глухой, с хрипотцой, как у человека, который не пил воды несколько дней. — Но мать ждёт.

Дженни вытащила из кармана маленький складной нож — Эмма одолжила, и лезвие блеснуло в сером свете, падающем из окон. Рукоятка была тёплой от чужой ладони, и на ней остался едва заметный отпечаток большого пальца. Дженни сжала её и посмотрела на свою руку. Старый порез ещё не зажил, кожа уже стянулась в тонкий розовый рубец, но под ним, глубоко, чувствовалось слабое биение — не пульс, а что-то другое, что просыпалось, когда она думала о фабрике. Она полоснёт рядом.

— Начинаю.

— Погоди. — Артур перешагнул через линию круга, подошёл к ней вплотную. Ботинки его скрипнули по бетону, и мел под ними слегка стёрся, но он не обращал на это внимания. — Ты уверена?

— Уже нет. — Она коротко выдохнула, и этот выдох получился почти смешком — горьким, сухим, без тепла. — Но назад не побегу.

Он опустил взгляд на её ладонь. На старый порез, на свежий бинт, на красную нитку, которая сейчас пульсировала теплом так явно, что он видел, как ткань на запястье чуть приподнимается от каждого удара.

— Держись.

— Держусь.

Он вернулся за линию. Дженни подняла нож.

Маркус шагнул вперёд — к самому краю круга, так что носки ботинок почти коснулись меловой черты, оставляя на ней едва заметные следы от грязи.

— Пустота! — крикнул он.

Голос его дрожал, срывался на хрип, но эхо подхватило крик и понесло по цеху, дробя о стены, о балки, о ржавые кожухи станков. Слово «Пустота» повисло в воздухе, разрастаясь, и Лиза почувствовала, как мел на полу под её пальцами стал чуть теплее.

— Я пришёл договориться!

Тишина. Густая, плотная, она навалилась на плечи и, казалось, вытянула из цеха все звуки — даже шаги, даже дыхание, даже тиканье часов, которое вдруг заглохло, как будто время остановилось. Маркус стоял, сжимая часы, и слышал только собственную кровь, которая стучала в ушах.

А потом воздух начал нагреваться. Пошёл волнами, как над раскалённым асфальтом в самый зной — сначала у пола, потом выше, и каждый вдох стал обжигающим. Сладковатый запах усилился и стал приторным, почти тошнотворным, он забивал ноздри и оседал на языке, как сахарная вата, в которую добавили горечь. Из дальней стены, из трещины в кирпичной кладке, начала сочиться серая тень. Она вытекала медленно, лениво, клубилась у пола, перетекала через ржавые рельсы и брошенные станки, огибала колонны, как вода обходит камни. Внутри неё, в глубине, проступали лица — размытые, как отражения в грязной воде, как фотографии, которые пролежали в сырости десятилетия. Те, чью память она высосала досуха. Они проплывали одно за другим: мужчина с усами, женщина с высоким воротником, мальчик лет двенадцати — и исчезали, сменяясь новыми.

— Я отдам тебе свои воспоминания, — Маркус говорил громко, стараясь, чтобы голос не сорвался снова, но в горле пересохло, и каждое слово выходило с усилием. — Год школьной жизни. Ты возьмёшь их и уйдёшь. Навсегда. Оставишь мою мать. Оставишь этот город.

Пустота не отвечала. Она висела перед ними, переливаясь грязными оттенками серого — от пепельного до свинцового, — и от неё тянуло жаром, таким сухим, что губы трескались прямо на глазах.

— Слышишь меня?

— Слышу.

Не голос. Вибрация. Воздух сам стал звуком, и звук этот шёл отовсюду сразу — от стен, от пола, от ржавых балок под потолком, от бетона, который начал вибрировать под ногами. Стены дрожали, мелкая пыль посыпалась с балок, и стекло в часах мелко задребезжало, издавая тонкий, пронзительный звон. Маркус прижал их к себе крепче, чувствуя, как вибрация передаётся в руки, в грудь, в зубы.

— Твоя память не нужна мне. — Слова тянулись, как патока, как густой сироп, который медленно стекает по стенкам банки. — Твоя мать — не нужна.

— А что тебе нужно? — Артур шагнул ближе к кругу, но за линию не переступил. Пальцы его вцепились в край куртки.

— Свежая кровь. — Пауза, и в этой паузе что-то заклокотало внутри тени — низкий, булькающий звук, как вода в пересохшем колодце, куда наконец упал камень. — Тёплая. С настроением.

— Бери! — крикнула Дженни.

Она полоснула ножом по ладони — резко, без замаха, и лезвие вошло в кожу с сухим, влажным звуком. Кровь брызнула на серый бетон, и капли задымились, как будто упали на раскалённую сковороду — белый пар поднялся от них, и запах стал металлическим, острым, смешиваясь со сладостью.

Пустота дёрнулась. Вся её серая масса метнулась к Дженни, к кругу, и ударилась о невидимую стену с глухим, низким ударом, от которого пол под ногами качнулся. Белые линии круга вспыхнули холодным светом — не ярким, а именно холодным, как лунный свет в морозную ночь, — и мел засиял, как неоновая трубка, на миг осветив всю сцену. Тень отпрянула, зашипела — звук был похож на брызги воды на горячем масле, на то, как шипит мокрое полено в костре.

— Стоит, — выдохнула Лиза. Она стояла на коленях у края круга, сжимая в пальцах обломок мела, готовясь чертить новый слой, если этот начнёт стираться. — Круг держит.

