ГЛАВА 2.

1 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Утро.

Артур проснулся за минуту до будильника.

Он лежал на спине, глядя в потолок. Жёлтое пятно от протечки на обоях расползлось за лето — теперь оно напоминало карту материка, который медленно тонет. Отец обещал заклеить ещё в июне. Сказал: «На выходных». Выходные прошли, потом ещё одни, и ещё. Пятно росло, а вместе с ним — тихое, въедливое раздражение, которое Артур загонял вглубь, как гвоздь в доску.

За окном было серо. Небо висело низко, будто набрякшее водой. Он повернул голову к тумбочке.

На ней лежала красная нитка.

Тонкая, шершавая, свёрнутая бантиком — как засохший ручеёк. Она лежала там ровно год. Не сдвинулась ни на миллиметр, не выцвела, не потеряла ни ворсинки. Артур протянул руку, коснулся её кончиком пальца. Холодная. Сухая. Как будто её только что сплели из чужой крови.

Он сел. Будильник зазвенел в ту же секунду — резко, дребезжаще. Артур щёлкнул кнопку. Звук оборвался, оставив в ушах звонкую пустоту.

Оделся. Джинсы — те же, что вчера; на коленке протёрлось пятно, похожее на карту. Футболка — серая, выцветшая, с оторванным ярлыком на вороте. Он натянул её через голову — ткань пахла шкафом и нафталином. Подошёл к окну.

На клёне напротив висел красный шарик.

Он был новым. Ярким, надутым до упругости, привязанным бечёвкой к тонкой ветке — той самой, что прошлой осенью качалась без листьев. Шарик покачивался медленно, хотя ветра почти не было. Словно кто-то стоял под деревом и дышал на него.

— Показалось, — пробормотал Артур.

Но голос дрогнул. Он сжал подоконник пальцами, вдавил ногти в краску. Отошёл. Шаги по лестнице — скрипучей, с протёртой серединой каждой ступени.

На кухне мать жарила яичницу. На сковороде шипело масло, и запах — резкий, маслянистый — смешивался с запахом старого кофе, который отец пил по утрам. София стояла у плиты спиной — плечи напряжены, лопатки торчат под халатом. Она не обернулась.

Отец сидел за столом. Марк Волкер читал «Брукфилдский вестник» — газета была пожелтевшей, с выцветшим шрифтом, словно её вынули из коробки, где она пролежала десятилетие. Первая полоса: заметка о пропавшем мальчике из соседнего города. Двенадцать лет. Ушёл из дома в среду, не вернулся. Нашли рюкзак в парке. Артур пробежал взглядом по строчкам — и перестал читать. Не хотел знать детали.

— Ты бледный, — сказала София, не оборачиваясь.

В её голосе была та же интонация, что и год назад. Когда она смотрела на него, а он отводил глаза.

— Спал, мам.

— Не ври.

Она не повысила голос. Просто сказала — ровно, как констатировала погоду. И Артур почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он сел за стол, напротив отца. Марк не поднял головы.

Яичница была горячей, но Артур не чувствовал вкуса. Жевал — и казалось, что жуёт влажную бумагу. Соль не солила, перец не жёг. Он запил водой из стакана — вода была комнатной температуры, с металлическим привкусом из крана.

Лиза вошла через минуту. Волосы собраны в хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Под глазами — тени, синеватые, как у человека, который не спал неделю. Она села напротив, взяла вилку, но есть не стала — просто держала её, постукивая зубцами по краю тарелки. Тихо. Раз-два. Раз-два.

— Ты видел? — спросила она.

Её голос был низким, почти шёпотом.

— Что? — спросил Артур, хотя знал.

— Шарик.

Он кивнул. Один раз, жёстко.

— Я сниму его после завтрака.

— Не поможет, — сказала Лиза. — Он вернётся.

Отец опустил газету. Складка между бровей углубилась, стала похожа на трещину в сухой земле.

— О чём вы?

