ГЛАВА 10.

9 октября 1986 года. Нью-Йорк. База «Круга», жилая зона. Вечер.

Эмма сидела на краю жёсткой койки и смотрела на свои руки.

Они дрожали. Не от холода — в помещении было тепло, даже душно, воздух стоял спёртый, пахнущий пылью и железом, — а от усталости, которая скопилась где-то глубоко в костях и теперь выходила наружу мелкой, противной дрожью. Тренировка у Такера выжала их досуха, а после неё — иглы Патель, анализы, бесконечные вопросы. Артур, Макс и Дженни ещё держались. Лиза уснула прямо в коридоре, сидя на полу и привалившись спиной к стене, блокнот выпал из её пальцев и лежал раскрытым рядом, а карандаш откатился в угол, где его никто не заметил. Саша ушла докладывать Такеру, и её шаги затихли где-то в глубине коридора, растворившись в гуле генераторов.

Эмма не спала. Она не спала уже вторые сутки, если не считать короткого провала в автобусе, который сном назвать было нельзя — так, темнота без отдыха, как провал в памяти, который не даёт сил. Бессонница стала её постоянным спутником с тех пор, как они вошли в особняк «Генезис» почти год назад. Иногда ей казалось, что она разучилась закрывать глаза без того, чтобы не видеть лица, которые боялась забыть: Джека, опускающегося в подвал, отца, уходящего в никуда, матери — умирающей в больничной палате, где пахло дешёвым антисептиком и надеждой, которая не сбылась.

Она потянулась к карману куртки, где лежала смятая пачка сигарет. Пальцы нащупали картон, уголок порвался, и крошка табака высыпалась на бедро, оставляя на джинсах бурые пятна. Она отдёрнула руку.

— Нельзя, — сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло, как будто она не пользовалась им несколько часов.

— Кому ты врёшь?

Она подняла голову. В дверном проёме стоял парень. Лет девятнадцать, может, двадцать. Светлые волосы растрёпаны, как будто он только что оторвался от подушки и не удосужился причесаться. Карие глаза смотрели на неё с любопытством, но без навязчивости — как смотрят на незнакомую кошку, которая забрела на крыльцо и пока не решила, оставаться ли. Одет он был в простую серую футболку с закатанными рукавами, открывающими загорелые предплечья, и армейские штаны с карманами на бёдрах, где угадывались контуры ключей и зажигалки. Руки в мозолях, пальцы длинные — то ли музыканта, то ли рабочего, то ли того, кто привык разбирать оружие вслепую. На запястье красная нитка, такая же, как у неё, но завязанная иначе — простым узлом, без бантика. От него пахло мылом и чем-то тёплым, хлебным, как от пекарни, которую она помнила в Брукфилде, и этот запах вдруг показался ей почти домашним.

— Я не вру, — сказала Эмма. — Я бросила.

— Я не про сигареты. — Он кивнул на её руку, всё ещё застывшую у кармана, пальцы которой бессознательно сжимали край ткани. — Ты сказала себе «нельзя», как будто это поможет. Но ты же всё равно достанешь. Может, не сейчас. Может, через час. Но достанешь.

— Ты психолог?

— Нет. Просто наблюдательный. — Он улыбнулся, и улыбка у него была открытая, почти детская, только морщинки у глаз выдавали, что он старше, чем кажется. — Меня Лиам зовут. Лиам Кросс. Я тот агент, которого Саша отправила с тобой в Брукфилд.

Эмма вспомнила: «Эмма возвращается в Брукфилд. С ней пойдёт один наш агент». Она ожидала кого-то вроде Такера — сурового, молчаливого, с лицом, высеченным из камня, и руками, которые привыкли ломать кости. Но этот парень выглядел так, будто только что вышел из студенческого кампуса с томиком стихов под мышкой, и от него не пахло оружейной смазкой.

— Ты? — спросила она, не скрывая скепсиса. — Агент?

— А что, не похож?

— Ты похож на того, кто вчера сдавал экзамен по литературе.

— Я сдавал его два года назад. Завалил, кстати. — Лиам прошёл в комнату, остановился у стола, взял с подноса остывший чайник и потрогал его пальцем. — Шекспир оказался скучнее, чем я думал. А вот Мильтон — ничего. «Потерянный рай». Читала?

— Нет.

