ГЛАВА 6.

4 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Вечер.

В номер они ввалились молча, за час до заката. Серая хмарь за окном уже набрякла темнотой, но свет включать никто не стал — все боялись собственных теней на стенах. Артур с порога задвинул щеколду — металл лязгнул глухо, по-подвальному. В тот же миг комната наполнилась запахами: дешёвый шампунь из настенного дозатора, сырые простыни, застарелый табачный дым, который въелся в синтетические занавески так, что не вытравить даже сквозняком. В углу под батареей темнело влажное пятно — то ли от протечки, то ли от чьей-то разлитой воды, оставшейся здесь ещё до них.

Макс рухнул на край продавленной кровати и уронил голову в ладони. Пружины под ним скрипнули с протяжным стоном — будто кто-то живой, уставший и старый, выдохнул от облегчения, что его наконец снова нагрузили. Он не проронил ни слова — просто сидел, пропуская сквозь пальцы спутанные, влажные от пота волосы. Затылок был липким, и пальцы оставляли на коже тёмные следы. Эмма вжалась спиной в холодную стену, закрыла глаза и принялась машинально теребить пустую пачку из-под сигарет. Картон хрустел под пальцами, и звук этот был сейчас единственным, что хоть как-то возвращало в реальность.

Дженни опустилась на корточки у батареи — та едва дышала теплом, отдавая в комнату не больше градуса. Она всё разглядывала свои ладони: сожмёт — разожмёт, сожмёт — разожмёт, будто проверяя, не исчезло ли что-то внутри, под кожей. Пальцы были грязными от заводской пыли, и в складочках ладоней засела серая, маслянистая грязь, въевшаяся в поры. Артур, не снимая куртки, привалился к подоконнику и выложил на облезлую краску ключ от фабрики. Железо было ледяным, как кусок речного льда, — даже спустя час оно не приняло тепло ладони. Под ним на подоконнике выступил маленький конденсатный кружок, как лужица на стекле.

Лиза молча расстелила на полу три листа, склеенных обрывками скотча: план цеха, траектория движения Пустоты и тот круг, что она вычерчивала мелом на бетонном крошеве. Углы листов загибались от сырости, она придавила их коленом и замерла, глядя на схему так, будто пыталась запомнить каждую линию до конца жизни.

— Что это было? — выдавил наконец Макс; голос прозвучал глухо, из-под ладоней, и слова словно прошли через фильтр из плоти.

— То, за чем мы приехали. — Артур оттянул ворот свитера, который налип на шею. — Пустота. Пожиратель воспоминаний.

— Она забирает не только воспоминания. — Дженни подняла голову; в полутьме глаза её казались совсем тёмными, почти чёрными, с едва заметной искрой в зрачках. — Она забирает кусок тебя. Я не помню его лица. Вообще. Как будто его никогда не существовало.

— Может, и не существовало, — буркнул Макс, но тут же пожалел о сказанном.

Дженни резко выпрямилась, и он, поймав её взгляд — тот самый, колючий, будто она смотрела сквозь него, — тут же отвёл глаза.

— Извини. Я не это хотел сказать.

— Вкус, — негромко произнесла Эмма, не открывая глаз. — Маркус говорил, вкус пропадает. Она забирает не только лица. Она забирает чувства. Всё, что делает человека человеком.

— Не всё. — Лиза плотнее прижала листы коленом, чувствуя, как бумага холодит ногу даже сквозь джинсу. — Мы здесь. Мы помним, зачем пришли.

— Пока помним, — сказал Артур. Голос его был ровным, но в нём слышалась глухая, тягучая нота.

Он повернулся к окну. За грязным стеклом Детройт зажигал редкие жёлтые квадраты — окна домов, светящиеся сквозь туман. Фонари на улице не горели, только окна, и от этого казалось, что город болен и лежит в лихорадке, изредка приоткрывая глаза.

— Она не напала. Могла, но не стала.

— Мы стояли в круге, — напомнила Лиза.

— Не только. — Дженни покачала головой и медленно поднялась; колени хрустнули после долгой неподвижности, и она придержалась рукой за батарею, чтобы не качнуться. — Она ждала. Она сыта. Маркус говорил: Пустота питается воспоминаниями, но не голодна постоянно. Она терпеливая. Как паук — плетёт паутину и ждёт, пока жертва сама дёрнется.

— Мы не жертвы, — отрезал Макс и наконец поднял голову; лицо было серым, под глазами залегли тени, а губы потрескались от сухости.

— Она так не думает.

Эмма вытащила из мятой пачки сигарету, повертела в пальцах, но прикуривать не стала — просто зажала фильтр зубами, чтобы чем-то занять рот и не дрожать. Губы её шевелились, будто она разговаривала с сигаретой, но звука не было.

— Что мы вообще узнали? Кроме того, что рисунки её держат.

— Она не выходит за пределы фабрики, — Артур постучал пальцем по подоконнику, и звук получился глухой, как в могилу. — Входная дверь — граница. Порог не пересекает.

— Как Кроули в особняке. Тоже не выходил, только приглашал.

— Значит, у каждого Пожирателя своя территория. Особняк, фабрика, театр. Они привязаны к месту.

— Или место привязано к ним, — тихо добавила Дженни.

Она подошла к столу, взяла рисунок с кругом, провела пальцем по меловой линии, нарисованной на бумаге. Белая пыльца осыпалась на пальцы тончайшим слоем, как мука или мелкая известь.

— Лиза, твой круг держал её. Но мел сотрётся. Он не навсегда.

— А что навсегда? — спросил Макс.

Дженни перевернула руки ладонями вверх. Надрез от вчерашнего ножа ещё не затянулся — тонкая красная ниточка, которая слабо пульсировала в такт ударам сердца. Кожа вокруг ранки была воспалённой, чуть припухшей.

— Моя кровь.