Голос Марка был тяжёлым, как гравий. Он смотрел на них поверх очков — стёкла были грязными, в мелких пятнах.

— Ни о чём, пап, — Лиза ответила слишком быстро. Слишком гладко. — Просто шарик на дереве. Детский.

Марк перевёл взгляд на неё, потом на Артура. Не поверил. Артур видел это по тому, как дрогнула щека отца — едва заметный тик. Марк хотел спросить ещё, но вместо этого только вздохнул — тяжело, как выдох после долгой работы — и снова поднял газету.

София поставила сковороду на подставку, выключила конфорку. Медленно, почти церемонно вытерла руки о кухонное полотенце — белое, с вышитыми синими цветами, которое она берегла для праздников. Потом посмотрела на детей долгим взглядом.

Артур знал этот взгляд. Мать хотела что-то сказать, но слова застревали в горле, как рыбьи кости. Она сжала полотенце в кулак.

— Я позвоню в школу, — сказала она наконец. Голос был ровным, но в нём слышалась трещина. — Скажу, что вы болеете. Отдохните сегодня.

— Мам, мы не болеем.

— Отдохните, — повторила София. — Пожалуйста.

Она вышла из кухни, прижимая полотенце к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Марк сложил газету, поднялся — стул скрипнул по линолеуму — и хлопнул дверью. На секунду в кухне стало тихо. Только холодильник гудел — низко, монотонно, как больной зуб.

Лиза положила вилку. Та звякнула о край тарелки.

— Она знает.

— Откуда?

— Не знаю. Чувствует. Как тогда, когда Джек пропал.

Артур посмотрел в окно. Шарик всё ещё висел на клёне. Теперь он казался больше. Или ближе. Или и то, и другое — как будто дерево само росло ему навстречу.

— После завтрака пойдём в гараж, — сказал Артур. — Макс ждёт.

— А шарик?

— Сниму по дороге.

Он доел яичницу — механически, не чувствуя ни вкуса, ни сытости. Встал, убрал тарелку в раковину. Тарелка звякнула о фаянс, и звук показался слишком громким в тишине.

Лиза сидела неподвижно. Сжимала вилку так, что побелели костяшки.

— Артур.

Он замер у раковины, не оборачиваясь.

— Ты помнишь его лицо? — спросила она.

Голос Лизы дрогнул на последнем слове.

— Джека, — сказала она. — Ты помнишь, как он выглядит?

— Конечно, помню.

— А я — нет.

Пауза. Тишина на кухне стала гуще, как вода.

— Пытаюсь — и не могу. Только глаза. Один зелёный, другой голубой. А всё остальное — пустое пятно. — Она провела пальцем по столу, оставляя след на засаленной поверхности. — Я вижу его — и не вижу. Как будто кто-то стёр лицо ластиком.

Артур хотел сказать, что это нормально. Что год прошёл. Что память стирает лица, если не видишь их каждый день. Что у них была другая жизнь — школа, дом, родители, сны. Но он не сказал. Потому что сам не мог вспомнить голос Джека. Ни интонации, ни смеха. Только молчание. Пустоту в том месте, где должен быть звук.

Он надел куртку — старую, с оторванной пуговицей на кармане. Вышел на крыльцо.

Утро было сырым. Асфальт блестел от росы, и трава на газоне казалась серебряной. Артур спустился по ступенькам — они скрипели под ногами, как старые кости. Подошёл к клёну.

Шарик висел на уровне его лица.

Бечёвка была мокрой, хотя дождя не было. Пальцы скользнули по ней — гладкая, прохладная, словно её вымочили в колодезной воде. Артур сорвал шарик, сжал в пальцах. Латекс лопнул с тихим треском, и воздух вышел резким, жарким выдохом.

Изнутри выпал жёлтый цирковой билет.