— Зря. Очень жизненно. Про то, как всё проиграть, но не сломаться. — Он разлил чай по кружкам — уверенно, по-хозяйски, будто делал это сотню раз, — и протянул одну Эмме. Кружка была тёплой и слегка щербатой, на ободке — следы от чужой помады. — Твои друзья скоро проснутся. Я принёс еду. Там, на кухне. Ничего особенного — тушёнка, хлеб, консервированные персики. Но горячее.

Эмма взяла кружку. Чай был горьким, перезаваренным, но горячим, и от него поднимался пар, который щекотал нос. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло расходится по груди, оттаивая что-то сжатое внутри, что она держала на замке слишком долго.

— Ты всегда такой... — она запнулась, подбирая слово, — ...заботливый?

— Нет. Обычно я готовлю только для себя. Но вы выглядите так, будто вас пропустили через мясорубку. А Такер, я слышал, даже не покормил перед тренировкой.

— Такер — садист.

— Такер — профессионал. — Лиам присел на край соседней койки, откинулся к стене, и пружины жалобно скрипнули под его весом. — Он считает, что голодный новобранец быстрее учится. Не спорю, но я считаю, что голодный новобранец просто злой. А злой новобранец делает глупости.

— Ты много о себе воображаешь.

— Есть немного.

Он снова улыбнулся, и Эмма поймала себя на том, что хочет улыбнуться в ответ. Это было странно. Она не улыбалась уже несколько недель — с тех пор, как они вышли из цирка и заплатили Шёпоту. Она вообще разучилась улыбаться, кажется, ещё в Брукфилде, когда поняла, что Джек не вернётся, а его лицо начинает стираться из памяти, как надпись на песке, которую смывает волна.

В коридоре послышались шаги. Потом голос Макса — неразборчивый, но явно недовольный, с металлическими нотками, которые означали, что он опять не выспался. Лиам прислушался, наклонив голову.

— Это тот парень с ножом?

— Макс. Да.

— Хороший парень. Нервный только. Я пытался с ним пошутить, а он чуть не достал нож.

— Он всегда чуть не достаёт нож.

— Я заметил. — Лиам помолчал, глядя в свою кружку. — А ты? Всегда чуть не достаёшь сигарету?

Эмма опустила взгляд в кружку. Чай уже остывал, и на поверхности плавала чаинка, кружась в медленном танце.

— Ты не понимаешь, — сказала она тише, чем собиралась.

— Чего?

— Ничего.

Она встала, поставила кружку на стол, и чай плеснулся через край, оставляя на дереве тёмное пятно. Ей нужно было воздуха — того, что пахнет не казармой, не потом, не оружейной смазкой. Она прошла по коридору, мимо спящей Лизы, которая во сне прижимала блокнот к груди и шевелила пальцами, будто продолжала рисовать, мимо двери, за которой Макс что-то втолковывал Артуру, и нашла железную дверь с надписью «Выход на лестницу», выбитой на металле белой краской, которая уже облупилась. Толкнула. Петли заскрипели протяжно, жалобно.

Лестница вела на крышу. Эмма не знала, можно ли сюда, и ей было всё равно.

Крыша оказалась плоской, залитой лунным светом, который лежал на бетоне серебряными пятнами, разбитыми тенями от вентиляционных коробов. Внизу, за сетчатым ограждением, раскинулся Квинс — серые коробки складов, ржавые краны, редкие огни в окнах, которые мигали, как сигналы с корабля, терпящего бедствие. Где-то далеко, за Ист-Ривер, горел неоном Манхэттен — чужой, недосягаемый, и его огни отражались в низких облаках, создавая на них тусклое свечение, похожее на северное сияние.

Эмма подошла к ограждению, опёрлась на холодные перила. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, и по спине побежали мурашки. Холодно. Хорошо. Она чувствовала, как холод возвращает её в тело, вытаскивая из той пустоты, где она плавала последние дни.

Она достала из кармана пачку сигарет. Посмотрела на неё. Смятая, с оторванным уголком, и табак сыпался из дыры на ладонь мелкими коричневыми крошками. Внутри — три последние сигареты, одна погнута, у другой сломан фильтр. Она вытянула одну, сунула в рот. Не зажгла.

— Ты так и будешь стоять с незажжённой?

Она не обернулась. Шаги Лиама были тихими, но она их услышала — он ступал мягко, почти неслышно, как охотник, который не хочет спугнуть добычу.