В комнате разом смолкло всё. Даже вода в трубах перестала гудеть, будто дом затаил дыхание. Эмма замерла с сигаретой у губ, так и не прикурив. Макс уставился на Дженни, приоткрыв рот, и в свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь занавеску, его лицо казалось вырезанным из старой бумаги. Лиза перестала теребить край листа, и карандаш выпал у неё из пальцев, стукнувшись о пол. Артур медленно развернулся на стуле; дерево протестующе скрипнуло.

— Что ты сказала?

— Моя кровь. — Дженни говорила негромко, но каждое слово звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Когда я порезала ладонь вчера ночью, я почувствовала тепло. Не боль — тепло. Как будто внутри что-то проснулось. А сегодня, когда Пустота приблизилась, нитка нагрелась, а кровь... она закипела. Я чувствовала, что могу призвать её. Или отогнать. Понимаешь?

— Ты хочешь использовать себя как приманку. — Артур не спрашивал.

Дженни кивнула. Кадык дёрнулся, но голос остался ровным, хотя на висках у неё выступил пот.

— Я пойду в центр цеха. Одна или с вами, но в центре. Надрежу ладонь. Пустота учует запах. Пока она будет отвлекаться на меня, вы окружите её рисунками. Лизиными кругами. Или... — она на мгновение запнулась, сглотнула, и комок в горле прошел с трудом. — Или я попробую договориться.

— Договориться? — Макс вскочил с кровати так резко, что пружины взвизгнули, словно их резанули ножом. — С этой тварью, которая жрёт память?!

— Маркус договаривался. Он не лез в драку, он предложил сделку. Не вышло, но он хотя бы попробовал.

— Маркус потерял три дня жизни! До сих пор не помнит, что было.

— Но он жив. — Дженни повысила голос; с ней такое случалось редко, и в тишине номера это прозвучало почти как крик, ударившись о стены и затихнув в углах. — Он жив, он помнит мать, он ходит, говорит, дышит. Если бы он сунулся туда с ножом, его бы уже не было.

— У нас есть кинжал, — упрямо буркнул Макс, но уже тише, почти про себя.

— Кинжал в Нью-Йорке. Мы не поедем за ним, пока не закончим здесь. Или ты предлагаешь бросить Маркуса и его мать?

Макс сел обратно. Кровать скрипнула уже жалобно, почти по-человечески, и он опустил плечи, стиснул зубы так, что желваки заиграли на скулах. Пальцы его вцепились в край матраса, сминая дешёвую ткань.

Артур встал, подошёл к окну, прижался лбом к ледяному стеклу. Холод пробирался под кожу, впивался в виски, помогал думать. На стекле от его дыхания образовалось мутное пятно, сквозь которое он смотрел на редкие огни города.

— Если ты пойдёшь первой, Пустота может забрать у тебя больше, чем просто поцелуй.

— Я знаю.

— Ты можешь забыть нас. Или себя.

— Я уже забыла лицо того парня. И имя. И голос. — Дженни усмехнулась, но усмешка вышла кривая, горькая, как привкус старого кофе. — Знаешь, что самое паршивое? Я не расстроилась. Я подумала: ну и ладно. Это был просто поцелуй. Не любовь. Не друг. Не брат. А если она заберёт что-то важное — я расстроюсь. И значит, я ещё живая. Расстроюсь — значит, вспомню, что потеряла. А если не вспомню... — она пожала плечами, ладони сжались в кулаки, ногти впились в кожу. — Значит, нечего было терять.

— Плохая логика, — бросила Эмма, наконец раскурив сигарету. Зажигалка чиркнула с третьей попытки, выбросила дрожащий язычок пламени, который осветил её лицо на мгновение — бледное, с провалившимися от усталости глазами.

— Другая нет.

Лиза подняла голову. Глаза у неё блестели, но не от слёз — от сосредоточенности, от той особенной ясности, которая наступает, когда больше нечего терять, кроме себя.

— Я могу рисовать круги вокруг тебя. Не один слой — несколько. Если мел сотрётся, под ним будет ещё один. И ещё. Я нарисую столько, на сколько хватит мела.

— А если не хватит? — Макс глянул исподлобья, и в его взгляде мелькнула такая же обречённая решимость, как у неё.

— Хватит. Я возьму два куска. И блокнот. И карандаши. Если мел кончится — буду рисовать карандашом.

— Карандаш сотрётся быстрее.

— Но не сразу. — Лиза вскинула подбородок почти с вызовом, и в этом жесте была вся она — упрямая, готовая стоять до последнего. — Не сразу.

Артур оторвал лоб от стекла, повернулся к Дженни. Взгляд тяжёлый, и под глазами у него залегли глубокие тени.

— Ты уверена?

— Нет. — Она покачала головой, и волосы мазнули по плечам, оставляя на ткани тёмные влажные следы. — Но я не хочу сидеть в мотеле, пока вы рискуете. Моя кровь — это не просто так. Бабушка говорила, Бруксы были Хранителями. Кроули сказал: «Берегите Дженни». Элиас повторил. В этом есть смысл. Я должна его найти.

Артур молчал долго — так долго, что Эмма выпустила струйку дыма в потолок и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но он заговорил первым.

— Хорошо. Завтра идём снова. Лиза, готовь круги. Макс, Эмма — прикрываете Дженни с флангов. Я в центре, рядом с ней. Если что-то пойдёт не так — уходим все. Сразу.

— А если не получится уйти? — спросил Макс; пальцы его нащупали в кармане холодную рукоять ножа, и он сжал её так, что костяшки побелели.

— Получится. — Артур взял с подоконника ключ, сжал в кулаке — железо обожгло холодом, но он не отдёрнул руку. — У нас нет выбора.

Он сунул ключ в карман куртки и первым двинулся к двери. Щеколда лязгнула, впуская в комнату коридорный запах кофе и дешёвого мыла, и они разошлись по своим номерам.

