ГЛАВА 14.

14 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр — Боулинг-клуб «Саут-Сайд». Утро и день.

Утро началось с тишины.

Дженни проснулась первой. Она лежала на раскладном диване в гостиной Клэр, завернувшись в колючий шерстяной плед, и смотрела в потолок. Трещины на штукатурке складывались в узор, похожий на карту рек — или на сеть красных нитей, которые она видела в архиве «Круга». Всё в этом мире было связано. Всё было сетью. И она — часть этой сети, нравится ей это или нет. Она поднесла руку к лицу и посмотрела на кольцо с буквой «Б» — холодное, тяжёлое. Оно лежало на пальце как напоминание о том, что она не просто Дженни из Брукфилда. Она — Брукс. И это слово весило больше, чем она могла себе представить.

Вчерашний ужин стоял в памяти, как осколок стекла под кожей — не вытащить, не забыть. Лицо Джулиана. Пустые глаза. Ложка, которую горничная подносила к его губам. И Сесилия, которая смотрела на это с гордостью. Дженни сжала кулак. Кольцо с буквой «Б» холодило палец, и она сосредоточилась на этом холоде. Он помогал не думать о том, что она могла бы сделать вчера. Могла бы перевернуть стол. Могла бы ударить Кристиана в ответ. Могла бы...

— Не заводись, — раздался голос Клэр. Она стояла в дверях кухни с кружкой кофе, привалившись плечом к косяку. Её волосы были растрёпаны, и она щурилась от яркого света лампы. — Я вижу, как ты сжимаешь челюсти. Это не поможет.

— Я не сжимаю.

— Врёшь. — Клэр протянула ей кружку. Пар поднимался над чёрной жидкостью, и от кофе пахло горечью и чем-то ещё — может, корицей, которую она добавила, чтобы скрыть вкус дешёвых зёрен. — Пей. И попробуй расслабиться. Хотя бы на час. Вы все на взводе.

Дженни взяла кофе. Он был горьким, пережжённым, но горячим. Она пила мелкими глотками и слушала, как просыпается квартира. Макс ворочался на надувном матрасе в углу, и пружины скрипели под его весом — он бормотал что-то во сне, но слов было не разобрать. Лиза сидела на полу, скрестив ноги, и что-то чиркала в блокноте — её карандаш двигался быстро, как будто она рисовала во сне. Артур стоял у окна и смотрел на улицу — точнее, сквозь неё, на серое небо, которое давило на город, как крышка гроба. Его пальцы сжимали край подоконника, и костяшки побелели. Саша проверяла пистолет, разложив его части на кухонном столе, и каждое движение её было точным, отработанным до автоматизма.

— Вы не можете сидеть здесь целый день, — сказала Клэр. — Это убьёт вас быстрее, чем Маэстро.

— У нас нет плана, — сказал Артур, не оборачиваясь.

— У вас есть план. Изабель придёт сегодня. Она расскажет про театр. А до тех пор — вы просто ждёте.

— Мы не умеем ждать.

— Научитесь. — Клэр допила кофе и поставила кружку в раковину. Керамика звякнула о фаянс. — Есть одно место. Старый боулинг на южной стороне. Дешёвый, шумный, там никому нет дела до подростков. Сходите. Развейтесь.

— Боулинг? — Макс сел на матрасе, щурясь. Его волосы торчали в разные стороны, и он потёр лицо ладонями. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. Вы выглядите как трупы, которые забыли лечь. Идите, покидайте шары, покричите. Изабель будет только вечером.

Артур повернулся от окна. Его лицо было серым от усталости, и под глазами залегли тени, которые делали его старше.

— Может, она права, — сказала Дженни. — Мы не можем сидеть здесь и сверлить стены. Это не помогает.

— А боулинг помогает?

— Боулинг — это нормально. А нам нужно хоть что-то нормальное. Иначе мы сломаемся до того, как дойдём до театра.

14 октября 1986 года. Чикаго. Боулинг-клуб «Саут-Сайд». День.

Боулинг пах воском для дорожек, старым пивом и жареным луком. Запахи смешивались в густой, тяжёлый коктейль, который оседал на одежде и въедался в волосы. Это был не тот боулинг, куда ходят семьями по выходным. Это был подвальный зал на шесть дорожек, с облупленными стенами, треснувшими пластиковыми сиденьями и неоновыми вывесками, у которых не горела половина букв. Музыкальный автомат в углу играл «Eye of the Tiger» — уже третий раз за час, — и никто не жаловался. Посетителей было мало: пара пожилых мужчин на первой дорожке, компания студентов на третьей, и они.