— Я не просила компании.

— Я в курсе. — Он встал рядом, на расстоянии вытянутой руки, и его плечо почти касалось её плеча. — Но внизу душно, а здесь звёзды.

— Ты всегда лезешь, куда не просят?

— Только когда вижу человека, который стоит на крыше с незажжённой сигаретой. Это выглядит как крик о помощи. Только без крика.

Эмма резко повернулась к нему. Сигарета дёрнулась в губах, и она чуть не выронила её.

— Я не кричу о помощи. Я вообще не кричу. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Ты можешь это понять?

— Могу. — Он не отступил, не обиделся, не спрятал улыбку. Просто смотрел на неё своими карими глазами, и в них не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное внимание, как у человека, который привык слушать больше, чем говорить. — Я тоже так думал. Пока не понял, что покой — это не то, что мне нужно.

— А что тебе нужно?

— Не знаю. Может, кто-то, кто не даст мне стоять на крыше с незажжённой сигаретой.

Эмма хотела ответить что-то резкое — какую-нибудь колкость, которая отгородила бы её от него стеной, — но слова застряли в горле. Она смотрела на него — на его дурацкую улыбку, на руки в мозолях, на красную нитку на запястье — и чувствовала, как внутри что-то трескается. Не ломается — именно трескается, как корка льда, под которой оказывается живая вода, и она не знала, бояться ли ей этого тепла или довериться ему.

— У меня есть метка, — сказала она тихо. Она достала из-под рукава свою красную нитку, показала её в свете луны. — Видишь? Это не просто украшение. Это проклятие. Все, к кому я привязываюсь, гибнут.

Лиам посмотрел на нитку. Потом на неё. Его глаза скользнули по её лицу, задержались на напряжённых плечах, на том, как она сжимала перила так, что побелели костяшки.

— Можно?

— Что — можно?

Он не ответил. Просто взял её за руку — осторожно, как берут раненую птицу, боясь сделать больно, — и поднёс нитку к свету. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, и она чувствовала каждую мозоль на его ладони.

— Красная, — сказал он. — Как у меня. — Он показал своё запястье, и нитка на нём блеснула в лунном свете. — Значит, мы с тобой в одной лодке.

— Ты не понимаешь. Это серьёзно.

— Я понимаю. — Его голос стал тише, серьёзнее, и улыбка исчезла, оставив только усталые глаза. — Я тоже терял людей. Сестру. Она была младше меня на два года. У неё были рыжие волосы и веснушки — знаешь, такие, которые не исчезают даже зимой. Она мечтала стать врачом. Педиатром. Говорила: «Я хочу, чтобы дети не боялись врачей». — Он отпустил её руку, но не отошёл. — Её забрал Пожиратель — один из тех, кого «Круг» до сих пор не может выследить. Я был рядом и ничего не смог сделать. После этого я решил, что больше никогда ни к кому не привяжусь. Потому что терять — это самое страшное.

— И что изменилось?

— Ничего. — Он улыбнулся, но теперь улыбка была другой — грустной, надломленной, как у человека, который носит свою боль внутри, но не позволяет ей управлять собой. — Я всё ещё боюсь. Но я понял, что не привязываться — это не защита. Это просто другой способ умереть. Только медленнее.

Ветер усилился, и по крыше прокатился сухой шорох — листья, занесённые сюда ветром, зашуршали по бетону. Эмма зябко повела плечами, но не ушла. Она смотрела на Лиама и видела в нём то, что не ожидала увидеть: не пустую браваду, не дежурное сочувствие, а настоящее, выстраданное понимание. Он не пытался её спасти. Он просто стоял рядом.

— Ты ошибаешься на мой счёт, — сказала она. — Я не добрая. Я не милая. Я злая, циничная и курю.

— Я заметил.

— Я не умею доверять. Я разучилась.

— Я тоже.

— Тогда зачем ты здесь?

Лиам помолчал. Ветер шевелил его волосы, и в лунном свете они казались почти белыми. Потом протянул руку — ту, на которой была красная нитка.

— Потому что ты показала мне свою нить. А я хочу показать тебе свою.

Эмма смотрела на его ладонь. Мозолистая, тёплая, с линией жизни, которая прерывалась у запястья — как будто кто-то перечеркнул её ножом. Шрам был старым, белым, но она видела, как он тянется через всю ладонь, и внутри что-то кольнуло — не жалость, а узнавание.