Лиза унесла рисунки, прижала их к груди, как живое существо — тёплые, с ещё не остывшими от пальцев следами. Мел и карандаши торчали из карманов её джинсов, и она то и дело поправляла их, чтобы не выпали. Дженни села на кровать, стащила с руки нитку, повертела в пальцах — она была тёплой, почти горячей, — потом завязала обратно, потуже, так, что нитка впилась в кожу. Надрез на ладони саднил, но боль была почти приятной, как напоминание, что она ещё здесь и она ещё жива.

— Ты правда хочешь это сделать? — Эмма закрыла дверь в номер и привалилась к косяку, сложив руки на груди.

— Не хочу. Но надо.

— Глупо. — Эмма глубоко затянулась, выпустила дым в потолок и добавила, почти не разжимая зубов: — Но я бы сделала то же самое.

Она легла на кровать, отвернулась лицом к стене. Через минуту послышалось её неровное дыхание — не сон, а просто усталость, которая сильнее страха, которая сковывает тело, даже когда разум не даёт покоя.

Дженни лежала без сна. Слушала, как ровно, по-детски дышит Лиза — с тихим присвистом на выдохе, как будто она что-то шептала во сне. Потолок был в рыжих подтёках — протекала крыша, а может, чья-то ванна этажом выше. Она думала о кольце с буквой «Б», которое вывела машинально днём в библиотеке. О Марте Брукс, что стояла у станка и, может, точно так же, как она сейчас, сжимала порезанную ладонь, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. Не смогла остановить Пустоту. Но оставила дневник. Кольцо. И кровь, которая сейчас текла по жилам Дженни — через поколения, через годы, через страх и надежду.

— Я не такая, как ты, — прошептала она в темноту, и губы почти не шевелились. — Я не сдамся.

Нитка на запястье отозвалась тихим, мягким теплом, будто кто-то взял её руку в свою — невидимый, но надёжный, как те, кто ушёл, но не оставил.

4 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Поздний вечер.

Артур выскользнул на улицу минут через десять после того, как они вернулись с фабрики. В номере было не продохнуть — духота стояла густая, хоть режь, и стены давили так, словно медленно сдвигались к центру комнаты.

Макс так и сидел на кровати, уперев взгляд в одну точку на обоях — в бурое пятно, которое напоминало карту несуществующего континента. Его пальцы вцепились в край матраса, и он то сжимал их, то разжимал, считая удары собственного сердца. Лиза расстелила рисунки на полу, ползала между ними на коленях и проверяла каждый карандашный штрих, каждую меловую дугу — не стёрлись ли, не расплылись ли от сырости. Пальцы у неё были белые от мела, и она то и дело вытирала их о джинсы, оставляя на ткани серые разводы. Дженни сидела на скрипучей кровати, сжимала и разжимала ладонь — засохший порез натягивал кожу, и каждый раз, когда кулак смыкался, по краям ранки выступала сукровица, и она размазывала её большим пальцем, не чувствуя боли. Эмма курила в приоткрытое окно, пуская дым наружу, в сырую октябрьскую темень; ветер иногда задувал струйку обратно, и тогда по комнате плыл горьковатый запах, смешиваясь с запахом сырости.

— Я позвоню родителям, — Артур взял с тумбочки горсть монет, пересчитал их на ладони — тридцать семь центов, ровно на один звонок. — Надо.

— Скажи, что мы в музее, — буркнул Макс, не поднимая головы от пятна на обоях.

— Не могу. Мать не дура.

Он натянул куртку — та всё ещё пахла вчерашней гарью, хотя он вытряхивал её на улице, — сунул монеты в карман и вышел.

Телефонная будка торчала на углу, у заправки, под единственным фонарём, который не горел уже несколько недель, а может, и лет. Лампочка внутри будки тоже перегорела, и в тесной стеклянной коробке было темно, хоть глаз выколи. Артур нащупал холодную щель монетоприёмника, протолкнул монету. Она звякнула и куда-то провалилась с глухим стуком. Набрал номер — диск крутился туго, с металлическим скрежетом, и каждый щелчок отдавался в пальцах. Длинные гудки. Один, второй, третий. В трубке что-то щёлкнуло, и он услышал знакомое дыхание.

— Алло?

Голос матери ударил прямо в грудь. Артур почувствовал, как что-то сжалось под горлом — тугой, болезненный ком, который не давал дышать.

— Мам, это я.

— Артур. — София выдохнула — шумно, длинно, будто держала воздух все эти часы и только теперь решилась выпустить. — Слава богу. Вы где?

— В Детройте. Всё в порядке. Мы сегодня ходили в музей. Завтра поедем на экскурсию.

— В музей, — повторила она, и в голосе не было ни капли веры — только напряжение, которое она пыталась скрыть. — В девять вечера? Вы в музее?

Артур зажмурился. Идиот. Музеи в Детройте закрывались в пять. Любой дурак знает. Он прикусил губу, чувствуя, как вкус крови заполняет рот.

— У нас была длинная дорога обратно. Мы только что поужинали.

— Артур, ты врёшь. Я слышу по голосу. — Она замолчала на секунду, и в этой паузе он услышал, как на заднем плане тихо работает телевизор — тот самый, который отец забывает выключить, оставляя гудеть в гостиной. — Я звонила матери Макса. Она сказала, что он не ходил к психологу. Что вы делаете на самом деле?

Он сжал трубку так, что побелели пальцы. Металл был ледяной, и от него ныла костяшка указательного, которую он стёр вчера о кирпичную стену. Сказать правду? Что они весь день провели в кишках заброшенной фабрики, что Дженни потеряла память о своём первом поцелуе, а сам он силится и не может вспомнить, как звучит отцовский смех, когда тот смотрит глупые комедии по телевизору? Что завтра они снова пойдут туда, и есть шанс, что кто-то из них забудет собственное имя, собственное лицо, собственную мать?