— Долго? — Макс уже выхватил нож из кармана и сжимал его побелевшими пальцами, лезвие было направлено в сторону тени.

— Минуту. Может, две.

Дженни подняла порезанную руку. Кровь стекала по запястью, капала с пальцев, оставляла на бетоне тёмные, почти чёрные пятна, которые тут же впитывались в пористую поверхность, как вода в песок. Она держала руку высоко, чтобы капли падали с высоты и разбивались о пол с тихим, влажным шлепком.

— Ты хотела крови — бери. Но сначала отпусти Маркуса и его мать.

Пустота замерла. Она билась о границу круга — не рвалась, а именно билась, словно что-то огромное и невидимое упиралось в стекло, пытаясь продавить его, но стекло держало. И в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом движении. Серая масса переливалась, пульсировала, и внутри неё, в самой глубине, начало формироваться что-то похожее на лицо — смазанное, оплывающее, с провалами вместо глаз.

— Кровь Бруксов, — прошептал воздух, и звук этот прошёл сквозь кости, отдался в зубах, заставил вибрировать грудную клетку. — Старая. Сильная. Пахнет жертвой.

— Я последняя. — Дженни не опускала руки, хотя мышцы уже начинали дрожать от напряжения. — Бери, пока я не передумала.

Тень заколебалась. Медленно-медленно она вытянула нечто, похожее на руку — серую, зыбкую, без пальцев и без костей, один дым, сгусток марева, — и коснулась головы Маркуса.

Маркус застыл. Глаза его закатились так, что остались только белки, из носа потекла тонкая струйка крови, чёрная в полутьме, и побежала по губе, по подбородку, капая на воротник куртки. Часы в его руках затихли — перестали позвякивать, замерли, будто время внутри них остановилось.

— Забирай, — прошептал он, и губы едва шевелились, как у человека в глубоком сне.

Пустота начала тянуть из него светлую дымку. Она выходила из висков, из макушки, из полуоткрытого рта — тонкие, светящиеся нити, которые тут же втягивались в серую тень, растворялись в ней, как капли краски в воде. Маркус отдавал год. Не самый важный, не самый счастливый, но живой. Лица одноклассников — прыщавые, смешливые, с разными причёсками и разными голосами. Имена учителей — миссис Харрис с родинкой на щеке, которая всегда пахла ванилью, мистер Гэллоуэй, который вечно кашлял и стучал указкой по столу. Первая контрольная по математике, страх перед красной ручкой, когда она опускается на тетрадь. Первая драка в раздевалке — разбитая губа и вкус крови во рту, солёный и железистый. Вкус школьного обеда — резиновые сосиски и жидкое пюре, от которого оставался неприятный привкус на нёбе. Запах меловой доски и мокрой тряпки, которой стирали надписи. Звонок на перемену — пронзительный, дребезжащий, от которого внутри всё сжималось. Всё это плыло в воздухе, светилось тусклым светом, и втягивалось в серую тень, исчезало навсегда, как будто никогда не существовало.

Маркус пошатнулся, но устоял, сжав челюсти так, что желваки заиграли на скулах. Эмма рванулась к нему и замерла у самой черты — не могла переступить, линии круга держали её, как невидимая стена, и она прикусила губу до крови.

— Отпусти мать, — выдавил он сквозь зубы. Голос его был чужим, как будто говорил кто-то другой из его горла.

Пустота снова коснулась его — уже мягче, почти невесомо, как касание сухой ладони. Дымка прекратилась. Тень отступила на шаг, и жар, который шёл от неё, начал спадать, будто закрыли печную заслонку.

— Принято.

Слово упало, как камень в воду. Тишина сомкнулась, и Лиза почувствовала, как мел под её пальцами остыл, перестал светиться.

Пустота сжалась. Свернулась в серый клубок, уплотнилась, стала размером с кулак, потом — с грецкий орех, и втянулась в старые часы, которые Маркус прижимал к груди. Стекло часов щёлкнуло, и внутри что-то провернулось с металлическим скрежетом. Стрелки — обе, часовая и минутная, — дёрнулись, и начали тикать. Ровно, монотонно, как сердцебиение в пустой груди. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Цех опустел. Стал обычным. Холодным, тёмным, с запахом ржавчины и пыли, который вытеснил сладость и уступил место привычной заводской сырости. Сладковатый привкус ещё висел в воздухе, но уже выветривался с каждой секундой, как дым от потушенной свечи.

Маркус рухнул на колени. Часы выпали из его рук и покатились по бетону, оставляя на полу тонкий круговой след от пыли. Эмма перешагнула линию — мел уже стёрся, защита упала, — подхватила его под мышки, придерживая, чтобы он не упал лицом вниз.

— Живой? — спросила она, вглядываясь в его лицо. Она видела, как из носа всё ещё сочится кровь, и в глазах его было что-то мутное, как после долгого сна.

— Не знаю. — Он облизал губы, и язык оставил на них красный след от крови. — Кажется, да.

Дженни зажала ладонь платком — белая ткань быстро намокла и стала тёмно-красной. Лицо у неё стало белое, как тот самый мел, и глаза запали, будто она сама потеряла что-то важное, но она стояла на ногах, сжимая кулак.

— Вы как? — Артур подошёл, взял её за локоть, чувствуя, как она дрожит под его пальцами.

— Жива. — Она слабо улыбнулась одними губами, и улыбка эта была кривой, сухой. — Но больше никогда не буду донором.