— Ты делаешь глупость, — сказала она.

— Знаю.

— Ты даже не знаешь, во что ввязываешься.

— Знаю. В историю, которая началась в Брукфилде и закончится чёрт знает где. В историю, в которой девочка с красной ниткой пытается бросить курить. В историю, которая, возможно, убьёт меня. — Он не опускал руки. — Но я почему-то хочу быть её частью.

Эмма почувствовала, как в горле поднимается комок. Она сглотнула, и он прошёл с трудом, царапая горло. Ей хотелось оттолкнуть его, сказать что-то колкое, уйти с крыши и запереться в комнате, чтобы он никогда не нашёл её. Но вместо этого она медленно, как в тумане, размотала свою красную нитку с запястья. Кончик нитки скользнул по коже, оставляя лёгкий след.

— Это метка, — повторила она шёпотом. — Если ты наденешь её, ты будешь связан со мной. С нами. С тем, что за нами охотится. Обратного пути не будет.

— Я знаю.

— Ты идиот.

— Возможно.

Он взял нитку из её рук — осторожно, как что-то драгоценное, как будто она могла рассыпаться от одного неверного движения. И, глядя ей прямо в глаза, намотал на свой палец. Потом завязал узелок — маленький, тугой, ровно над шрамом, перечёркивающим его линию жизни.

— Значит, я буду исключением, — сказал он.

Эмма смотрела на узелок. На нитку, которая теперь соединяла их, — буквально, физически, как те нити на картах Пожирателей, которые она видела в архиве. Связь, которую нельзя разорвать, не поранив обоих.

— Ты не понимаешь, что ты сделал, — прошептала она.

— Понимаю. — Он опустил руку, но не отошёл. — Я принял твоё проклятие. Теперь у нас одно на двоих.

Она хотела заплакать. Или засмеяться. Или ударить его. Но вместо этого стояла и смотрела, как лунный свет падает на узелок, и чувствовала, как внутри распускается что-то, что она считала навсегда замёрзшим.

— Ты потом пожалеешь, — сказала она.

— Уже жалею. — Он улыбнулся, и в улыбке его была теплота, которая согревала лучше любого чая. — Но я всё равно рад.

Эмма не нашлась, что ответить. Она просто стояла рядом, на холодной крыше, под равнодушными звёздами, и слушала, как ветер поёт в проводах, как где-то внизу гудит генератор, как город живёт своей ночной жизнью. Внизу, на базе, её ждали друзья, тренировки, Чикаго, война. Но здесь и сейчас был только этот момент — и Лиам, который взял её проклятие и назвал его исключением.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, выживет ли он, выживет ли она, выживет ли кто-то из них. Но впервые за долгое время Эмма не чувствовала себя одной.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что не ушёл.

Лиам ничего не ответил. Он просто стоял рядом, пока луна медленно ползла по небу, а город внизу жил своей ночной жизнью — шумный, равнодушный, но теперь почему-то менее чужой.

Эмма не зажгла сигарету. Она так и держала её в пальцах, незажжённую, и думала, что, может быть, действительно бросит. Может быть, уже завтра. Может быть, через неделю. Но когда-нибудь точно.

Когда они наконец спустились с крыши, Лиам проводил её до двери комнаты. Лиза и Дженни уже спали — одна на койке, свернувшись калачиком и обняв подушку, другая прямо на полу, подложив под голову рюкзак и укрывшись курткой. Эмма остановилась на пороге.

— Лиам.

— М?

— Если ты погибнешь из-за меня, я тебя убью.

Он усмехнулся.

— Договорились.

Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Холодный линолеум приятно остужал затёкшие ноги. В руке она всё ещё сжимала незажжённую сигарету. Эмма посмотрела на неё — и раздавила в кулаке. Табак просыпался на пол серой трухой, и несколько крошек прилипло к ладони, смешиваясь с потом и пылью.

— Хватит, — прошептала она себе. — Накурилась.

И впервые за долгое время она почти поверила в то, что говорит.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. База «Круга», тренировочный зал. Утро.

Артур не спал.