— Мы... помогаем одному человеку, — выдавил он. — Ему нужна помощь. Мы просто... мы не можем рассказать по телефону.

— Опасная помощь?

— Не знаю. Может быть.

София молчала. Так долго, что он посмотрел на трубку — не оборвалась ли связь. Но она была там, он слышал её дыхание — неровное, с присвистом, как у человека, который пытается не заплакать, но слёзы уже подступают.

— Ты обещал мне, что будешь осторожен. Ты обещал, что это просто поездка.

— Я знаю, мам.

— Ты похож на отца. — Голос дрогнул, сорвался на полтона выше, и в нём послышалась та дрожь, которую Артур не слышал уже много лет. — Он тоже в молодости лез, куда не надо. Думал, что неуязвим. Пока не сломал руку на стройке.

— У меня всё будет хорошо.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. — Артур сказал это твёрже, чем чувствовал, и слова обожгли горло, как сухой песок. — Я за них отвечаю.

— За Лизу тоже?

— За Лизу в первую очередь.

Она снова замолчала. Артур слышал, как она переложила трубку к другому уху, как вздохнула — теперь спокойнее, словно решение уже принято, словно она отпустила его в тот самый момент, когда услышала его голос.

— Перезвони завтра. В любое время. Я буду ждать.

— Хорошо, мам.

— И, Артур...

— Да?

— Береги себя. Пожалуйста.

Щелчок, и гудки. Длинные, монотонные, как шум дождя за окном.

Он постоял ещё несколько секунд, прижимая трубку к уху, хотя там уже давно гудело пустотой. Потом положил её на рычаг — осторожно, почти нежно, словно боялся разбить. Вышел из будки на холодный воздух.

Эмма стояла в трёх шагах, привалившись плечом к облупившейся стене мотеля. Сигарета тлела в пальцах, и дым поднимался вверх, смешиваясь с сыростью и запахом мокрого асфальта. Свет от далёкой витрины заправки падал ей на пол-лица, оставляя вторую половину в тени.

— Подслушивала? — спросил Артур.

— Ждала своей очереди. Телефон один на всех.

Он хотел сказать что-то колкое — и осёкся. Эмма выглядела так, будто не спала несколько суток. Круги под глазами, бледные, потрескавшиеся губы, и пальцы, державшие сигарету, чуть подрагивали, как листья на ветру. Он сам выглядел не лучше.

— Дай закурить.

Эмма перевела взгляд с тлеющего огонька на его лицо. В глазах у неё мелькнуло что-то вроде удивления — или понимания.

— Ты не куришь.

— А ты бросила.

— Не бросала. — Она вытащила из кармана смятую пачку, протянула. — Просто стараюсь реже.

Артур вытянул одну сигарету, прикурил от её зажигалки. Пламя дёрнулось на ветру, и он вдохнул — и тут же закашлялся, согнувшись пополам. Дым разодрал горло, и в груди засаднило, как будто внутрь залили кипяток.

— Дурак, — сказала Эмма, но без злости, почти ласково, и уголки её губ чуть дрогнули.

Они стояли рядом и молчали. Где-то далеко, за закрытой заправкой, залаяла собака, тут же поперхнулась лаем и смолкла. Телефонная будка за спиной мигнула лампочкой — раз, и погасла, теперь, кажется, навсегда. Воздух был густой от сырости, пах мокрым асфальтом и прелой листвой, и откуда-то издалека тянуло едким заводским дымом, который впитывался в одежду и кожу.

— Как она? — спросила Эмма, не глядя на Артура.

— Боится.

— Правильно боится. — Она глубоко затянулась, выпустила дым уголком рта, и он поплыл вверх, растворяясь в темноте. — Мы тоже должны бояться. Мы дети. Нас должны возить на экскурсии, кормить горячим обедом и укладывать спать в девять. А мы тут... монстров ловим.

— Ты жалеешь?

— Нет. — Она посмотрела на сигарету, на то, как дрожит огонёк, отражаясь в её зрачках. — Но иногда хочется, чтобы кто-то взрослый пришёл и сказал: «Отойдите, я сам разберусь».

— Никто не придёт.

— Знаю.

Эмма затушила сигарету о стену, резким движением, оставив на штукатурке серый мазок, и бросила окурок в урну. Он упал с тихим стуком.

— Это слабость, — сказала она. — Курить. Прятаться за дымом, чтобы не видеть, что происходит.

— Тогда брось.

— Бросаю каждый день. — Она усмехнулась одними губами, и в этой усмешке была усталость, старше её возраста. — Но сейчас не время.

Они вернулись в номер. Там было тихо, только вода в трубах гудела где-то в глубине здания, переливаясь с глухим стоном. Лиза спала, свернувшись калачиком, блокнот прижат к груди — она так и не выпустила его из рук, и карандаш застрял между страниц. От неё пахло пастелью и немного сыростью, как от мокрой травы. Дженни сидела на стуле, глядя в стену, и даже не обернулась на звук двери — её взгляд был пустым, направленным внутрь. Макс лежал, укрывшись одеялом с головой; из-под него торчали только носки кроссовок.

— Спите, — сказал Артур. — Завтра рано вставать.

— Не усну, — донеслось глухо из-под одеяла.

— Попробуй.

Он лёг на свою кровать, не раздеваясь. Под спиной пружины матраса продавились неравномерно — одна впивалась в лопатку, и каждый раз, когда он шевелился, она входила глубже. Артур уставился в потолок. Трещины, жёлтые пятна от сырости, старая лампа без плафона — на ней висела мумия мотылька, высохшая и хрупкая, как лист бумаги. Где-то за стеной кашлял ребёнок — надсадно, с присвистом, и кашель этот долго не мог уняться, разрывая тишину на части.

— Артур, — тихо позвал Макс.

— М?

— Ты веришь, что мы сможем это сделать? Завтра?