Артур поднял его с земли. Бумага была старой, истончившейся на сгибах, с загнутыми углами. Края пожелтели, словно билет пережил несколько десятков лет. На нём стояла цифра: 3. Напечатана чёрной краской, которая уже начала выцветать.

Он посмотрел наверх. Ветка, на которой висел шарик, была чистой — без следов бечёвки. Как будто ничего там и не было.

Артур сунул билет в карман куртки.

Лиза стояла на крыльце, сложив руки на груди.

— Что там? — спросила она.

Он покачал головой.

— Ничего. Пустой.

Она не поверила. Но не спросила снова.

Они пошли по улице. Шаги по мокрому асфальту — тихие, почти беззвучные. За ними — пустой дом, в котором мать стояла у окна и смотрела им вслед, прижимая к груди полотенце.

Подвал бабушки Дженни. Полдень.

Гараж на Третьей улице закрыли ещё в августе. Сосед, старый ветеран с тростью, нажаловался на «подозрительные сборища». Полиция приезжала дважды. Первый раз просто посмотрели, второй — велели освободить помещение. Артур тогда снял со стены карту и забрал конверты за пять минут до того, как патрульная машина подъехала к воротам.

Теперь они собирались в подвале у бабушки Дженни.

Старуха жила на Первой улице, в доме с покосившимся крыльцом. Ей было под восемьдесят, но глаза остались светлыми, почти прозрачными, как вода в роднике. Она не спрашивала, зачем им ключи. Просто протянула связку — железная, с ржавым кольцом — и ушла греметь кастрюлями наверху. Только сказала: «Закрывайте дверь плотно. Сквозняк варенье портит».

В подвале пахло углём, старой мебелью и чем-то сладковатым — наверное, вареньем из стеллажей. Вдоль стен стояли банки — вишнёвое, смородиновое, клубничное. На каждой — бумажная наклейка с годом: «1979», «1981», «1984». В углу — ржавая печка, похожая на уснувшего зверя. Посередине — складной стол, заваленный конвертами. Лампа на проводе свисала с потолка, раскачиваясь от сквозняка, и тени ползли по стенам.

Лиза сидела на перевёрнутом ящике, разбирая почту. Она делала это уже час. Большинство писем были короткими — по несколько строк. «Я видел», «Помогите», «У нас пропала девочка». Иногда — без обратного адреса, только город и дата. Она раскладывала их в три стопки: пустые — те, где были только слова без сути; подозрительные — те, что пахли ловушкой; важные — те, где просили помощи.

В важной стопке лежало три письма.

Артур вошёл через минуту после Лизы. Бросил на стол жёлтый билет с цифрой 3. Тот упал на бумагу, и звук был сухим, как щелчок.

— Нашёл в шарике, — сказал он, садясь на ящик. — Не говорил по дороге. Думал.

Лиза взяла билет, повертела в пальцах. Потёрла край — краска не стёрлась.

— О чём думал?

— О том, что это значит. Тройка. Первая была у Эрика. Вторая — у Эмбер. Третья — у кого?

— Ни у кого, — Лиза положила билет обратно. — Мы не нашли тело Дерека. А Брайса он вернул. Может, цифры вообще не про убийства.

— А про что?

— Не знаю.

Артур сидел, упёршись локтями в колени. Ладонь лежала на колене — пальцы сжаты, ногти впились в джинсу. Он смотрел на билет, на карту, на конверты — и ни на чём не мог задержать взгляд.

— Покажешь матери? — спросил он.

— Нет.

Лиза не стала спрашивать почему. Просто кивнула. Она знала: мать не выдержит ещё одного жёлтого билета. После того как они рассказали про Эрика, София два месяца молчала. Просто ходила по дому, гладила бельё, ставила чайник — и молчала. Потом однажды ночью Артур услышал, как она плачет в ванной. Тихо, почти беззвучно — как вода, которая капает в раковину.

Лиза разбирала конверты дальше. Она уже сняла с них марки — складывала в коробку для коллекции, которую начала ещё в детстве. Потом открыла первый — из Чикаго.