Лиза взяла шар первой. Он был слишком тяжёлым для неё — синий, с цифрой «9», — и она держала его обеими руками, прижимая к груди. Под пальцами она чувствовала гладкий пластик, в котором отражался тусклый свет ламп.

— Ты так не добросишь, — заметил Макс. Его рука была замотана бинтом, но он настоял на том, что будет играть, и теперь сидел на скамейке, перематывая конец бинта. — Шар надо катить, а не носить.

— Я знаю, как играть в боулинг.

— Когда ты последний раз играла?

— В пятом классе. На дне рождения Мэгги Симмонс.

— И как?

— Я уронила шар на ногу инструктору.

Макс усмехнулся — впервые за несколько дней. Усмешка получилась кривой, но настоящей. Лиза встала на линию, прицелилась и метнула шар. Он прокатился по дорожке, виляя, и сбил три кегли из десяти. Шум падения кеглей был глухим, как далёкий гром.

— Неплохо, — сказал Артур.

— Я целилась в левый угол.

— Врёшь.

— Вру.

Они играли почти час. Дженни не помнила, когда в последний раз делала что-то настолько бессмысленное и приятное. Шары катились, кегли падали с глухим стуком, табло трещало, высвечивая очки. Макс выигрывал — он оказался неожиданно хорош, — и с каждым броском его лицо становилось чуть менее напряжённым. Артур бросал слишком сильно, и шары улетали в жёлоб. Лиза смеялась над ним, и её смех был хриплым, но настоящим. Дженни чувствовала, как напряжение, скопившееся за дни в Чикаго, медленно отпускает плечи. Она даже почти забыла о сладковатом запахе, который преследовал их повсюду.

Она стояла у стойки с шарами и выбирала следующий, когда что-то изменилось.

Сначала она не поняла, что именно. Просто воздух стал другим. Гуще. И запах — привычная смесь воска и пива — перебивался чем-то ещё. Сладковатым. Знакомым. Тем самым, который она чувствовала в особняке Фэрфаксов и в театре, когда они проходили мимо.

Она обернулась.

Лиза сидела на пластиковом стуле у дорожки, прижимая руки к ушам. Её лицо было белым, как мел, и капли пота выступили на лбу. Шар, который она держала, валялся на полу, и никто, кроме Дженни, этого не заметил — он катился по дорожке, не сбивая кегли.

— Лиза. — Дженни подошла быстро, присела рядом. — Что случилось?

— Не знаю. — Голос Лизы был тонким, дрожащим, как струна, которую натянули до предела. — Я просто... в ушах. Как будто кто-то хлопает. Много людей. Аплодисменты.

— Здесь нет аплодисментов.

— Я знаю. Но я слышу. — Она отняла руки от ушей, и Дженни увидела: из левого уха текла тонкая струйка крови. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете боулинга, она стекала по шее и капала на воротник куртки.

— Артур!

Он был рядом через секунду. Увидел кровь, побелел, и его пальцы сжали плечо Лизы.

— Что за...

— Не здесь. — Дженни уже поднимала Лизу. — В туалет. Быстро.

Они отвели Лизу в женский туалет — маленькую кабинку с облупленной плиткой и треснувшим зеркалом, в котором их лица отражались в искажённых фрагментах. Лиза села на край раковины, и Дженни прижала к её уху бумажное полотенце. Кровь впитывалась в бумагу, оставляя тёмные разводы.

— Это он, — сказала Лиза. Голос был глухим, как будто она говорила сквозь вату, и она прижимала ладонь к другому уху, чтобы заглушить звуки. — Маэстро. Он знает, что мы здесь. Он... тянется.

— Как он может тянуться через весь город? — спросил Макс. Он стоял в дверях, загораживая проход, и его рука с бинтом сжалась в кулак.

— Не знаю. Но я слышала его. Аплодисменты. И смех. Он смеялся.

Дженни сжала плечо Лизы. Её нитка на запястье стала горячей — почти обжигающей, и она отдёрнула руку. Она чувствовала: что-то приближается. Не сам Маэстро — его эхо. Его внимание. Как прожектор, который медленно обшаривает город в поисках добычи и наконец нашёл.