Лиза подняла с пола часы — осторожно, двумя пальцами, как ядовитую змею. Стекло было тёплым, почти горячим, и она чувствовала под ним слабую вибрацию — тиканье, которое отдавалось в пальцах. Она завернула их в тряпку, которую принесла с собой, и они перестали быть видны, но слышны были — тихое, мерное сердцебиение.

— Пустота внутри, — сказала она. — Молчит.

— Надолго? — Макс убрал нож в карман, но руку не вынул — пальцы всё ещё сжимали рукоять через ткань.

— Пока часы идут.

— А если остановятся?

— Тогда она выйдет снова.

— Не остановятся. — Артур взял у Лизы свёрток, взвесил в руке. От часов исходило ровное тепло, и он чувствовал его даже сквозь тряпку и куртку. — Мы их спрячем. Там, где никто не найдёт.

Маркус поднялся, опираясь на плечо Эммы. Его шатало, и колени подгибались, но он выпрямился, вытер кровь с лица тыльной стороной ладони, оставляя на коже красный развод.

— Отдайте их мне. Я спрячу. Я должен. Это мой город. Моя фабрика.

— Ты уверен?

— Нет. — Он протянул руку, и пальцы его дрожали, но не от страха — от усталости. — Но мать ждёт.

Эмма посмотрела на Артура. Тот кивнул, и в этом кивке было что-то тяжёлое, как окончательное решение.

Часы перешли к Маркусу. Он прижал их к груди, как ребёнка, и почувствовал, как тепло от них впитывается в ткань куртки, в кожу, в самое нутро.

Они вышли из цеха. Снаружи было светло — солнце наконец пробило серую пелену, и лучи легли на ржавые ворота, на мокрый асфальт, на выбитые окна, отражаясь в лужах. Детройт казался чуть менее серым, чем вчера. Или это просто усталость меняла восприятие, делала цвета ярче, контрастнее.

— Ты как? — Лиза догнала Маркуса у ворот. Ветер трепал её волосы, и она придерживала их рукой, глядя ему в лицо.

— Я не помню, как звали мою первую учительницу. — Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, уходящую в город, на редкие машины и серые дома с облупившимися фасадами. — Не помню, что я делал на прошлый Новый год. Не помню, как плавал в первый раз — в реке, за городом. Но маму помню. Она улыбается.

— Ты справился.

— Мы справились.

Он опустил взгляд на свёрток в своих руках. Ткань уже начала подсыхать, и часы внутри тикали ровно, успокаивающе.

— Спрячу в подвале. Под половицей. Никто не найдёт.

— А ты сам найдёшь?

— Каждый день буду спускаться и слушать. — Он постучал пальцем по стеклу, и стрелки на мгновение сбились с ритма, но тут же вернулись. — Если тикают — всё в порядке.

Он развернулся и пошёл к своему дому, не оглядываясь. Фигура его быстро стала маленькой и серой на фоне серых домов, и через минуту он скрылся за углом, растворившись в городе, который начинал дышать свободнее.

Группа осталась стоять у ворот. Лиза смотрела на белые круги на асфальте — они уже стирались, превращались в пыль под ветром, который гнал по асфальту сухие листья.

— Детройт мы закрыли, — сказал Артур. Голос его был хриплым, и он откашлялся, прочищая горло.

— Теперь Нью-Йорк.

— Путь долгий.

— А мы никуда не спешим.

Эмма хотела возразить, но не стала. Вместо этого закурила наконец — долго, с наслаждением, вдыхая дым так глубоко, как будто это был первый вдох за всю поездку. Сигарета тлела, и запах табака смешивался с запахом уходящей сырости.

Они пошли к мотелю собирать вещи. У Лизы в кармане остался кусок жёлтого мела — тёплый, чуть влажный от пальцев. Она сунула туда же блокнот, карандаши, выцветшую фотографию кузнеца, которую кто-то подсунул им под дверь, и кольцо с буквой «Б», которое Дженни нарисовала и вырезала из плотной бумаги. Всё это теперь было частью их сети — тонкой, хрупкой, но живой.

Часы тикали в руках Маркуса где-то там, в глубине серых кварталов. Детройт выдыхал, и воздух становился чище, как после долгой грозы.

Лиза обернулась на фабрику. Окна чернели пустыми провалами, и ей показалось, что за ними больше никто не стоит. Никто не смотрит. Она перевела дыхание.

— Поехали, — сказала она.

Они свернули за угол, и фабрика скрылась за ржавыми крышами. Город провожал их тишиной — той особенной, глубокой тишиной, какая бывает только после того, как что-то страшное наконец закончилось.

5 октября 1986 года. Детройт. Дом Маркуса. Вечер.

До дома Маркуса добрались через час после фабрики. Солнце уже начало клониться к закату, и тени от домов стали длинными, вытянутыми, как пальцы, которые тянутся к земле.

Улица была узкая, зажатая между глухими брандмауэрами, и дом стоял в самом её конце — облупившаяся краска, покосившееся крыльцо с треснувшей ступенькой, заколоченное фанерой подвальное окно, в которое давно никто не заглядывал. Но за мутными, потрескавшимися стёклами горел свет. Тусклый, жёлтый, живой. Он пробивался сквозь занавески и ложился на чахлый куст у порога бледным квадратом, как приглашение войти.

Маркус толкнул дверь — она подалась с тяжёлым скрипом, и петли, заржавевшие от времени, протестующе застонали, — пропустил всех внутрь.