— Должны.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Макс замолчал. Через минуту его дыхание выровнялось, сделалось глубоким и ровным. Уснул, несмотря ни на что. Артур позавидовал ему — у самого сон не шёл, хоть глаза и резало от усталости, и веки наливались свинцом.

Он лежал и слушал, как тикают часы на тумбочке. Старые, ржавые, с погнутыми стрелками — они показывали половину восьмого, хотя он точно не заводил их и не помнил, чтобы они вообще шли. Но сейчас они тикали — мерно, настойчиво, и звук этот отдавался где-то под черепом, проникая в самые глубокие складки мозга.

Артур взял часы в руку, поднёс к лицу. Стекло треснутое, циферблат выцвел до бледно-жёлтого. Стрелки застыли. Но тиканье не прекращалось — оно, кажется, шло отовсюду сразу.

Он положил часы обратно. Закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала фабрика. Серые стены, ржавые станки, тень, которая дышала жаром, и в этом жаре — чужие лица, как маски, что оплывают воском на свече. И Дженни, застывшая на мгновение, когда из неё вынули воспоминание. Он видел её лицо в тот миг — пустое, беззащитное, как у человека, который забыл, зачем вошёл в комнату, только в тысячу раз страшнее.

«Что, если завтра она потеряет не поцелуй, а нас? — подумал Артур. — Что, если проснётся и не узнает никого?»

Он отогнал мысль. Она не ушла, просто притаилась, затаилась под рёбрами, как зверёк, который ждёт, чтобы напасть.

4 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Глубокая ночь.

Макс проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок.

Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовал это чужое дыхание — тёплое, влажное, с запахом табака и старой кожи, как от человека, который курил всю жизнь и никогда не мыл руки. Не Артур. Не отец. Не мать. Совсем чужое, и оттого мороз продрал по хребту, проходя через позвоночник до самых пят.

Он не шевелился. Не открывал глаза. Сжал в кулаке край простыни — ткань была жёсткая, накрахмаленная, скрипнула под пальцами. Ждал. Сердце колотилось в ушах, и каждый удар отдавался в висках.

Дыхание не исчезало. Оно обдавало загривок, и каждый выдох был чуть холоднее предыдущего, словно лёд таял где-то совсем рядом, в нескольких сантиметрах от его шеи.

Макс медленно, на пределе слышимости, повернул голову.

Никого. Темнота, влажный спёртый воздух и лунный свет, пробивающийся сквозь грязное окно — он лежал на полу бледными косыми квадратами, как разрезанный белой бумагой. Занавеска чуть колыхалась от щели в раме, и по комнате плыл запах мокрого асфальта, примешиваясь к табачному.

Он сел на кровати, стараясь не скрипнуть пружинами. Артур спал на соседней кровати, свернувшись калачиком, — не храпел, но дышал тяжело, с присвистом, как человек, застрявший в дурном сне, из которого не может выбраться. Часы на тумбочке показывали половину третьего. Он не помнил, чтобы они вообще шли, но сейчас они тикали — мерно, глухо, и звук этот разносился по комнате, как удары маленького молоточка по жести.

Макс уже хотел лечь обратно, но заметил полоску света под дверью. Не из коридора — из-под двери в номер, но свет был не электрический. Жёлтый, дрожащий, словно кто-то стоял с керосиновой лампой или старым фонариком на улице и светил прямо в щель.

Он встал. Половицы под босыми ногами были ледяными, и ступни мгновенно онемели от холода. На цыпочках подошёл к двери, прижался глазом к холодному металлическому глазку.

Коридор пуст. Только полоска света под дверью — и вдруг она исчезла, как будто кто-то задул свечу. Тишина. Потом где-то далеко скрипнула половица, и всё стихло, как будто звук утонул в вате.

Макс отодвинул задвижку — металл лязгнул, слишком громко в этой тишине, — и приоткрыл дверь.

На полу лежал конверт. Старый, мятый, без марок и обратного адреса. Бумага шершавая, желтоватая, будто пролежала в чьём-то кармане полвека, впитывая запах кожи и времени. Макс поднял его — конверт был холодным и чуть влажным, как от ночного тумана или от чужого дыхания, оставленного на бумаге. Зашёл в номер, закрыл дверь, снова задвинул задвижку.

Включил настольную лампу. Та зажглась не сразу — мигнула, потрескивая, и выбросила тусклый жёлтый свет, который едва доставал до края кровати, оставляя углы в густой тени.

— Артур, — позвал он шёпотом.

Никакой реакции. Только тяжёлое дыхание.

— Артур!

Тот вздрогнул, сел, моргая спросонья. Волосы торчали в разные стороны, на щеке краснел отпечаток подушки, и глаза были мутными, как у человека, которого вырвали из сна на глубине.

— Что? Что случилось?

— Тихо. Смотри.

Макс протянул конверт. Артур взял его, повертел в пальцах, потрогал край — бумага была ломкая, с волокнами, как старый пергамент, и на ощупь напоминала кожу.

— Откуда?

— На полу лежал. За дверью. Кто-то подсунул.

Артур вскрыл конверт, стараясь не порвать. Внутри оказалась фотография — чёрно-белая, картонная, с загнутыми уголками, как те, что печатали в начале века. От неё пахло пылью и чем-то сладковатым, как от старых книг и высушенных цветов. На снимке — мужчина в рабочем комбинезоне, с грубыми, мозолистыми руками, сложенными на коленях. Рядом женщина в длинной тёмной юбке, на руках — мальчик лет пяти. Деревянный дом за спиной, плетень, голое дерево, и небо, затянутое облаками. Семья. Обычная, бедная, каких тысячи.

На обороте карандашом, почти стёршимся: «Томас К. до цирка. 1919».

Макс потёр глаза, вгляделся в лицо мужчины.

— Кузнец. Тот самый. Которого Лиза рисовала. Которого Джек показывал на стекле.