— Уходим, — сказал Артур. — Сейчас же.

— Я в порядке, — Лиза попыталась встать, но её шатнуло, и она оперлась на раковину. — Я могу идти.

— Нет, не можешь. Макс, помоги.

Макс подхватил Лизу под руку, и они двинулись к выходу. Пожилые мужчины на первой дорожке проводили их безразличными взглядами, один из них даже не оторвался от своего шара. Студенты на третьей дорожке даже не обернулись. Для них ничего не произошло. Для них это был обычный вторник.

На улице дул холодный ветер. Лиза жадно глотала воздух, и кровь на её ухе уже подсыхала, но Дженни всё ещё чувствовала сладковатый запах. Он шёл не от Лизы. Он шёл отовсюду — от асфальта, от стен зданий, от неба. Чикаго был пропитан им, как губка.

— Он знает, где мы, — сказала Лиза, когда они сели в автобус. Она прижимала к уху свежее полотенце, и водитель мельком глянул в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. — Он чувствует нас так же, как мы чувствуем его.

— Тогда почему он не нападает? — спросил Макс.

— Потому что он ждёт. Как Кроули в особняке. Как Пустота на фабрике. Они всегда ждут.

— Чего?

Лиза вытерла ухо тыльной стороной ладони, посмотрела на кровь, которая осталась на коже.

— Пока мы сами к нему не придём.

14 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День.

Они вернулись в квартиру через полчаса. Клэр, увидев кровь на воротнике Лизы, молча достала аптечку и принялась обрабатывать ухо. Её пальцы были ловкими и быстрыми, как у человека, который привык работать с чужими ранами. Лиза сидела на диване, закрыв глаза, и дышала медленно, размеренно — как учил Такер. Каждый вдох был глубоким, каждый выдох — долгим.

— Это было предупреждение, — сказала Саша. Она всё утро работала с картами и теперь разложила их на столе, придавив углы кружками с остывшим кофе. — Не атака. Маэстро просто показал, что он вас видит.

— Он хочет, чтобы мы боялись, — добавил Артур.

— И у него получается.

— Ненадолго.

Дженни сидела у окна и смотрела на улицу. Серый свет падал на её лицо, делая его бледным и напряжённым. Кольцо с буквой «Б» было холодным — она проверяла, касаясь его пальцем, и каждый раз оно оставалось ледяным.

— Это моя вина, — сказала она.

— Что? — Лиза открыла глаза.

— Вы все здесь из-за меня. Фэрфаксы — моя семья. Маэстро — их монстр. Если бы я не была Брукс...

— Если бы ты не была Брукс, мы бы не запечатали Пустоту, — перебил Артур. Его голос был твёрдым, и он подошёл ближе, чтобы она видела его лицо. — Если бы ты не была Брукс, мы бы не знали, как работают печати. Если бы ты не была Брукс, мы бы погибли ещё в Детройте.

— Артур прав, — сказал Макс. Он сидел на полу, перематывая бинт на руке, и его пальцы были заняты делом, которое успокаивало его. — Твоя семья — не только Фэрфаксы. Твоя семья — Марта. Твоя семья — бабушка. Твоя семья — мы. А то, что какая-то Сесилия продала душу за бриллианты, — это её выбор. Не твой.

Дженни посмотрела на него. Он говорил просто, без пафоса, и именно это сделало его слова настоящими. Она почувствовала, как внутри отпускает что-то, что держало её в напряжении.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Он затянул бинт и поднялся, опираясь на стену. — А теперь давайте думать, как нам войти в театр и не умереть.

В дверь постучали. Три раза, коротко.

Все замерли. Саша положила руку на пистолет, лежавший на столе. Клэр подошла к двери, посмотрела в глазок — её дыхание на мгновение задержалось.

— Это она, — сказала Клэр. — Изабель.

14 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День.

Изабель стояла на пороге, и вид у неё был такой, будто она не спала неделю, а питалась одним страхом.

Дженни открыла дверь сама — Клэр посторонилась, поняв, что разговор предстоит семейный. Изабель переступила порог неуверенно, как зверёк, который впервые выбрался из норы и ещё не знает, не схватит ли его ястреб. Её тёмные волосы, вчера собранные в аккуратный пучок, теперь висели спутанными прядями, падая на бледное лицо. Под глазами залегли тени, губы были искусанными в кровь, и на нижней губе запеклась корка. Она куталась в серое пальто, слишком тонкое для октябрьского ветра, и прижимала к груди потрёпанную холщовую сумку, завязанную узелком. От пальто пахло сыростью и старой пылью — запахом особняка, который она принесла с собой, как часть себя.