В прихожей пахло старыми вещами. Пылью, нафталином, капустным супом, который томился где-то в глубине дома, и табаком — дешёвым, крепким, от которого першит в горле и щиплет глаза. На деревянной вешалке висело мужское пальто — серое, пыльное, с залоснившимися рукавами, давно не ношенное, и от него пахло плесенью. Рядом — женская куртка, протёртая на локтях почти до дыр, с оторванной пуговицей на вороте. Из кухни тянуло теплом и запахом варёных овощей, и где-то в глубине дома тикали ходики — размеренно, как пульс.

— Мам, это они, — сказал Маркус.

Из кухни вышла женщина. Лет сорока, но выглядела на все пятьдесят — седые волосы стянуты в тугой узел на затылке, из которого выбились несколько прядей, глубокие морщины вдоль губ и на лбу, руки в трещинах, с тёмными ободками под ногтями. От неё пахло мылом и усталостью. Лицо было измученным, но глаза смотрели ясно, внимательно — и цепко, так цепко, что хотелось отвести взгляд. Она перевела его с одного на другого, задержалась на забинтованной руке Дженни, на бледном лице Лизы, на серых кругах под глазами Макса.

— Вы те, кто помог моему сыну. — Она не спрашивала, даже голоса не повысила, просто произнесла это как факт, как констатацию погоды.

— Мы просто... были рядом, — начал Артур.

— Не врите. — Она подошла к нему вплотную, задрала голову, заглянула прямо в лицо. От неё пахло табаком и луком, и дыхание было горячим. — Я не знаю, что вы сделали, но я вижу разницу. Он раньше не спал. Кричал по ночам так, что соседи стучали в стену, и я боялась, что они вызовут полицию. А сегодня пришёл — тихий. Не весёлый, но спокойный. Я смотрела ему в глаза и видела, что там кто-то есть.

— Мам, хватит. — Маркус шагнул к ней, взял за плечо, и пальцы его дрожали, но не от слабости.

— Не хватит. — Она стряхнула его руку — мягко, но решительно, как отмахиваются от назойливой мухи. — Ты мой сын. Я имею право знать, кто тебя спас.

Дженни вышла вперёд. Всё ещё бледная, с забинтованной ладонью, которую она держала прижатой к груди, но голос держала ровно.

— Мы не спасали. Мы просто помогли ему договориться.

— С кем?

— С тем, что жило на фабрике.

Женщина перевела взгляд на Дженни. Смотрела долго — секунд десять, не меньше, и в эти секунды в комнате было так тихо, что слышно стало, как тикают старые ходики на стене и как где-то в подвале капает вода — кап-кап-кап, с интервалом в четыре удара сердца. Потом она перекрестилась — истово, по-старообрядчески, двумя перстами, от лба к животу, от плеча к плечу.

— Господь с вами, девочка.

— Может быть. — Дженни не отводила глаз. — Может, и нет.

Маркус мягко обнял мать за плечи, развернул к двери, ведущей в глубь дома.

— Мам, иди отдохни. Я провожу их и вернусь.

— Хорошо, сынок. — Она взяла его лицо в свои сухие, горячие ладони и поцеловала в лоб. Губы у неё были тёплые и шершавые, как старая бумага. — Возвращайся.

Она ушла вглубь дома. Скрипнула половица в коридоре, хлопнула дверь спальни, и всё стихло. Только ходики продолжали тикать.

Маркус вывел их на крыльцо. Вечерний воздух был холодным и влажным, пах мокрой землёй и прелой листвой, и ветер шевелил сухие листья у порога. Где-то далеко лаяла собака, и звук этот разносился по пустой улице гулким эхом, как выстрел в коридоре.

— Вот. — Маркус вытащил из рюкзака старые часы, протянул Артуру. — Забрать не хотите?

— Ты говорил, спрячешь у себя.

— Передумал. — Он покачал головой и потёр бритый затылок ладонью, чувствуя, как под пальцами проступает лёгкая испарина. — Мать не должна знать, что это в доме. Если она узнает, что та тварь здесь, в нашем подвале, она не сможет спать. Никогда. А я хочу, чтобы она наконец выспалась.

— Ты уверен? — Лиза взяла его за рукав, легонько потянула, заглядывая в глаза. — Это твоё решение.

— Нет. — Маркус почти улыбнулся, и в этой улыбке была горечь. — Но вы лучше знаете, куда их деть.

Он сунул часы в руки Артуру. Тот принял их, взвесил на ладони. Стекло было тёплым — не горячим, но ощутимо тёплым, как кожа человека, который только что проснулся. Внутри что-то тихо тикало: тик-так, тик-так, ровно, монотонно, как сердце. Артур чувствовал это биение в кончиках пальцев, в запястье, и оно почти совпадало с его собственным пульсом.

— Мы спрячем их в надёжном месте.

— В Брукфилде? — Макс прищурился, глядя на часы.

— Может быть. Или в Нью-Йорке. Посоветуемся с Сашей и Элиасом.

Маркус кивнул. Он смотрел на часы в руках Артура, и в этом взгляде было что-то странное — не страх, не облегчение, а скорее тихая, усталая благодарность, как смотрят на старого врага, с которым наконец заключили мир.

— Вы вернули мне мать. — Он произнёс это глухо, глядя в пол, на щербатые доски крыльца, на трещины, в которые забилась грязь. — Не знаю, как благодарить.

— Живи. — Эмма вытащила из пачки сигарету, повертела в пальцах, но прикуривать не стала — просто зажала фильтр зубами, чтобы чем-то занять рот. — Это лучшая благодарность.

Помолчали. Ветер налетел порывом, сорвал с дерева у забора несколько жухлых листьев, бросил на ступеньки, и они зашуршали, скользя по дереву.