Письмо было от Клэр.

Бумага синяя, в клетку, оторванная от тетради. Почерк мелкий, торопливый, с нажимом — некоторые буквы продавлены насквозь.

«Артур, Лиза. Привет из Чикаго. Я нашла ещё двоих выживших. Они видели то же, что и я. Они были в театре «Палас». Там не просто пустое здание — там что-то живёт. Стены помнят. Я боюсь идти туда одна. Но если вы поедете со мной — может, справимся. Напишите. Я жду. Клэр.»

Лиза прочитала вслух, не поднимая глаз. Артур слушал, постукивая пальцами по ящику.

— Чикаго потом, — сказал он. — Что ещё?

Второй конверт. Без обратного адреса. Штемпель Детройта — размазанный, грязный, с пятном от кофе. Внутри — газетная вырезка. Пожелтевшая, с обтрёпанными краями. Заметка из местной газеты: пропавший мальчик. Маркус Гейтс, семнадцать лет. Исчез две недели назад из дома на Девятой улице. Под вырезкой — карандашная строчка. Буквы были крупными, чуть дрожащими, как у человека, который писал на коленке:

«Я помню клоуна. Помогите.»

— Он жив, — сказала Лиза. — Раз написал.

— Или кто-то написал за него, — Артур поднял глаза. — Как тогда, в особняке. Мальчик в подвале.

Она помнила того мальчика. Серое лицо, просвечивающая кожа, как у восковой фигуры. Он сидел в углу и шевелил губами, но голоса не было. Он исчез, когда они ушли. Артур сказал — навсегда.

— Проверим, — Лиза отложила конверт. — Как с Клэр. Поедем, поговорим.

— Денег нет.

— Эмма копила всё лето. Хватит на автобус до Детройта и обратно. И на еду, если брать с собой бутерброды.

Артур помолчал. Пальцы застыли на ящике. Он смотрел на вырезку, на имя — Маркус. Семнадцать лет. Чуть старше него самого.

— Третий конверт, — сказал он. — Откуда?

Лиза взяла третий. Штемпель Нью-Йорка. Белый конверт — чистый, без пятен, без помятостей. Бумага плотная, дорогая. Внутри — лист, сложенный втрое. Она развернула его.

Одна фраза. Посередине.

«Кинжал в цирке. Но не берите его без карты.»

— Что за карта? — спросил Артур.

— Понятия не имею. Может, Элиас прислал.

— Или ловушка.

Лиза отодвинула конверт на край стола. Тот съехал, задев банку с клеем. Клей подскочил, пошатнулся, и Лиза успела придержать его рукой.

— Когда едем в Детройт? — спросила она.

— Через две недели. Родителям скажем — конкурс рисунков. Я придумаю.

— Ты всегда придумываешь.

— Кто-то должен, — она дёрнула плечом, и в этом жесте была усталость старше её лет. — Если не я — кто.

Лиза посмотрела на билет с цифрой 3. Он лежал на столе, жёлтый, истончившийся на сгибах.

— Что с ним сделаем?

— Оставим здесь, — Артур встал. — Как напоминание.

Он подошёл к карте Брукфилда, которая висела на стене. Карта была старая — 1972 года, с выцветшими линиями улиц и пятнами от влаги. На ней уже были пришпилены два билета: с цифрой 1 и цифрой 2. Артур пришпилил третий рядом — булавка вошла в бумагу с сухим хрустом.

— Три, — сказал он. — Кто следующий?

Лиза не ответила. Она смотрела на конверт из Детройта. На имя — Маркус. Попыталась представить его лицо. Не получилось. Только мальчик с бритой головой и пустыми глазами — тот, которого она нарисовала.

Она взяла карандаш и принялась рисовать на чистом листе. Грифель оставлял резкие, почти злые линии. Угловатый подбородок. Тени под глазами. Рот — тонкая линия, сжатая в нитку.