Дженни заметила её руки. Пальцы были расцарапаны — ногти оставили глубокие борозды на коже, и кое-где запеклась кровь. Это не было похоже на травму. Это было похоже на то, что делают люди, которым нужно почувствовать боль, чтобы не чувствовать ничего другого.

— Проходи, — сказала Дженни тихо.

Изабель вошла. Её глаза обежали комнату — диван, матрас, карты на столе, пистолет Саши, разобранный на части, — и задержались на Лизе. Та сидела у стены с блокнотом на коленях, и бумажное полотенце, прижатое к уху, уже пропиталось кровью, оставляя на ткани тёмные пятна.

— Что с ней? — спросила Изабель. Голос у неё был хриплым, как будто она тоже не разговаривала несколько дней.

— Маэстро, — сказала Лиза. — Дотянулся.

— Он может. Он... — Изабель осеклась, и её глаза расширились. — Можно мне воды?

Макс молча налил стакан из графина на кухне и протянул ей. Вода была холодной, и стакан запотел в её руках. Она взяла его обеими руками, и Дженни увидела, как дрожат её пальцы. Вода плескалась через край, но Изабель не замечала. Она сделала глоток, другой, потом опустилась на стул, который пододвинул Артур, и закрыла глаза.

— Я не могу долго, — сказала она. — Мать думает, что я в библиотеке. У меня час, может, полтора.

— Ты пришла, — сказала Дженни. — Это уже много.

Изабель открыла глаза и посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то, что Дженни не ожидала увидеть: не просто страх, не просто отчаяние, а странная, почти невесомая надежда. Как будто Изабель годами ждала кого-то, кто войдёт в её дом и скажет: «Всё кончено», — и теперь, когда это произошло, она не могла поверить.

— Ты не похожа на неё, — сказала Изабель.

— На кого?

— На свою мать. Я помню её. Она приезжала к нам, когда я была маленькой. Она была... тихая. Но в ней был стержень. Она не боялась смотреть матери в глаза. Ты тоже так делаешь. — Изабель помолчала, и её пальцы сжали стакан так, что побелели костяшки. — Я всегда хотела быть такой. Но не смогла.

— Ты сейчас здесь. Это важнее.

Изабель покачала головой. Её пальцы сжали стакан, и вода плеснулась на стол.

— Вы не понимаете. Мой отец... он был хорошим. — Слово «хорошим» она произнесла так, будто оно было на иностранном языке, который она учила в детстве, но забыла. — Он водил меня в парк. Рассказывал истории. У него был смех — громкий, как... как колокол. Мать тогда ещё не была такой. Или я просто не замечала.

Она замолчала, глядя в стакан. Вода была прозрачной, но ей, казалось, виделось что-то другое — прошлое, которое она не могла изменить.

— Когда они купили театр, всё изменилось. Мать стала другой. Холодной. Она говорила, что это «возможность». Что Маэстро — не монстр, а партнёр. Что сила требует жертв. Отец не хотел. Он спорил с ней. Кричал. А потом... перестал.

— Когда это случилось? — спросила Дженни.

— Три года назад. После одного из представлений. Он пошёл в театр, чтобы остановить её, а вернулся... — Изабель прижала стакан ко лбу, как будто холод стекла мог унять боль. — Вернулся пустым. Сначала он просто сидел. Потом перестал есть сам. Потом перестал моргать. Сейчас он даже не смотрит на меня. Он не видит меня. Он не видит никого.

Дженни опустилась на корточки перед ней. Она не касалась её — просто оказалась на том же уровне, чтобы их глаза встретились. Она видела слёзы в глазах Изабель, которые та пыталась сдержать.

— Твой отец ещё там. Где-то внутри. Я знаю, как это бывает. Джек — наш друг, — он тоже выглядит как пустая оболочка. Но иногда он говорит. Иногда он помнит. Он заперт, но не исчез. И твой отец тоже.

Изабель всхлипнула. Слеза скатилась по её щеке и упала в стакан с водой — маленький круг разошёлся по поверхности, и вода чуть плеснулась.