Он лежал на жёсткой койке, от которой пахло казённым порошком и старой тканью, и глядел в бетонный потолок. Трещин там было восемь. Он пересчитал их трижды, водя взглядом по серой поверхности, — и каждый раз выходило восемь. Это помогало не думать. Не думать о молоте, который остался в ящике архива. Не думать о голосе кузнеца, назвавшем его заготовкой. Не думать о том, что через два дня они сядут в поезд до Чикаго, где их ждёт Маэстро — тварь, питающаяся унижением, — и семья, предавшая кровь Бруксов. Не думать о лице, которое он потерял в цирке, и о пустоте, которая зияла на его месте, как дыра в зубе, которую язык находит снова и снова.

Не думать всё равно не получалось. Мысли возвращались, как вода в прохудившуюся лодку, заливая всё новыми волнами тревоги.

В шесть утра загудел зуммер — коротко, противно, словно бормашина. Артур сел, спустил ноги на холодный пол. Пальцы коснулись бетона, и он почувствовал, как холод поднимается по ступням, возвращая его в реальность. Макс на соседней кровати даже не шевельнулся: он спал одетым, вцепившись в край одеяла, и лицо у него было такое, будто он и во сне продолжал с кем-то драться, сжимая в кулаке невидимый нож. Артур не стал его будить. Тренировка назначена на семь, а значит, есть час, чтобы собрать мысли в кулак и принять то, что грядёт.

Он встал, умылся ледяной водой из крана — трубы взвизгнули, прежде чем выплюнуть струю, и звук этот был похож на предсмертный вопль старого металла, — и натянул чистую футболку, которую вчера оставила Саша. Старая, выцветшая, с эмблемой «Круга» на рукаве: чёрный уроборос, кусающий хвост, вышитый на ткани серебряной нитью. Артур провёл пальцем по вышивке. Змея смотрела на него вышитым глазом и ничего не обещала.

В коридоре было тихо, только лампы дневного света тихо гудели под потолком, и где-то далеко капала вода — кап-кап-кап, с интервалом в четыре удара сердца. Лиза и Дженни ещё спали. Эмма, как ни странно, тоже — Артур заглянул в их комнату и увидел, что она спит прямо на полу, подложив под голову рюкзак, а на запястье у неё красная нитка завязана новым, двойным узлом, которого не было вчера. Он не стал спрашивать. У каждого теперь были свои секреты.

Тренировочный зал встретил его запахом пота и оружейной смазки — густым, едким, въевшимся в бетонные стены и пол так глубоко, что даже проветривание не помогало. Такер уже был там: стоял в центре зала, скрестив руки на груди, и смотрел на секундомер, который висел у него на шее. На нём та же серая футболка с пятнами, что и вчера, но Артур заметил свежую царапину на предплечье — длинную, рваную, явно не от тренировочного манекена, а от настоящего боя. Такер перехватил его взгляд.

— Ночная операция, — сказал он коротко. — В Бронксе. Два Пожирателя низшего уровня. Закрыли. Не спрашивай.

— Я не спрашивал.

— Правильно. — Такер убрал секундомер в карман и снова скрестил руки. — Где остальные?

— Спят.

— Пусть спят. Сегодня я работаю с тобой.

Артур напрягся. За два дня он понял: когда Такер хочет работать с кем-то индивидуально, это не комплимент. Это значит, что он увидел слабость и намерен её выбить — до самого корня, до тех пор, пока не останется только сталь.

— Я готов, — сказал Артур.

— Ты никогда не готов. Но ты учишься.

Такер начал с разминки — та же стойка, что и вчера: низкая, на полусогнутых ногах, центр тяжести вперёд, словно готовишься принять удар грудью, руки перед собой, ладони раскрыты. Движения — сначала медленно, плавно, потом быстрее, с нарастающим ритмом. Артур повторял, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашней нагрузки, как каждый шаг отдаётся болью в бёдрах и икрах. Пот тёк по вискам, заливая глаза, футболка прилипла к спине, но он не останавливался.

— Бестелесная сущность атакует твой разум, — говорил Такер, обходя его по кругу; шаги его отдавались глухим эхом от бетонных стен. — Она не наносит физических ударов. Она находит твой страх и давит на него. Твоя задача — не дать ей найти точку входа.

— Как?

— Контроль. Страх — это дверь. Если ты держишь дверь закрытой, тварь ломится снаружи. Если открываешь её сам — тварь входит. Ты должен научиться приоткрывать дверь ровно настолько, чтобы она думала, что ты боишься. А потом захлопнуть перед самым её носом.