— Что ты делаешь? — спросил Артур, не оборачиваясь от карты.

— Портрет. Того, кого мы ещё не встретили.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

Лиза закончила. Под рисунком она вывела: «Маркус. Детройт. Помогите». Буквы получились крупными, нажимистыми.

— Теперь точно не забудем, — сказала она.

Артур перевёл взгляд с рисунка на карту. С карты — на билеты. Три жёлтых треугольника на выцветшей бумаге. Как три зарубки на дереве.

— Позвони Эмме. Скажи, завтра встречаемся. Все.

— Дженни тоже?

— Дженни тоже. Мы теперь одна сеть.

Лиза кивнула. Сложила конверты в рюкзак — сначала важные, потом подозрительные, потом пустые. Застегнула молнию. Звук был резким, как шов.

В подвале стало тихо. Только печка потрескивала — угли оседали, и металл звенел, остывая. Наверху бабушка Дженни передвигала что-то тяжёлое — наверное, кастрюлю или мешок с картошкой. Шаги были медленными, шаркающими.

— Артур.

Он стоял у карты, спиной к ней. Плечи напряжены.

— М?

— Ты помнишь, как мы нашли имя? Томас Кроули.

— Помню.

— А кто нам сказал про кладбище?

Артур замер. Ладонь застыла на карте, упираясь в линию железной дороги. Медленно обернулся.

— Мальчик, — сказал он. — Тот, в подвале.

— Как его звали?

— Он не назвался.

— А лицо ты помнишь?

Артур хотел сказать «да». Открыл рот — и осёкся. В голове было пусто. Только серое пятно, как пятно на обоях.

— Забыл, — выдохнул он. Горло сжалось.

— И я, — Лиза смотрела на свой рисунок, но говорила не с ним, а куда-то в стол. В деревянную столешницу, в царапины от ножа. — Я забыла его лицо. И голос. И как он выглядел. Только слова: «Имя вырезано на камне».

Она положила карандаш. Он покатился по столу — медленно, с сухим стуком — и остановился, упёршись в банку с клеем.

— Что, если мы начнём забывать не только лица, но и то, зачем мы здесь?

Артур не ответил. Он смотрел на три жёлтых билета, пришпиленных к карте. Они висели ровно, как три одинаковых листа на одном дереве.

— Тогда напомнишь мне, — сказал он наконец. — Я напомню тебе.

— А если оба забудем?

— Тогда некому будет помнить.

Лиза встала. Рюкзак заскользил по плечу, и она поправила лямку. Подошла к лестнице, остановилась.

— Пошли домой. Завтра рано вставать.

Они вышли из подвала. На крыльце стояла бабушка Дженни — маленькая, сгорбленная, в тёмном платке с бахромой. Она держала в руках кружку — глиняную, с трещиной на ободке. Посмотрела на Лизу, потом на Артура. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные — как лёд на луже.

— Вы нашли то, что искали?

— Пока нет, — сказал Артур.

— Ищите дальше. Только не потеряйте себя.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — старый, с засохшей смазкой.

Лиза и Артур пошли по улице. Ветер срывал с деревьев жёлтые листья, швырял под ноги, гнал по асфальту — сухие, шуршащие. Лиза сунула руки в карманы куртки. Плечи ссутулены.

— Артур.

— М?

— Ты сорвал шарик. Что было внутри?

Он шагал, глядя прямо перед собой. Лицо было ровным, как камень.

— Ничего, — сказал он. — Пустой.

Лиза не поверила. Но не спросила снова. Просто пошла быстрее, и ветер трепал её хвост, выбивая пряди на лицо.

Вечер. Тот же день.

Артур вернулся в подвал через два часа.

Лиза осталась дома — помогать матери по хозяйству. Отец ушёл в мастерскую, сказав, что будет чинить крыльцо. Артур вышел, сославшись на то, что забыл у бабушки Дженни блокнот. Вышел — и не вернулся до вечера.