— Я не могу его спасти, — прошептала она.

— Мы попробуем. Но сначала нужно остановить Маэстро.

Изабель глубоко вздохнула, вытерла глаза рукавом и выпрямилась. Что-то в ней изменилось — как будто она приняла решение, которое откладывала годами, и теперь просто позволила ему случиться.

— Вот, — сказала она, доставая из сумки сложенные листы бумаги. Они были исписаны мелким, аккуратным почерком, и на одном из них была нарисована схема. — Это план театра. Я перерисовала его из отцовского кабинета. Он знал каждый угол. Думаю, он готовился... до того, как сломался.

Артур взял листы, разложил на столе. Саша подошла ближе, вглядываясь в линии. План был подробным — коридоры, залы, гримёрные, машинное отделение. И, отдельно, тонкая красная линия, прочерченная от цокольного этажа до заднего входа в партер. Линия была нарисована уверенной рукой, с нажимом.

— Подземный ход, — сказала Изабель, указывая на линию. — Его построили во время сухого закона для контрабанды спиртного. Мать думает, что о нём никто не знает, но отец записал его в своём дневнике. Он ведёт от старого угольного подвала на соседней улице прямо под сцену. Если вы пойдёте этим путём, Маэстро не заметит вас до последнего момента.

— А что насчёт кулона? — спросила Дженни. — Ты упомянула его во дворе.

Изабель снова запустила пальцы в сумку и достала маленький кожаный мешочек. Он был завязан шнурком, и на коже виднелись тёмные пятна — то ли от времени, то ли от влаги. Она не открывала его, просто держала на ладони.

— Это не просто кулон. В нём — прах Маэстро. Точнее, его частица. Когда театр только построили, Маэстро дал первому Фэрфаксу этот кулон как знак сделки. Пока кулон цел, Сесилия может... не контролировать его, но влиять. Сдерживать. Если кулон уничтожить, связь разорвётся. Маэстро станет свободен, но Сесилия потеряет над ним власть. И тогда он будет уязвим.

— Почему она до сих пор его не уничтожила? — спросила Саша.

— Потому что без кулона Маэстро может обратить гнев на неё. Она боится этого. Она носит кулон постоянно. Даже спит с ним.

— Значит, нужно снять его с неё.

— Или разбить прямо на ней. — Изабель сжала мешочек, и кожа скрипнула под её пальцами. — Я пыталась. Однажды, ночью. Пробралась в её спальню. Но она проснулась. Сказала, что если я ещё раз попробую, я закончу как отец.

Дженни взяла мешочек из её рук. Он был лёгким, но внутри что-то перекатывалось — как песчинка, только тяжелее, плотнее. Она чувствовала его вес — не физический, а какой-то другой, как будто внутри мешочка бился крошечный пульс.

— Ты не закончишь как отец, — сказала она. — Мы не дадим.

Изабель посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не отводила взгляда.

— Кристиан, — сказала она. — Мой брат. Он хочет отдать себя Маэстро. Добровольно. Мать поощряет это. Она говорит, что это великая честь — стать частью коллекции. Но я знаю, что это такое. Я видела галерею. Это не честь. Это клетка.

— Когда? — спросил Артур.

— На представлении. Через три дня. Он собирается выйти на сцену и предложить себя. И мать позволит.

— Мы не допустим.

— Он не послушает. Он ненавидит меня. Ненавидит вас. Он думает, что сила Маэстро сделает его особенным. Он не понимает, что станет просто ещё одним портретом.

Дженни вспомнила лицо Кристиана за ужином — улыбку, которая была больше похожа на оскал, и пальцы, опрокинувшие соусник на руку Макса. Он не был жертвой. Он был соучастником. Но и он был обречён. Как и все, кто входил в этот театр.

— Мы попробуем его спасти, — сказала Дженни. — Но я не могу обещать.

— Я знаю. — Изабель вытерла нос. — Я просто хочу, чтобы кто-то знал правду. О театре. О кулоне. О том, что случилось с моим отцом. Если со мной что-то случится, пусть это не исчезнет.

— С тобой ничего не случится.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу, — сказала Дженни. — Потому что теперь ты с нами.