Артур попытался представить дверь. Получилась дверь особняка «Генезис» — тяжёлая, дубовая, с облупившейся краской и медной ручкой, от которой пахло холодом. За ней стоял Кроули. Или кузнец. Или кто-то ещё, кого он не знал.

— Ты напряжён, — сказал Такер. — Ты думаешь о том, что было, а не о том, что будет. Ошибка. Прошлое — это якорь. Настоящее — это оружие.

— У меня нет оружия, — сказал Артур.

— У тебя есть кинжал.

— Он треснет, если я использую его снова.

— Значит, не используй. — Такер остановился. — Дерись без него.

Он бросил Артуру тренировочный нож — деревянный, с тупыми краями, отполированный чужими ладонями до гладкости камня. Артур поймал его, повертел в руках. Лёгкий. Ненастоящий. Невесомый, как игрушка.

— Я не Макс. Я не умею драться ножом.

— Научишься. — Такер достал свой — такой же деревянный, с потёртой рукояткой. — Защищайся.

Артур не успел ответить. Такер атаковал.

Он двигался быстро — неожиданно для своего возраста и комплекции, с той резкостью, которую дают только годы тренировок. Артур едва успел отклониться: деревянное лезвие прошло в сантиметре от горла, и воздух свистнул, обжигая кожу. Второй удар Артур заблокировал предплечьем — кость отозвалась болью, и по руке пробежала дрожь. Третий пропустил: нож ткнулся в живот, неглубоко, но дыхание вышибло, и перед глазами на миг потемнело. Артур согнулся, хватая ртом воздух.

— Ты умер, — сказал Такер.

— Я понял.

— Нет, не понял. — Такер опустил нож, но не расслабился. — Ты ждёшь, что противник будет играть по правилам. Но у Пожирателей нет правил. Они не дадут тебе времени подумать. Они ударят раньше, чем ты осознаешь, что бой начался.

— Как мне тогда реагировать?

— Инстинктами. — Такер постучал пальцем по своему виску. — Здесь ты думаешь слишком медленно. Думай телом.

Они продолжили. Артур пропускал удар за ударом — в грудь, в плечо, в бедро. Синяки расцветали под одеждой, как тёмные цветы, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Но постепенно он начал чувствовать ритм. Движения Такера перестали быть хаотичными — в них проступила система. Удар слева — пауза — удар снизу. Артур начал уклоняться. Раз. Другой. На третий раз он перехватил руку Такера, крутанул запястье и выбил нож. Деревяшка покатилась по бетону, издавая сухой стук.

— Хорошо, — сказал Такер. — Ещё раз.

Через час Артур уже не чувствовал своего тела. Он лежал на бетонном полу, глядя в потолок, и пытался восстановить дыхание. Лёгкие горели, как после долгого бега в гору. Такер стоял над ним, всё ещё свежий, будто только что размялся.

— Ты не боишься боли, — сказал он. — Это плюс. Но ты боишься ошибиться. Это минус.

— Все боятся ошибиться.

— Все. Но лидер не имеет права. Лидер ошибается — и гибнут его люди. Ты понимаешь это?

Артур сел, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Рука дрожала, и он сжал её в кулак, чтобы унять дрожь.

— Понимаю.

— Тогда запомни: твоя главная слабость — не страх. Твоя слабость — доверие. Ты доверяешь людям, потому что хочешь, чтобы они были достойны доверия. Но не все достойны. Некоторые используют твоё доверие против тебя.

— Я знаю. Кейн...

— Кейн — не единственный. — Такер помрачнел, и его голос стал жёстче, с металлическим оттенком. — В «Круге» есть те, кто носит такой же уроборос, как у нас, но их змея красная. Они называют себя «Освобождёнными». Они считают, что Пожирателей нужно не запечатывать, а изучать. Использовать. Слить с человеком.

Артур вспомнил рисунок Лизы — уробороса на запястье незнакомца в автобусе, чёрную змею на сером плаще.

— Человек в сером плаще, — сказал он. — Он был одним из них?

— Да. Мы нашли его тело в Кливленде. Без лица. Освобождённые убрали своего же, потому что он попытался вас предупредить.

— Зачем ему было нас предупреждать?