Он вошёл в подвал один. Плотно притворил за собой дверь, повернул ключ. Внутри было тихо — только печка потрескивала, и наверху, в кухне, радио играло старую песню.

Он сел за стол, вытащил из кармана билет с цифрой 3 и положил перед собой. Посмотрел на него. Потом на конверты. Потом на карту.

Телефона в подвале не было. Пришлось идти к автомату на углу — железной будке, изрисованной граффити. Он сунул монету — холодную, с зазубренным краем — и набрал чикагский номер. Тот, что Клэр оставила им летом. Нацарапанный на бумажке карандашом — цифры уже стёрлись по краям.

Длинные гудки. Один. Два. Пять. Артур прижал трубку к уху, слыша, как гудит ветер в проводах.

Щелчок.

— Алло. — Голос усталый, с хрипотцой. Женский. Чуть глуховатый.

— Клэр? Это Артур. Из Брукфилда.

Пауза. Он услышал, как она выдохнула — долго, как будто задерживала дыхание всё время, пока шли гудки.

— Ты вовремя. Я хотела вам писать, но...

— Что случилось?

— Мы нашли ещё одного. Парня, семнадцать лет. Он видел того же, что и я. В театре «Палас». — Голос Клэр ускорился, слова наскакивали друг на друга, как камни в потоке. — Сначала молчал. Думал, я сумасшедшая. Но потом я ему показала фотографию — ту, что вы мне прислали. С клоуном. Он побелел. Сказал: «Это он». Тогда я всё-таки разговорила его. Говорит, там, в подвале, стены помнят. Имя какое-то. Не клоуна. Другое.

— Какое имя?

— Не сказал. Испугался. Сказал, если произнести вслух, то...

Клэр осёклась.

— То что? — Артур сжал трубку. Ладонь вспотела.

— Не знаю. Он не договорил. — Голос Клэр стал тише, почти шёпотом. — Потом встал и ушёл. Я не смогла его догнать.

Артур перевёл дыхание. Виски сдавило.

— Ты сама туда ходила?

— Нет. Боюсь, — сказала Клэр, и в голосе её была голая, неприкрытая правда. — Я уже теряла брата. Не хочу терять себя.

Цена опыта — мелькнуло у него в голове. Вслух он сказал другое:

— Что нам делать?

— Приезжайте. Вместе. Не вдвоём, а всеми. Я чувствую — там не один Пожиратель. Или он не один.

— Мы не можем сейчас. У нас Детройт.

— Детройт подождёт, — в голосе Клэр появилась жёсткая нота — как струна, которую натянули до предела. — Театр «Палас» — не просто здание. Я навела справки. В пятидесятых там пропадали дети. Трое за один месяц. Полиция закрыла дело, а потом и сам театр закрыли навсегда. — Она перевела дыхание. — Знаешь, что мне сказал один старик из архива? Он сказал: «Там не люди пропадают. Там память забирают».

— И ты хочешь туда сунуться?

— Я хочу понять, что там, — сказала Клэр. — А вы единственные, кто не скажет, что я сумасшедшая. Вы видели то же, что и я. Или больше.

Артур посмотрел на билет с цифрой 3. Края бумаги уже начали загибаться от влажности.

— Мы подумаем. Я перезвоню через пару дней.

— Не тяните. — Клэр понизила голос до шёпота, почти беззвучного. — Я видела его. Не клоуна. Человека в сером пальто. Он ходит по улицам, заглядывает в окна. Мне кажется, он знает, что я на него вышла.

— Будь осторожна.

— Стараюсь.

Короткие гудки.

Артур постоял у автомата, слушая, как они гудят в пустоту. Гул был ровным, однотонным, как звук в пустом коридоре. Потом повесил трубку, и она звякнула о металл.

Он вышел на улицу. Вечер был сырым — воздух пах мокрым асфальтом и прелыми листьями. Фонари уже горели жёлтым, и свет ложился на землю лужами. Он прошёл два квартала, завернул за угол, отпер дверь подвала.