— Детройт — город, где люди теряют лица, — сказала Эмма, глядя на тёмную улицу, где уже начали зажигаться редкие огни. — Мы вернули одно. Может, остальные сами найдутся.

Маркус поднял глаза. В его пустых, выцветших глазах что-то мелькнуло — короткая вспышка, как искра над костром, как отсвет далёкого огня.

— Я запомню вас. Даже если всё остальное забуду.

— Мы тоже запомним тебя. — Лиза шагнула вперёд и быстро, неловко пожала ему руку. Его ладонь была сухой и горячей, как печь, которая только что остыла.

И тогда он улыбнулся. Впервые за всё время — по-настоящему. Улыбка получилась кривая, неумелая, как у человека, который давно не пользовался этими мышцами, но она была. Она тронула уголки губ и задержалась на миг, прежде чем исчезнуть.

Они спустились с крыльца. Маркус остался стоять в дверях — тот же бритый череп, та же армейская куртка на плечах, та же красная нитка на шее, но что-то в нём изменилось. Пустоты стало меньше. Он не улыбался, но и не был пустым.

— Пока, — сказал Артур.

— Пока, — сказал Маркус.

Они пошли по улице, и шаги их гулко отдавались в тишине, как удары по пустому ведру. Уже темнело, небо на востоке стало густо-синим, почти чёрным, а на западе ещё догорала узкая оранжевая полоса, как последний огонёк в камине. Загорались первые звёзды — мелкие, колючие, как булавки на бархате.

— Думаешь, он справится? — Макс пихнул камешек носком ботинка, и тот запрыгал по асфальту, стуча о трещины.

— Справится. — Дженни поправила бинт на ладони, затягивая узел зубами. — У него есть мать.

— И нитка, — добавила Лиза.

— И память, которую никто не заберёт.

Артур сжал часы в кармане. Они лежали там, тёплые и тяжёлые, и тикали — тихо, размеренно, почти успокаивающе. Он чувствовал их биение через ткань, через кожу, и оно стало частью его собственного ритма.

— Нью-Йорк завтра, — сказал он. — Надо выспаться.

— Не выспимся, — Эмма всё-таки прикурила, и огонёк её сигареты заплясал в темноте, освещая её лицо на мгновение.

— Попробуем.

Они завернули за угол. Дом Маркуса скрылся из виду — только край крыши ещё виднелся над забором. Но в окне всё ещё горел свет. Тёплый, жёлтый, живой.

6 октября 1986 года. Детройт — Нью-Йорк. Автобус. Утро.

Макс сел у окна. Место досталось по жребию — Артур вытащил короткую спичку, Лиза длинную, Эмма просто сказала «я сзади» и, едва зайдя, легла на два сиденья, поджав ноги, положив голову на свёрнутую куртку. Дженни опустилась через проход, прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза ещё до того, как водитель захлопнул дверь. Стекло было ледяным, и оно быстро запотело от её дыхания.

Все молчали. После фабрики слова ощущались лишними — мелкими, как битое стекло, которое только зря ранит язык. Что нужно было сказать, сказали в мотеле, когда упаковывали вещи и пересчитывали деньги на билеты. Что нужно было сделать — сделали. Теперь оставалось просто ехать, и это «просто» давалось тяжелее всего.

Автобус вырулил с автовокзала Детройта в семь двадцать три. Двигатель гудел низко и надсадно, пол под ногами вибрировал, и вибрация эта передавалась через подошвы, через сиденье, через позвоночник, заставляя каждую кость отзываться. Макс глянул на свои новые часы — дешёвку с пластиковым ремешком, которую купил в ларьке перед отъездом, потому что старые разбились на фабрике, когда он упал. Старые часы с Пустотой Артур упрятал в рюкзак, завернув в свитер. И всё равно Макс слышал их тиканье — даже сквозь ткань, даже через разделявшее их расстояние, через гул мотора и шум шин. Или это ему только казалось.

— Ты их чувствуешь? — спросил он, кивнув на рюкзак.

Артур сидел рядом. Пожал плечами, но как-то неубедительно, и в этом пожатии была тяжесть.

— Иногда. Как второй пульс. Как будто внутри запястья завёлся ещё один будильник.

— Это нормально?

— Ничего из того, что с нами происходит, не нормально. — Он отвернулся к окну, глядя на серые дома, которые проплывали за стеклом.

Макс тоже уставился в стекло. Детройт исчезал за спиной — серые дома с облупившейся краской, ржавые заводские трубы, из которых уже не валил дым, заколоченные витрины с выцветшими вывесками, на которых ещё можно было разобрать названия когда-то шумных магазинов. Город, который они оставили с облегчением. Не потому, что он был плох. Потому что он был мёртв и не хотел оживать, и находиться в нём значило чувствовать эту мёртвость кожей.

За окном потянулись поля — мокрые, серые, с редкими перелесками, где голые ветки чернели на фоне низкого неба, как вены на старческой руке. Дождь начался через час после выезда. Мелкий, противный, он барабанил по крыше, и звук был как дробь тысячи крошечных пальцев, стучащих по жести. Дворники скрипели, размазывая воду по стеклу, и этот скрип действовал на нервы, проникал в уши и оставался там, как заноза.

— Ты боишься Нью-Йорка? — Лиза перегнулась через спинку сиденья, и её волосы мазнули Макса по плечу, оставляя на куртке влажный след.

— Нет.

— Врёшь.

— Боюсь, — сказал он тише, почти шёпотом, чтобы никто больше не услышал.