— Не знаю. Может, у него проснулась совесть. Может, он просто испугался. — Такер пожал плечами, и это движение было резким, как отсечение. — Но факт остаётся фактом: вы светитесь на карте Пожирателей, как маяк. И «Красный круг» знает о вас не меньше, чем мы.

— «Красный круг»?

— Так мы их называем. Фракция внутри фракции. Мы думали, что уничтожили их после предательства Кейна. Но они возродились. Их лидер носит уробороса с красным глазом. — Такер помолчал, и в тишине слышно было, как капает вода в душевой — кап-кап-кап, монотонно, бесконечно. — Если столкнётесь с ними — не разговаривайте. Уходите. Или сражайтесь. Но не слушайте. Они убедят вас, что тьма — это свет. А жертва — это награда.

— Вы уже говорили это. Про Кейна.

— Потому что это важно. — Такер посмотрел Артуру прямо в глаза, и взгляд у него был тяжёлый, как мокрый песок. — Ты потерял воспоминание. Ты знаешь, что это такое — когда из тебя вынимают часть души. Кейн предлагает вернуть утраченное. Он говорит: «Я могу исцелить тебя». И многие верят. Потому что хотят верить. Потому что боль от потери сильнее страха перед неизвестным.

Артур попытался вспомнить лицо отца. Вернее, попытался — и не смог. Там, где раньше были черты, остался только контур, размытый и далёкий, как портрет, на который смотришь сквозь запотевшее стекло. Пустота, от которой тянуло холодом.

— Я не поверю ему, — сказал он.

— Все так говорят. — Такер вздохнул, и его плечи на миг опустились, обнажая усталость, которую он прятал под маской жёсткости. — Ладно, хватит лекций. У меня для тебя кое-что есть.

Он подошёл к шкафчику у стены, открыл его, и внутри зазвенели металлические ключи. Достал сложенный лист бумаги — плотной, чуть желтоватой, с загнутыми углами — и протянул Артуру.

— Список позывных. Чистые агенты «Круга» на восточном побережье. Если попадёте в беду — вызывайте их. Если встретите кого-то, кого нет в списке, — не доверяйте.

Артур взял лист. Список был отпечатан на машинке, строк на двадцать. Позывные, частоты, города. Он пробежал глазами: «Ястреб» — Бостон, «Гранит» — Филадельфия, «Сирена» — Нью-Йорк. И ещё одно имя, ближе к середине списка: «Рейчел» — Чикаго.

— Рейчел? — переспросил он, подняв глаза.

— Связная в Чикаго. Если понадобится помощь на месте — она ваш контакт. Мы не используем её часто, но она надёжна.

Артур кивнул, складывая лист и пряча его в карман куртки. Он не спросил, почему Саша ни разу не упомянула Рейчел. Не спросил, проверял ли Такер её лично. Он был вымотан, зол на себя за слабость в тренировке и благодарен сержанту за то, что тот вообще счёл нужным с ним возиться. Список лёг в карман куртки — туда же, где уже лежал сложенный рисунок Лизы с уроборосом. Бумага к бумаге.

— Спасибо, — сказал Артур.

— Не благодари. Просто не умирай. — Такер отвернулся, давая понять, что разговор окончен. — Завтра поезд. Выспись. Твои люди устали.

— Мои люди — моя ответственность.

— Вот именно. — Такер не обернулся. — Поэтому ты и должен быть сильнее всех.

Артур вышел из тренировочного зала. Ноги гудели, плечо саднило от десятка пропущенных ударов, и каждое движение отдавалось болью в мышцах. В коридоре было по-прежнему тихо, только лампы гудели под потолком, разгоняя серый полумрак. Он прошёл мимо двери, за которой спали Лиза и Дженни, мимо комнаты, где Макс наконец-то отпустил одеяло и перевернулся на другой бок, бормоча что-то во сне. У выхода на лестницу остановился.

Эмма и Лиам сидели на ступеньках, пили чай из железных кружек. Пар поднимался в холодном воздухе, и от них пахло теплом и чем-то сладким. Лиам что-то рассказывал — тихо, с лёгкой улыбкой, — и Эмма слушала, не перебивая, и её плечи были расслаблены, как у человека, который наконец позволил себе отдохнуть. Её пальцы машинально крутили жетон на шее — армейский, с гравировкой «Кросс». Артур заметил, что красная нитка на её запястье теперь завязана двойным узлом, и один из узлов был чужим.