Изабель посмотрела на неё долгим взглядом. Потом её лицо сморщилось, и она беззвучно заплакала — не так, как плачут на публику, а так, как плачут люди, которые слишком долго держали всё внутри и наконец дали себе разрешение. Дженни придвинулась ближе и обняла её. Неуклюже, крепко, как обнимают младшую сестру, которую не видели сто лет.

Изабель уткнулась лицом в её плечо и разрыдалась. Её спина вздрагивала, пальцы вцепились в куртку Дженни, и она больше не пыталась сдерживаться. От её волос пахло шампунем с лавандой — тем же, что и в особняке, — и Дженни почувствовала, как чужая боль перетекает в неё. Лиза, сидевшая у стены, отложила блокнот. Макс отвернулся к окну, чтобы не смущать. Артур и Саша молчали. В комнате было тихо — только всхлипы и дыхание.

— Я боялась, что ты не придёшь, — прошептала Изабель, не поднимая лица.

— Я пришла.

— Я думала, что я одна. Что я последняя.

— Ты не одна. — Дженни погладила её по голове, и пряди волос прилипли к мокрым щекам. — И не последняя. Бруксы не сдаются.

Изабель отстранилась, вытерла лицо ладонями. Кожа на щеках покраснела, но глаза стали яснее — как будто слёзы смыли с них какую-то плёнку, и она наконец увидела то, что скрывалось под слоем страха.

— Вот, — сказала она, развязывая мешочек и доставая кулон. Это был небольшой медальон из тёмного металла, с выгравированной буквой «Ф». Металл был потёртым, и на нём виднелись следы пальцев — сотни касаний за годы. — Я украла его. Подменила. Мать носит пустышку. Я не знала, зачем мне это. Просто... чувствовала, что так надо.

Дженни взяла медальон. Он был холодным, и от него шёл слабый, едва уловимый запах — тот самый, сладковатый. Запах Маэстро. Металл казался липким на ощупь, хотя пальцы оставались сухими, и она чувствовала, как от него исходит тонкая вибрация.

— Ты очень смелая, — сказала она.

— Я не смелая. Я просто устала бояться.

— Это одно и то же.

Изабель слабо улыбнулась — впервые за всё время. Улыбка была робкой, почти незаметной, но она была.

— Мне нужно идти. Если мать заметит пропажу раньше времени...

— Иди. Мы справимся.

Изабель встала, взяла свою сумку. У двери она обернулась.

— Дженни. Если ты увидишь моего отца... если ты сможешь... скажи ему, что я его помню. Даже если он не помнит меня.

— Скажу.

Изабель кивнула и вышла. Дверь закрылась с мягким щелчком. В комнате повисла тишина.

Дженни сидела на полу, сжимая в руке холодный медальон с буквой «Ф». В нём была частица праха Маэстро — кусочек монстра, который держал её семью в страхе три поколения. И теперь он был у неё. Она чувствовала его тяжесть, его холод, его присутствие.

— Это шанс, — сказала Саша, нарушая молчание. — Если мы уничтожим кулон до представления, Маэстро будет дезориентирован.

— Но он всё равно будет силён, — сказал Артур. — Кулон — это сдерживающий фактор. Без него он может стать ещё опаснее.

— Значит, мы должны нанести удар быстро. Сразу после того, как кулон будет уничтожен.

— Кинжал выдержит? — спросил Макс.

Артур достал кинжал из рюкзака. Лезвие всё ещё было смазанным, и от него поднимался слабый парок, который таял в воздухе. Но гравировка, кажется, стала чуть чётче — как будто металл медленно залечивал рану, нанесённую Рейчел.

— Выдержит, — сказал он. — Должен.

Дженни поднялась с пола, положила медальон на стол. Он звякнул о дерево, и звук был глухим, металлическим.

— У нас есть план театра, подземный ход и кулон. Через два дня — представление. Мы должны быть готовы.

— Будем, — сказала Лиза. Она уже снова рисовала в блокноте — на этот раз схему театра, с красной линией подземного хода, которую она переносила с плана Изабель на свою карту. — Я начерчу круги. Везде, где смогу.

Макс поправил бинт на руке.

— А я позабочусь, чтобы Кристиан больше никого не обжёг.

Дженни посмотрела на них — на свою странную, собранную из обломков семью, — и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не горячее, не обжигающее. Ровное. Спокойное. Как огонь в камине, который наконец разгорелся.

— Мы справимся, — сказала она. — Все вместе.

И впервые за этот день она почти поверила в это.