Лиза кивнула, будто этот ответ её устраивал. Села обратно, достала блокнот, начала рисовать. Макс не видел что именно, но слышал, как карандаш чиркает по бумаге — быстро, зло, с нажимом, и грифель иногда крошился, и она сдувала крошки на пол, где они смешивались с пылью.

Он закрыл глаза. Под веками всё ещё плыли круги — белые меловые линии на сером бетоне, которые он видел каждую ночь, даже когда не спал. Они вращались медленно, как колёса старой мельницы, и он не мог их остановить.

Толидо. Остановка.

Автобус затормозил у автовокзала в половине одиннадцатого, дернувшись так, что Макс чуть не приложился лбом о переднее сиденье. Водитель объявил двадцать минут, и голос его был хриплым, как у человека, который говорит одно и то же каждый день. Макс выбрался первым — нужно было размять затёкшие ноги, вдохнуть воздух, который не пах бы бензином и чужим потом. На улице было сыро и зябко, пахло мокрым асфальтом и жареным луком из закусочной, и этот запах был почти домашним, тёплым.

Автовокзал оказался маленьким, обшарпанным — жёлтый кафель на стенах с трещинами и пятнами, деревянные скамьи с облезшим лаком, единственный автомат с газировкой, который гудел, как рассерженный шмель, и иногда выплёвывал стаканчики с шипящей жидкостью. Эмма купила кофе в бумажном стаканчике. Сделала глоток, поморщилась, чувствуя, как горячая, безвкусная жидкость обжигает горло.

— Бурда.

— Зато горячая, — сказал Артур, отхлёбывая из своего.

— Зато.

Дженни стояла у расписания, изучала маршрут, прикусив губу и водя пальцем по строчкам. Ветер трепал её волосы и задувал под куртку, заставляя ёжиться.

— До Нью-Йорка ещё часов девять, — сообщила она, поворачиваясь к ним. — Будем к ночи.

— Если не сломаемся, — буркнул Макс.

— Ты всегда ждёшь худшего.

— И оно всегда приходит.

Водитель посигналил — резко, дважды, — и группа снова зашла в автобус. В салоне прибавилось пассажиров: трое новых, занявших места в передней части. Двое мужчин в рабочих куртках, от которых пахло соляркой и машинным маслом, и пожилая женщина с корзиной, прикрытой клетчатым платком, из которой торчали зелёные перья лука.

И ещё один.

Макс заметил его сразу — даже не глазами, а каким-то внутренним толчком, от которого напряглись плечи и по спине пробежал холод.

Мужчина сидел в середине салона, через два ряда от них. Лет шестьдесят — шестьдесят пять. Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с глубокими морщинами. Серый плащ — слишком лёгкий для октября, без подкладки, без шарфа, — но ему, кажется, было всё равно. Лицо как старая древесина, прорезанная глубокими морщинами, как карта местности, которую изучали много лет. Глаза светлые, почти прозрачные, как вода в банке, и в них не было возраста — только внимательность.

Он не читал. Не смотрел в окно. Не спал. Просто сидел, сложив руки на коленях ладонями вниз, и смотрел прямо перед собой, в спинку переднего сиденья, но Макс чувствовал, что взгляд его направлен не туда.

— Видишь? — тихо спросил Макс, наклоняясь к Артуру.

Артур проследил за его взглядом.

— Вижу.

— Он смотрит на нас.

— На пассажиров все смотрят. Это не преступление.

— Не на пассажиров. На нас.

Мужчина повернул голову — медленно, плавно, как будто услышал их слова сквозь гул двигателя и шорох шин. Макс встретился с ним взглядом. Секунда. Две. Холод пошёл не по коже — внутри, под рёбрами, как ледяная вода, которая медленно заполняет пустоту. Такой же холод он чувствовал на фабрике, когда Пустота приблизилась вплотную. Только этот холод был другим — не голодным, а оценивающим. Как будто его рассматривали, взвешивали и делали выводы, как на допросе.

Мужчина отвёл взгляд.

Макс выдохнул и только сейчас заметил, что всё это время не дышал.

Автобус тронулся.

Дорога пошла через южный Мичиган, потом — Огайо. Поля сменялись перелесками, перелески — полями. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на стекле грязные разводы, сквозь которые мир казался размытым и нереальным, как акварельный рисунок, который размыли водой. Макс смотрел в окно, но краем глаза, боковым зрением, постоянно держал мужчину в сером.

Тот не двигался. Не доставал книгу. Не просил воды. Не ходил в туалет в конец салона. Только сидел, иногда поправляя манжету на правом запястье — не нервно, а машинально, как делают люди, которые носят часы и привыкли их проверять, даже когда часов нет.

На втором часу Макс заметил татуировку.

Мужчина поднял руку поправить воротник — обычный жест, — и манжета сползла на сантиметр. Под ней мелькнуло чёрное. Змея, кусающая собственный хвост. Уроборос. Макс читал о таком в энциклопедии, которую нашёл в библиотеке Брукфилда, когда искал информацию о древних символах: вечность, цикл, замкнутый круг, символ, которому тысячи лет.

— Артур, — сказал он одними губами, не поворачивая головы.

— Вижу.

— Это не случайно.

— Не случайно, — эхом отозвался Артур, и рука его сама потянулась к рюкзаку, туда, где лежали часы.

Макс достал блокнот, записал быстро, корявым почерком, нацарапал карандашом на коленке: «Толидо. Мужчина, серый плащ. Тату уроборос на правой руке. Следит за нами». Сунул блокнот обратно в карман, чувствуя, как бумага холодит ногу.