Артур перевернул фотографию, посмотрел на лица. Мужчина не улыбался — только желваки на скулах, как у человека, который держит в себе слишком много. Женщина тоже. Мальчик глядел в объектив широко открытыми глазами — без страха, без улыбки, просто смотрел, как будто видел что-то за спиной фотографа, что-то, что ему одному было видно.

— Томас Кроули, — тихо сказал Артур. — До того, как стал клоуном. До того, как в него вселилась эта сущность.

— Кто её подбросил?

— Не знаю.

Макс заглянул в конверт — там лежало кое-что ещё. Маленький клочок бумаги, вырванный из блокнота, с неровными краями. На нём печатными буквами, чёрной ручкой, с сильным нажимом: «ВЫ НЕ ОДНИ. НЕ ДОВЕРЯЙТЕ ЛЮДЯМ В ФОРМЕ».

— Людям в форме, — прочитал Макс, и пальцы его сжали бумажку сильнее, чем нужно, так что она смялась по краям. — Полиция?

— Или военные. Или те, кто называют себя охотниками.

— Это не Саша?

— Саша не носила форму. И она не стала бы подбрасывать записки. Она пришла бы сама. — Артур взял клочок, поднёс к лампе, словно надеялся разглядеть водяные знаки или отпечатки. Бумага была самая обыкновенная, дешёвая, из школьной тетради.

Макс опустился на край кровати. Пружины скрипнули под его весом.

— Кто-то следит за нами. Знает, где мы остановились. Знает, кто мы.

— И хочет, чтобы мы не доверяли полиции.

— Ты и так не доверяешь.

— Теперь буду ещё меньше.

Артур положил фотографию на стол, рядом с ключом от фабрики. Жёлтый свет лампы падал на лицо кузнеца — тот смотрел прямо перед собой, и в его глазах читалось что-то вроде угрюмого спокойствия, как у человека, который знает больше, чем говорит. Ключ лежал рядом, холодный, как лёд, и от него исходил слабый металлический запах, смешиваясь с запахом старой фотографии.

— Надо показать остальным, — сказал Макс.

— Утром. Сейчас пусть спят. Им завтра в цех.

Макс кивнул. Лёг обратно, натянул одеяло до подбородка. Шерсть кололась, и каждый волосок впивался в кожу, как иголка. Он лежал и слушал, как за стеной капает вода — мерно, через ровные промежутки. Кап-кап-кап. Как метроном, который зачем-то завели посреди ночи.

Артур выключил лампу. Темнота навалилась плотная, вязкая, и в ней было трудно дышать.

Через минуту Макс снова сел.

— Я не усну.

— Я тоже.

— Откуда тот, кто подсунул конверт, знает про Томаса Кроули? Это было в особняке. В подвале. Только мы там были. И Джек.

— И Кроули.

— Кроули не мог. Он запечатан.

— Запечатан, — согласился Артур и повернулся на бок, скрипнув пружинами. — Но не уничтожен. Может, нашёл способ передать весточку. Через Джека.

— Джек в подвале. Он не ходит по мотелям.

— Не ходит. Но кто-то ходит.

Помолчали. Где-то в коридоре скрипнула дверь — соседний номер. Шлёпанцы зашаркали по линолеуму: шарк-шарк-шарк. Потом стихли, как будто их поглотила стена.

— Может, это Лондон, — сказал Макс, глядя в потолок, где трещины складывались в карту несуществующей страны. — Те, про кого говорила Саша. Хранители. Они следят.

— Или Кейн. Элиас сказал, он опасен.

— Или сам Элиас.

— Ты не доверяешь Элиасу?

Макс перевернулся на бок, подпёр голову рукой.

— Я никому не доверяю. После того, что мы видели, доверять можно только тем, кто прошёл через то же самое.

— Им, — Артур кивнул на стену, за которой спали Дженни, Лиза и Эмма. Оттуда не доносилось ни звука, только ровное дыхание сквозь тонкую стену.

— Им — да. Остальным — нет.

Макс снова лёг. Закрыл глаза. Сон не шёл. Перед внутренним взором стояли лица с фотографии — мужчина, женщина, мальчик. Мальчик смотрел на него не мигая, его глаза были тёмными, как две точки в пустоте.

«Ты вырастешь, — подумал Макс. — Ты станешь клоуном. Ты станешь монстром. И я должен буду тебя остановить».

Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Она пахла чужим шампунем — дешёвым, приторным, с отдушкой, которая только подчёркивала затхлость, въевшуюся в ткань за многие годы.

Под утро он всё-таки провалился в сон — тяжёлый, как вязкое болото, из которого не выбраться. Ему приснилась фабрика. Не та, куда они ходили днём, а другая — станки горели ровным оранжевым огнём, без дыма, и между ними бродили люди без лиц, без рук, одни силуэты, скользящие по металлу. В центре стоял кузнец — Томас Кроули — и бил молотом по наковальне. Каждый удар отдавался в груди, как второй пульс, глубокий, сотрясающий всё тело, и эхо от него разбегалось по цеху.

— Ты придёшь ко мне, — сказал кузнец, не поднимая головы, и голос его был как скрежет металла о металл, как ржавые петли, которые открывают в последний раз. — Все вы придёте.

Макс хотел ответить, но язык прилип к нёбу, и в горле стоял ком, который не давал дышать.

Он проснулся в холодном поту. Футболка прилипла к спине, и ткань была мокрой насквозь. За окном серело — то самое время, когда ночь уже ушла, а день ещё не наступил, и мир висит в пустоте между двумя состояниями. Часы на тумбочке показывали шесть утра.

Макс сел, потёр лицо ладонями. Кожа была липкой и горячей. Артур уже не спал — сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене, и сжимал в руке фотографию кузнеца. Его глаза были открыты, но он смотрел сквозь стену, куда-то вперёд.

— Доброе утро, — сказал Артур. Голос хриплый со сна, с металлической ноткой.

— Доброе.

— Ты храпел.

— Не храпел.

— Храпел. Но тихо. Как щенок.

