ПРОЛОГ. ГЛАВА 1.

Октябрь 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». Подвал.

Тишина здесь была не пустой. Она стояла в горле комком ваты — плотной, сухой, в которую не продыхнуть. Джек сидел на бетонном полу, привалившись спиной к стене, и слушал, как медленно стекает время. Капли где-то за трубами падали с интервалом в семь ударов сердца. Семь. Семь. Семь. Он сбился на сорок девятом. Или на пятьдесят шестом.

Света в подвале не было. Вернее, он был — серый, мутный, без источника, словно сама плесень на стенах начала светиться. Он висел в воздухе, не давая теней, не давая ориентиров, и от него болели глаза. Особенно левый. Глухая, тупая боль за глазницей — как будто кто-то пытался выдавить его пальцем изнутри, через череп. Джек потёр веко костяшками. Кожа под пальцами была шершавой, сухой, как наждак. Треснувшая. Он не помнил, когда в последний раз видел воду.

— Ты забываешь, — сказал голос.

Голос исходил из груди. Из того места, где раньше была пустота — холодная, зияющая, а теперь там кто-то сидел. Складчатый и спокойный. Как старый квартирант, который давно перестал стучаться.

— Ещё немного, — голос стал тише, почти шёпотом забирался под рёбра. — И ты не вспомнишь, как тебя зовут.

— Заткнись.

Губы потрескались до крови. Корка запеклась, и когда он шевелил ртом, трескалась снова. Во рту было сухо, язык казался куском старой кожи. Он не пил уже непонятно сколько. Просто не хотелось. Жажда давно перестала быть острой — она превратилась в тупую, привычную боль, с которой можно жить. Как с больным суставом.

Джек попытался вытащить из памяти лица. Шестерых.

Девочка с тёмными волосами. Она рисовала. Чем — карандашом? Кистью? Что именно — стёрлось. Остался только образ: склонённая голова, тонкая шея, свет от окна на бумаге.

Мальчик с ножом. Карие глаза. Он боялся темноты — у него был тик, когда гас свет. Дёргалось веко. Джек помнил, как оно дёргалось, но не помнил, как того мальчика звали.

Высокий. Зелёные глаза. Он что-то обещал. Кажется, вернуться. Или не обещал — просто сказал, что так надо. В его голосе была тяжесть, как у человека, который всё решил за всех.

Две девушки. Одна рыжая. Смеялась громко, с присвистом. Другая — чёрные волосы до пояса. Она молчала. Часто молчала. И когда молчала, становилось спокойно.

Имена ускользали. Они крутились на языке, почти ощутимые — как вкус того, что ты ел в детстве и не можешь вспомнить название. Вкус был — названия нет.

— Они не придут, — сказал голос. Без смеха. Скучно, как о погоде. — Забыли. Живут своей жизнью. Ты у них — просто дурной сон, который перестал сниться. — Пауза. — Если он вообще был.

— Неправда.

Джек ударил затылком о стену. Раз. Два. Глухой, влажный стук. Боль вспыхнула искрами под черепом. Боль возвращала его сюда — в тело, в этот запах сырого бетона и собственного пота. И ещё — тонкий, металлический привкус в углу рта. Кровь. Лопнула губа. Он провёл по ней языком, и соль ударила в горло — острая, живая.

— Значит, не неправда. — Голос удовлетворённо потянулся, словно кот на солнце. — Попробуй вспомнить её имя. Рыжей.

Джек закрыл глаза.

В темноте под веками поплыло пятно — яркое, как пламя. Волосы. Длинные, вьющиеся. Смех. И больше ничего. Имя рассыпалось, едва он попытался его схватить.

— Нет у тебя их, — сказал голос. — Ни имён, ни лиц. Только ты и я. И этот подвал.

Джек открыл глаза. В левом глазу мелькнуло лицо. Не клоун. Не Смеющийся — тот был давно, в другой жизни. Просто мужчина. Чёрные глаза — бездонные, тягучие. Седые волосы, коротко стриженные. Он смотрел ровно, спокойно — и от этого становилось холодно, хотя в подвале было не холодно. Просто сыро.