Внутри — никого. Только конверты на столе и карта с пришпиленными билетами.

Сел. Достал блокнот — потёртый, с замятыми страницами. Нацарапал:

«Клэр. Чикаго. Театр "Палас". Человек в сером пальто. Не клоун. Трое пропавших в 50-х.»

Отложил ручку. Потер пальцами глаза — веки были сухими, горячими.

Лестница скрипнула. Бабушка Дженни спускалась в подвал с тарелкой пирожков. Они были горячими — пар поднимался от них, и пахло дрожжевым тестом и вишней.

— Ешь, — она поставила тарелку на стол. — Худой как щепка. Кожа да кости.

— Спасибо.

Она не ушла. Стояла, сложив руки на животе, и смотрела на карту. Свет лампы падал на её лицо, делая морщины глубже.

— Три билета, — сказала она. — Я помню, когда был первый. Мне тогда шестнадцать стукнуло. Убили мальчика с соседней улицы. Нашли только кроссовки и жёлтый билет с единицей. — Она покачала головой, и платок сдвинулся набок. — Полиция сказала — сбежал. Но мать не верила. Она до сих пор ждёт, что он вернётся.

— Вы знали Эрика?

— Нет, — бабушка провела пальцем по столу, оставляя след. — Но я знала его мать. Она преподавала мне английский в школе. После того, как Эрик пропал, она уволилась. Переехала в другой город. Иногда я вижу её в магазине. Она покупает одну булку и уходит. Больше ничего не берёт.

Артур перевёл взгляд на билет с цифрой 3.

— А цифра три? Вы что-нибудь слышали?

Бабушка покачала головой. Складки на шее собрались гармошкой.

— После того как вы запечатали клоуна, я думала — всё. Конец. — Она посмотрела ему в глаза — и в этом взгляде было что-то древнее, тяжелое. — А вы снова собираетесь. Значит, не кончилось.

— Не кончилось.

Она кивнула — один раз, медленно. Развернулась к лестнице. На первой ступеньке задержалась, оперлась рукой о перила.

— Берегите Лизу. Она ещё ребёнок.

— Я берегу.

— Недостаточно, — бабушка не обернулась. — Вы все дети. Но она самая младшая. Самые младшие всегда страдают первыми.

Шаги вверх — скрипучие, тяжелые. Скрип двери. Звук задвижки. Тишина.

Артур остался один.

Смотрел на карту, на три билета, на конверт из Детройта и письмо из Чикаго. Взял пирожок, откусил. Тесто было мягким, начинка — сладкой, но он не чувствовал вкуса. Жуёшь — и будто жуёшь бумагу. Только тепло от теста грело ладонь.

Перечитал записи в блокноте, добавил внизу:

«Спросить у Элиаса про человека в сером пальто.»

Свернул блокнот, сунул в карман куртки. Ручка зацепилась за край ткани — он поправил её.

Завтра встреча с Максом, Дженни и Эммой. Придётся решать — Чикаго или Детройт сначала. А может, они уже опоздали и тот, кого нужно спасти, уже стал пустым.

Он поднялся. Запер подвал — ключ дважды повернулся в замке — и вернул его бабушке. Она стояла в коридоре, в темноте, без света.

— Приходите завтра, — сказала она. — Я напеку ещё. С капустой.

— Обязательно.

Он вышел на улицу. Ветер стих. Луна висела низко — жёлтая, круглая, как старый билет. Артур сунул руки в карманы и пошёл домой.

В кармане лежала красная нитка.

Она больше не была холодной.

Теперь она была тёплой — как чужая ладонь, которую не видишь, а чувствуешь. Пальцы сжали её — и на секунду Артуру показалось, что кто-то сжал его руку в ответ.

Он остановился. Повернул голову.

Улица была пуста. Только фонари горели, и тени от них тянулись к его ногам.

Он пошёл дальше.