Макс хотел огрызнуться, но передумал. Взял фотографию, ещё раз посмотрел на мальчика. Пять лет. Он сидел на руках у матери и не знал ещё, кем станет через двадцать лет.

— Ему было пять, — сказал Макс. — Он не знал.

— Никто не знает. Мы тоже не знали.

Макс положил фотографию на стол, рядом с ключом. Железо ключа всё ещё было холодным, и от него шёл слабый металлический запах, смешиваясь с запахом старой бумаги.

— Пора будить остальных.

— Пора, — Артур встал, потянулся так, что хрустнули плечи, и кости отозвались сухим треском.

Он подошёл к двери, выглянул в коридор. Пусто. Только половицы скрипели под чьими-то далёкими шагами, и в воздухе плавал запах кофе и дешёвого мыла, смешанный с запахом сырости. Мотель просыпался — хлопали двери, шумела вода в трубах, где-то кашлял тот самый ребёнок, надсадно и долго.

— Идём. Сегодня последний день.

— Или первый, — сказал Макс, натягивая свитер через голову. Ткань пахла потом и гарью.

— Первый чего?

— Первый день, когда мы перестанем бояться.

Артур посмотрел на него — долго, пристально, — потом кивнул. Ничего не сказал, но кивнул, и в этом жесте было больше, чем в любых словах.

Они вышли в коридор. Под ногами — истёртый линолеум, местами протёртый до дыр, под ним угадывались доски, которые скрипели при каждом шаге. Макс постучал в дверь девушек — три коротких удара, костяшками.

Эмма открыла сразу. Не спала — сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела в окно, где серое утро разгоняло ночь. В комнате пахло сигаретами и холодом от открытой форточки, и на полу валялись скомканные окурки.

— Ты чего не спишь? — спросил Макс.

— Думала.

— О чём?

— О том, как не потерять себя.

Она спрыгнула с подоконника, взяла куртку. За её спиной Лиза уже запихивала в рюкзак блокнот, два куска мела — белый и жёлтый — и горсть остро заточенных карандашей. Движения были быстрыми, точными, она явно продумала каждое и не тратила времени на лишние жесты.

— Завтрак? — без особой надежды спросил Макс.

— Потом. Сначала фабрика.

Дженни вышла последней. Лицо бледное, почти серое, но глаза горели — сухие, сосредоточенные, с той особенной ясностью, которая приходит перед самым трудным шагом. На ладони был свежий порез, который она сделала ночью, чтобы проверить, работает ли ещё кровь. Работала. Нитка на запястье потеплела, едва она переступила порог номера, и тепло это разлилось по всей руке, до локтя, до самого плеча.

— Пошли, — сказала она, и в голосе не было ни страха, ни сомнения — только холодная, стальная решимость.

Они вышли на улицу. Детройт встречал их туманом — густым, молочным, он лежал в низинах и цеплялся за ржавые остовы машин, за брошенные покрышки, за сухие ветки кустов. Воздух был холодный и влажный, пах гарью и прелой листвой, и откуда-то издалека тянуло кисловатым заводским дымом. Солнце ещё не поднялось, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной, пробиваясь сквозь серую пелену.

5 октября 1986 года. Детройт. Мотель. Утро.

Лиза не спала почти всю ночь.

Она лежала на кровати, свернувшись калачиком под колючим одеялом, но глаза не закрывались. В голове крутились круги — линии, дуги, пересечения, подковы, которые надо замкнуть в нужный момент. Она мысленно чертила их на потолке, где желтели разводы от протечек. На стенах, оклеенных дешёвыми обоями в цветочек. На обратной стороне век, стоило только опустить ресницы.

Когда в коридоре зашаркали шаги Макса и Артура, она уже сидела на кровати, скрестив ноги, и держала в руках раскрытый блокнот. Карандаш зажат в пальцах, грифель сточен почти под корень, и на пальцах остались тёмные следы от графита.

— Ты не спала? — Эмма села на кровати, зевая, и потянулась за пачкой сигарет на тумбочке.

— Спала, — Лиза мотнула головой, не отрываясь от рисунка. — Немного.

Врала она неубедительно — голос был сиплый, а под глазами залегли такие тени, что никакой сон не помог бы. Она встала, перешагнула через скомканное одеяло и подошла к столу. Разложила листы веером. План фабрики был почти готов — она дорисовывала последний цех, помечая колонны крестиками, проходы стрелками, а места, где Пустота возникала в прошлый раз, обводила красным карандашом, сильно нажимая, так что грифель крошился и оставлял на бумаге мелкие красные крупинки.

— Что это? — Дженни заглянула из-за её плеча. От неё пахло мылом и бинтами — она только что перевязывала ладонь, и бинт был свежим, белым, туго намотанным.

— Схема. Чтобы не заблудиться.

— А круги?

Лиза перевернула страницу. Там было нарисовано двенадцать кругов — разного размера, с подковами, пересекающимися дугами и мелкими значками по краям. Она скопировала их из старой книги бабушки Дженни, той самой, с защитными знаками, которую листала до дыр в подвале. Некоторые символы она не понимала до конца, но рука уже запомнила их наизусть — веди линию слева направо, закругляй к центру, ставь точку в нужном месте.

— Один круг держал её минуту. Двенадцать продержатся дольше.

— А если не продержатся?

— Тогда я нарисую ещё.

Она отложила блокнот, взяла со стола два куска мела — белый и жёлтый. Белый был мягче, пачкал пальцы и оставлял яркую, почти светящуюся линию на любой поверхности. Жёлтый — твёрже, суше, на сером бетоне его почти не видно, но он лучше держится, не стирается от влаги. Лиза сунула оба в карман куртки. Рядом положила запасные карандаши — простые и цветные, на всякий случай. Красный — для Пустоты. Синий — для воды, если вдруг понадобится отметить влажные пятна. Чёрный — для границ, самых чётких и важных.