Рядом возникло другое лицо — женщина с пустыми глазами. Как у куклы. Глаза смотрели в одну точку, а улыбка была нарисованной. Потом старик. Сморщенный, с длинными пальцами. Потом мальчик — лет двенадцати, с родимым пятном над бровью. Они сменяли друг друга, как карты в колоде, которую тасует невидимая рука. Быстро. Медленно. Снова быстро.

— Кто ты? — прошептал Джек. Голос сел. Слова выходили хрипом.

— Я — то, что осталось.

Без смеха. Без пафоса. Сказано так же, как говорят о времени суток.

— Ты держишь меня здесь. — Джек облизал губы. Корка треснула, и кровь снова выступила капельками. — Я держу тебя. Если я умру — ты выйдешь. Если ты умрёшь — я забуду всё.

— Уже забываешь.

Джек провёл рукой по лицу. Пальцы сухие, кожа на скулах шелушится. Он чувствовал её под ногтями — мелкие белые хлопья, как перхоть. Он потёр щёку. Не помогло.

На стене напротив было вырезано слово. Он не помнил, когда и чем это сделал. Наверное, осколком стекла, которое нашёл у трубы. Ржавая железка с острым краем. Или просто ногтем. Ногти давно обломаны до мяса. «SOS». Под ним — дата: «Октябрь 1986».

Год.

Семьсот двадцать два дня.

Джек закрыл глаза, и под веками всплыла царапина на стене. Он считал дни поначалу. Каждое утро — он называл это утром, потому что просыпался, — он проводил ногтём по бетону. Тонкая белая борозда. Одна. Две. Десять. Пятьдесят. Сто двадцать. На ста тридцать восьмом он сбился. Потом кто-то приходил сверху и смывал эти царапины губкой. Губка. Откуда здесь губка? Оставляли еду — иногда — на верхней ступеньке. Хлеб. Вода в пластиковой бутылке. Иногда суп — остывший, с плёнкой жира на поверхности. Он не знал, кто это. Может, он сам. Может, голос. Может, кто-то снаружи, кто знал, что он здесь.

Где-то наверху скрипнула половица. Шаги. Тяжёлые, медленные. Прошли мимо люка, остановились, прошли дальше.

Или просто ветер. Старый дом постоянно разговаривал сам с собой — скрипел, вздыхал, переминался на фундаменте. Он жил, как живое существо: выдыхал сквозняки, похрустывал балками, капал водой из труб. Дом дышал, но не помогал.

Джек пошевелился. Ноги затекли. Левая ступня онемела, правая — как будто налилась свинцом. Он подтянул колени к груди, согнулся, упёрся лбом в коленные чашечки. Ткань джинсов — жёсткая, засаленная — пахла им. Его собственным запахом. Потом, грязью, кровью. Он пах как вещь, которую забыли в подвале.

— Они придут, — повторил он. В голосе не было веры. Просто ритуал. Как молитва, в которую перестал верить, но повторяешь, потому что иначе разорвёт.

— Кто? — Голос был мягок. Почти нежен. — Ты сам не знаешь их имён.

— Я вспомню.

— Нет.

Джек поднял голову. В левом глазу опять мелькнула женщина с пустыми глазами. Она стояла в углу подвала — там, где всегда стояла. Он знал, что её нет. Знание было, а картинка — есть. Он моргнул. Она не исчезла. Стояла и смотрела.

— Уйди.

— Я здесь, — сказала она, но голос был всё тот же. Голос из груди. — Мы всегда здесь.

Джек сжал челюсти. Зубы скрипнули. Он встал — медленно, по стенке, опираясь ладонями о влажный бетон. Отпечатки ладоней остались на стене. Тёплые. Он видел их пар — слабые следы на холоде.

Он подошёл к двери — тяжёлой, железной, с засовом снаружи. Дёрнул. Засов лязгнул — и затих.

— Открой, — сказал он голосу.

— Я не могу. Ты не хочешь.

— Я хочу.

— Ты врёшь.

Джек ударил ладонью по железу. Звон разлетелся по подвалу, ударился о стены, затих. Боль в запястье отдалась в локоть. Он сжал руку в кулак, разжал. Пальцы дрожали.

Он отошёл от двери, снова сел на пол. Прислонился спиной к стене. Сел в ту же позу. В ту же яму.

Где-то в углу, за трубами, что-то скреблось. Может, крыса. Может, голос просто играл с ним.