— Может, подойти? — спросила Лиза, которая тоже заметила; она отложила карандаш и теперь сидела прямо, напряжённая, как струна, и пальцы её сжимали блокнот так, что он начал загибаться.

— Не надо. — Артур покачал головой, и в этом жесте была усталость. — Если хочет что-то сказать — скажет сам.

— А если не хочет?

— Тогда не наше дело.

Макс не был согласен, но спорить не стал. Артур прав в одном: провоцировать незнакомца, который смотрит так, будто знает их имена, — плохая идея. Он снова уставился в окно, но уже не видел полей — только отражение мужчины в стекле, серый плащ, седые волосы, и каждые несколько минут он ловил этот силуэт в отражении и вздрагивал.

Кливленд появился через четыре часа. Автобус въехал в город по серой развязке, мимо складов с выбитыми окнами, мимо заводов, не лучше детройтских, с теми же ржавыми трубами и пустыми площадками. Макс увидел озеро — свинцовое, холодное, сливающееся с небом на горизонте так, что нельзя было понять, где кончается вода и начинаются тучи. Чайки кричали над причалами, но крика их не было слышно сквозь шум двигателя и гул колёс.

Мужчина в сером встал.

Макс напрягся так, что заныли плечи, и он вцепился в подлокотник, чувствуя, как пластик продавливается под пальцами. Артур выпрямился, его рука снова легла на рюкзак. Лиза перестала рисовать и замерла с карандашом в воздухе, затаив дыхание.

Мужчина медленно пошёл по проходу к выходу. Шаги его были почти беззвучными — только лёгкий скрип половиц под ковровой дорожкой, как будто он не касался пола, а плыл над ним. Проходя мимо их ряда, он остановился. Ровно на секунду. Повернул голову к Артуру. От него пахло чем-то старым — не неприятным, а именно старым: сухой бумагой, пылью, одеколоном, который вышел из моды десятилетия назад, и ещё чем-то, напоминающим запах старой библиотеки.

— Передайте Элиасу, — голос был сухой, с металлическим оттенком, как старая аудиозапись, — протокол нарушен. За периметром следят.

— Кто вы? — Артур подался вперёд, и сиденье под ним скрипнуло.

Мужчина не ответил. Вместо этого он приподнял манжету — медленно, давая рассмотреть. Татуировка уробороса проступила отчётливо: чёрная змея, кольцо, чешуя, глаз с вертикальным зрачком, который казался живым. Линии были чёткими, как будто их нанесли вчера, а не много лет назад.

— Вы из «Круга»? — Лиза подалась через спинку сиденья, и блокнот выпал у неё из рук, но она не обратила на это внимания.

— «Круг» не один. — Мужчина поправил манжету обратно, и ткань скрыла змею. — Запомните это.

Он пошёл дальше. Дверь автобуса открылась с шипением, впустив холодный воздух и запах озера — сырой, с примесью водорослей и ржавчины, от которого защипало в носу. Мужчина спустился по ступенькам на тротуар, поднял воротник плаща и растворился в серости Кливленда, как капля чернил в воде — сначала был силуэт, потом тень, а потом ничего. Только мокрый асфальт и редкие прохожие, которые даже не взглянули в его сторону.

Дверь закрылась. Автобус тронулся, и Макс снова выдохнул.

— Что за хрень? — выдохнул он.

Артур молчал, глядя на опустевший проход, на то место, где только что стоял мужчина. Потом перевёл взгляд на рюкзак.

— Ты записал? — спросил он через секунду.

— Да. «Протокол нарушен. За периметром следят». И про «Круг» не один.

— Зачем он показал тату?

— Чтобы мы поверили.

— Поверили во что? — Лиза всё ещё сидела, вцепившись в спинку сиденья, и блокнот лежал у её ног, раскрытый на пустой странице.

— В то, что он свой. — Дженни не открыла глаз, но голос прозвучал ясно. Она не спала — слушала каждое слово. — Или чужой, который притворяется своим.

— Как Кейн? — спросил Макс.

— Как Кейн.

Артур посмотрел на рюкзак, где лежали часы с Пустотой. Тиканье их стало громче — или это кровь стучала в ушах, перекрывая звук мотора.

— Элиас говорил, что в «Круге» не все чисты. Что есть те, кто хочет использовать Пожирателей для своих целей.

— Этот хотел нас предупредить, — сказала Дженни и наконец открыла глаза. В них была та же усталость, что и у всех, но ещё и решимость.

— Или запутать.

Замолчали. Автобус катил дальше, и гул двигателя снова заполнил салон. Макс смотрел на пустое место в середине салона, где сидел мужчина, и чувствовал, как оттуда всё ещё тянет холодом.

Лиза открыла блокнот, нашла чистую страницу и начала рисовать по памяти. Змея, кусающая хвост. Круг, линия, чешуя — каждый штрих ложился точно, как будто рука знала сама, куда вести карандаш. Глаз она заштриховала особенно тщательно, и он смотрел с бумаги — холодный, живой, оценивающий.

— Оставлю для Саши, — сказала она, отрывая лист. — Может, она знает, что это значит.

— Или Элиас.

— Или Элиас.

Макс молча смотрел в окно. Кливленд исчез. Поля вернулись, но теперь за каждым деревом, за каждой встречной машиной, за каждым далёким силуэтом у дороги ему мерещилась тень — человек в сером плаще, или кто-то другой, кто следит за периметром, о котором они ничего не знают.

— Мы не одни, — сказал он вслух.