— Ты берёшь всё это с собой? — Эмма прикурила сигарету, выпустила дым в форточку, наблюдая, как он тает в сыром утреннем воздухе.

— Всё. На фабрике не будет второго шанса сбегать за мелком.

Лиза попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая, одними уголками губ, и в глазах у неё блеснула влага, которую она тут же смахнула рукавом.

В дверь постучали. Три раза, коротко, костяшками.

— Это мы, — голос Артура из коридора прозвучал глухо, как сквозь подушку. — Маркус пришёл.

Лиза открыла дверь. На пороге стоял Маркус. Та же армейская куртка, тот же бритый череп, те же пустые глаза — но сегодня в них зажглось что-то ещё. Решимость? Или отчаяние? Лиза не могла разобрать. От него пахло табаком и уличной сыростью, на плечах куртки блестели капли тумана, и он сжимал в руке маленький пакетик — бумажный, свёрнутый в трубочку.

— Я иду с вами, — сказал он.

— Ты вчера сказал, что не вернёшься. — Артур встал у Лизы за спиной, скрестив руки на груди, и его голос был твёрже, чем он чувствовал.

— Передумал. — Маркус посмотрел на Дженни, которая сидела на кровати и перевязывала ладонь. — Она права. Если не закончить это сейчас, Пустота будет приходить снова и снова. К матери. Ко мне. К другим.

— А если не получится? — Макс высунулся из-за косяка, держа в руке нож, который он то открывал, то закрывал, проверяя механизм.

— Получится. — Маркус проговорил это без уверенности, но и без дрожи в голосе. — У неё нет выбора.

— У всех есть выбор.

— У неё нет. — Он поднял глаза на Артура, и взгляд был тяжёлый, как мокрый асфальт. — Потому что мы его уберём.

Лиза больше не слушала. Она собрала блокнот, проверила, не выпадают ли карандаши из карманов, завернула мелки в тряпку — старую фланелевую тряпицу, которую взяла у бабушки Дженни, чтобы не крошились в пути. Провела пальцами по каждому предмету: блокнот, карандаши, мелки, ластик, точилка. Всё на месте.

— Я готова.

— Я тоже. — Дженни встала, затянула бинт зубами, завязала узел и прикусила кончик, отрывая его.

— И я. — Макс поправил нож в кармане, проверяя, чтобы рукоять была под рукой.

Эмма молча кивнула, затушила сигарету в пепельницу, надела куртку и застегнула молнию до самого горла. Артур обвёл всех взглядом — медленно, задерживаясь на каждом, — потом посмотрел на Маркуса.

— Ты знаешь дорогу?

— Знаю. Я там был. Больше не хочу, но помню.

— Веди.

Они вышли из мотеля. Утро встретило их серым, влажным холодом, который пробирался под куртки и оседал каплями на волосах, на ресницах, на щеках. Солнца не было — небо затянуло низкой, тяжёлой пеленой, и где-то далеко, за ржавыми крышами, гудел поезд. Звук этот смешивался с ветром и запахом гари — сладковатым, удушливым, который напоминал о фабрике. Воздух был такой плотный, что его можно было пить, и каждый вдох давался с трудом.

Маркус шёл первым, не оборачиваясь. За ним — Артур и Лиза. Потом Дженни и Эмма. Макс замыкал, то и дело оглядываясь через плечо, проверяя, не идёт ли кто следом.

— Ты не боишься? — спросила Лиза, догоняя Маркуса. Её шаги были короче, и ей приходилось почти бежать, чтобы поравняться с ним.

— Боюсь. — Он не сбавил шага, даже не повернул головы. — Но мать сказала: если не победить страх сейчас, он будет есть тебя всю жизнь.

— Умная мать.

— Была.

— Была? — Лиза споткнулась на ровном месте, и Артур поддержал её за локоть.

— Она жива. Но после того раза... — Маркус сжал кулаки в карманах, и ткань куртки натянулась, обрисовывая напряжённые мышцы. — Часть её умерла. Та, что улыбалась. Я хочу вернуть ей эту часть.

Лиза замолчала. Под ногами хрустел гравий, и ветер гнал по асфальту обрывки газет и жухлые листья, которые цеплялись за ботинки.

Фабрика выросла перед ними из тумана — внезапно, как скала из воды, вырастая из серой пелены. Красный кирпич, выбитые окна, ржавые ворота, на которых ещё можно было разобрать полустёртые буквы: «Форд-Парк». Символы на асфальте, которые Лиза чертила вчера, почти стёрлись за ночь — дождь или ветер, или что-то другое, — но кое-где ещё белели прерывистые линии, как следы от мела на доске.

— Кто-то пытался запечатать вход, — сказал Маркус, глядя на остатки кругов.

— Не важно. — Артур остановился перед дверью. — Сегодня мы сделаем это сами.

Он повернулся к Лизе. В утреннем свете его лицо казалось старше — резче обозначились скулы, глубже залегли тени у глаз, и на лбу проступили тонкие морщины, которых не было вчера.

— Ты готова?

— Да.

Лиза достала из кармана белый мел — тот, что помягче, — присела на корточки прямо на холодный асфальт и начала чертить первый круг у самого входа. Мел оставлял яркую, почти светящуюся линию, и звук был такой — шершавый, скребущий, как будто кто-то проводил ногтём по штукатурке.

Дверь фабрики была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и сладковатым запахом горелого дерева, который уже въелся в память и теперь ассоциировался только с одним.

Внутри ждала темнота. Густая, почти осязаемая, она колыхалась в дверном проёме, как вода в колодце — чёрная, неподвижная, но готовая сомкнуться над головой, стоит только шагнуть вперёд.

— Идём, — сказал Артур, и голос его был ровным, как сталь.

Он шагнул первым. За ним — остальные. И дверь за ними закрылась с глухим, тяжёлым стуком, как захлопывается крышка гроба.