— Как тебя зовут? — спросил Джек.

Голос молчал.

— Ты же знаешь, как меня зовут, — сказал он. — Назови.

— Я назову. Когда ты забудешь.

Джек закрыл глаза.

В темноте он попытался вспомнить их лица. Те же — без имён. Рыжая. Тёмноволосая. Мальчик с ножом. Высокий с зелёными глазами. Девочка-художница.

Он их не вспомнил.

Тогда попробовал вспомнить своё.

Своё — тоже не смог.

Он открыл глаза. В углу подвала сидел мальчик. Лет двенадцати. С родимым пятном над бровью.

— Как тебя зовут? — спросил Джек.

Мальчик улыбнулся — слишком широко, слишком по-взрослому.

— Я не помню, — сказал он голосом Джека.

Джек выругался. Слово вырвалось хриплым, горловым, как у собаки. Он ударил кулаком по полу. Боль. Кость заныла — тупая, глубокая. Хорошо.

— Они придут, — сказал он уже не голосу. Себе. Стене. Мальчику в углу, который исчезал, когда он моргал.

В ответ — тишина.

Только капли. Семь. Восемь. Девять.

Где-то наверху скрипнула половица. Тяжёлые шаги прошли к люку. Замерли.

Потом — щелчок. Засов.

Джек замер.

Люк открылся.

Свет — настоящий, жёлтый, от лампы — ударил вниз. Боль в глазах была острой, режущей. Джек зажмурился.

— Эй, — сказал голос сверху. Чужой. Низкий. — Ты там живой?

Джек не ответил. Не мог. Горло свело.

— Я спускаюсь, — сказал человек. — Не дёргайся.

Лестница заскрипела под ногами. Тяжёлые сапоги. Три ступеньки. Четыре.

Человек вошёл в подвал. Высокий. Плечистый. Лица не видно — свет был сзади, и он стоял силуэтом.

— Джек? — спросил человек. — Ты меня слышишь?

Джек открыл глаза. Слёзы текли из них от света.

— Я не помню, — сказал он. Голос сел, сорвался на шёпот. — Как меня зовут?

Человек шагнул ближе. Опустился на корточки. Он был старый — морщинистый, седой, с чёрными глазами.

— Ты Джек, — сказал он. — Джек Холт.

Джек посмотрел на него. В чёрных глазах не было ни тепла, ни холода. Просто пустота.

— Ты меня знаешь? — спросил Джек.

— Нет, — сказал старик. — Но я знаю, кто ты.

Джек сглотнул. Во рту было сухо, язык прилипал к нёбу.

— Зачем ты здесь?

Старик улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз.

— Чтобы забрать то, что осталось.

Он протянул руку. Ладонь была гладкой, белой, без единой морщины.

Джек посмотрел на неё. Потом вверх — на люк, на свет, на выход.

— Они придут? — спросил он.

— Кто?

— Мои. Мои люди.

Старик покачал головой.

— Они не знают, что ты здесь, Джек.

Джек закрыл глаза. В темноте под веками мелькнуло лицо рыжей. Смех. Громкий, с присвистом.

Имя. Оно было на языке. Почти.

Он открыл глаза. Старик сидел на корточках и ждал.

— Я не пойду, — сказал Джек.

Старик убрал руку.

— Хорошо. Тогда я приду завтра.

Он поднялся, развернулся, зашагал к лестнице. Сапоги скрипели по бетону.

— Подожди, — сказал Джек.

Старик остановился. Не обернулся.

— Что ты знаешь о них? — спросил Джек.

Старик молчал. Потом повернул голову — только лицо, только профиль.

— Они живы, — сказал он. — Но они тебя не ищут.

Поднялся по лестнице.

Люк захлопнулся. Засов лязгнул.

Снова серый свет. Снова капли. Снова тишина.

Джек сидел на полу, привалившись к стене.

Он понятия не имел, какой сейчас месяц.

Левый глаз болел — глухо, тяжело, как всегда.

Он попытался вспомнить их лица.

Не смог.

Попробовал вспомнить своё.

Тоже не смог.

Но почему-то, когда он думал о рыжей, у него дёргался уголок губ. Пытался улыбнуться. Или плакать.

Он не знал, что именно.