— Уже знаем. — Артур переложил рюкзак с пола на колени, поближе к себе, и часы внутри глухо стукнули о бок. — Кто-то подбросил фото. Кто-то прислал записку. Кто-то сел к нам в автобус. Это не совпадения.

— Это игра.

— И мы в ней пешки.

— Или ферзи. — Эмма свесила голову с заднего сиденья; волосы упали вниз, как водоросли, и она смотрела на них вверх ногами. — Пешек едят первыми. Мы ещё живы.

Никто не засмеялся.

Поздний вечер. Пенсильвания.

За окном темнело. Огни редких городков мелькали и гасли, как спички на ветру — зажгутся на секунду и погаснут. Макс перестал смотреть в окно и уставился в спинку переднего сиденья. Кожа на ней была потрескавшаяся, кое-где порванная — кто-то ковырял пальцем, оставляя рваные дыры, как чёрные точки на карте. Он машинально сунул палец в одну, но тут же отдёрнул — внутри было холодно и жёстко, как на ощупь старая кость.

— У тебя руки дрожат, — заметил Артур, не поворачивая головы.

— Устал.

— Мы все устали.

— Я больше, чем все.

— Почему?

— Потому что я не сплю. — Макс потёр глаза тыльной стороной ладони, чувствуя, как веки горячие и сухие. — Я не спал в мотеле, не спал в автобусе, не спал в Детройте, не спал в Брукфилде. Я, кажется, вообще разучился спать.

Артур повернулся к нему всем корпусом. Сиденье скрипнуло, и он положил руку на плечо Макса.

— Хочешь, я посторожу?

— Ты и так сторожишь. Ты сторожишь всех. — Макс смотрел на свои руки — пальцы действительно дрожали, мелко, противно, как листья на ветру. — Это не помогает.

— Что помогает?

Он задумался. В голове было пусто, как в выбеленной комнате.

— Нож под подушкой.

— Он у тебя есть.

— Он всегда есть.

Артур кивнул — просто, без лишних слов, будто это всё объясняло. И в этом кивке была та самая тихая поддержка, которая не требует фраз.

— Когда вернёмся в Брукфилд, я попрошу отца записать тебя к нормальному врачу. Не к психологу. К тому, кто разбирается в бессоннице.

— Думаешь, это бессонница?

— Думаю, это страх. А страх не лечат таблетками.

Макс хотел возразить, но не стал. Артур был прав, и от этого становилось только хуже. Он замолчал, снова уставившись на дыру в спинке сиденья, и считал удары сердца, пытаясь отвлечься.

— Мне нужны сигареты, — раздался голос Эммы из заднего ряда. Она не спала — слушала их разговор, лёжа на спине и глядя в потолок, на грязный пластик, по которому бежали тени от фар встречных машин.

— Ты бросила, — бросил Макс.

— Я не бросала. Я пытаюсь.

— Не ври.

— Сам не ври.

Макс замолчал. Лиза, сидевшая через проход, протянула Эмме свой блокнот.

— Нарисуй, — сказала она.

— Что?

— Что угодно. Помогает.

Эмма взяла блокнот, повертела в руках, пролистнула несколько страниц с меловыми кругами и уроборосом. Потом взяла карандаш и нарисовала квадрат — ровный, с прямыми линиями, без единого наклона, будто по линейке. Внутри квадрата — точку, чёткую, жирную.

— Что это? — Лиза заглянула через плечо.

— Мы. Точка в квадрате. Заперты.

— Или защищены, — сказала Лиза.

— Одно и то же.

Она вернула блокнот и снова легла, закинув руки за голову, глядя в потолок.

Макс закрыл глаза. Под веками плыли круги — белые меловые линии на сером бетоне. Он видел их даже сейчас, сквозь усталость и нервную дрёму, как они переплетаются, замыкаются, защищают или ловят. Круги, подковы, пересекающиеся дуги. Защита. Ловушка. И то и другое сразу.

«Протокол нарушен, — повторил он про себя, и слова отдались эхом в голове. — За периметром следят».

Кто следит? Где этот периметр? И почему Элиас им ничего не сказал?

Он открыл глаза. Артур спал, уронив голову на свёрнутый свитер, прижатый к окну, и его дыхание было ровным, как у человека, который наконец-то позволил себе отключиться. Дженни смотрела в окно на огни, бегущие мимо — жёлтые, редкие, как свечи. Лиза рисовала, выводя на бумаге какие-то новые символы. Эмма лежала, глядя в потолок.

Автобус катил в ночь.

Нью-Йорк был впереди. Где-то там, в бетонных джунглях, за мостами и тоннелями, их ждал кинжал. Кинжал, ради которого они ехали через полстраны, не зная, вернутся ли. Кинжал, который мог запечатать Маэстро. Кинжал, который давал им шанс.

Маленький шанс. Но другого не было.

Макс закрыл глаза и впервые за двое суток провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, как обморок, как провал в чёрную яму. Только тиканье часов в рюкзаке Артура ещё долго отдавалось где-то на грани слуха, смешиваясь с гулом колёс и шёпотом ветра за окном.

Когда он проснулся, за окнами горел свет — целое море огней, далёких и близких, как рассыпанные угли, которые кто-то небрежно разбросал по бархату. Нью-Йорк приближался. Запахло выхлопными газами и рекой — сыростью, машинным маслом и чем-то ещё, электрическим, как озон перед грозой.

Он приоткрыл глаза и увидел, как город вырастает из темноты, как огромный зверь, который ждал их в конце пути.