— Ты как? — спросила Эмма, подняв голову. Глаза у неё были усталые, но ясные, без той затравленности, которая была вчера.

— Живой. Почти.

— Такер?

— Такер.

— Много синяков?

— Честно? Я перестал считать.

Артур сел на ступеньки рядом с ними и взял кружку с чаем, которую протянул Лиам. Чай был горячим и сладким — неожиданно для базы, где обычно экономили даже сахар. Он сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по груди, а напряжение медленно отпускает плечи.

— Он дал мне список, — негромко сказал Артур, глядя в кружку. — Агенты на восточном побережье.

— Проверенные? — спросила Эмма.

— Говорит, чистые.

Она кивнула, но ничего не сказала. Артур ощутил вес бумаги в кармане — лёгкий, почти неощутимый, но давящий, как напоминание. Он не стал показывать список ни ей, ни тем более Саше, которая могла бы задать вопросы. Завтра они уезжают — он разберётся с этим позже. Сейчас ему просто хотелось допить чай и лечь, чтобы хотя бы на несколько часов забыть о том, что ждёт впереди.

Лиам, словно почувствовав его состояние, поднялся.

— Я пойду проверю снаряжение на завтра. Эмма, не забудь — в Брукфилд выезжаем сразу после вас.

— Я помню.

Он ушёл, и его шаги стихли в глубине коридора, растворившись в гуле генераторов. Эмма проводила его взглядом, потом повернулась к Артуру.

— Он хороший, — сказала она. — Странный, но хороший.

— Ты ему доверяешь?

— Не знаю. — Она помолчала, глядя на двойной узел на своём запястье. — Но он взял мою нитку. Завязал на себе. Так что теперь у него нет выбора.

Артур усмехнулся краем губ.

— Ты всегда говорила, что нитка — проклятие.

— Так и есть. — Она посмотрела на свой двойной узел, и в голосе её проскользнуло что-то новое, что-то, чего он не слышал в ней уже год. — Но, может быть, проклятие можно разделить.

Они посидели ещё минуту, слушая, как где-то в недрах базы гудит генератор — низко, утробно, как дыхание спящего зверя. Потом Артур встал, размял плечи, чувствуя, как синяки отзываются тупой болью.

— Завтра Чикаго, — сказал он.

— Завтра. Ты готов?

— Нет. Но я постараюсь.

Он направился к себе, думая о списке в кармане. О двадцати позывных, которые Такер назвал чистыми. О Рейчел, которая ждала их в Чикаго. О Саше, которая не знала, что у него теперь есть этот список. О том, что завтра они снова разделятся — Эмма и Лиам на восток, они с Лизой, Максом и Дженни на запад, — и каждая ниточка их общей сети натянется до предела.

«Доверие — это оружие», — сказал ему однажды отец. Артур помнил эти слова, хотя уже не мог вспомнить голос, которым они были сказаны.

Он закрыл дверь, лёг на койку и закрыл глаза. Завтра будет долгий день. Может быть, последний спокойный день перед Чикаго. Список лежал в кармане куртки, на спинке стула, молчаливый и пока ещё безопасный. Артур не знал, что одно имя в этом списке через несколько дней будет стоить ему победы. Он просто дышал, считал трещины на потолке — их по-прежнему было восемь — и ждал утра.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. Улицы Манхэттена. День.

Эмма не хотела никуда идти.

Она стояла у выхода с базы, засунув руки в карманы куртки, и смотрела на серое октябрьское небо. Где-то там, за тучами, пряталось солнце — неяркое, но упрямое, как она сама, пробивающееся сквозь пелену слабыми лучами. После утренней тренировки Артура, после разговора с Лиамом на лестнице, после бессонной ночи ей хотелось только одного: лечь и закрыть глаза, забыть обо всём, что было и что будет. Но Лиам сказал: «Ты не видела Нью-Йорк. А Нью-Йорк не видел тебя. Это непорядок». И вот она стояла у дверей, а он уже ждал её на тротуаре — в той же серой футболке и армейских штанах, с неизменной улыбкой, которая почему-то не раздражала, а наоборот — согревала.

— Я выгляжу как пугало, — сказала Эмма.

— Пугало в Нью-Йорке — это нормально. Здесь все пугала.

Она хмыкнула и вышла на улицу. В лицо ударил ветер — холодный, с привкусом реки и выхлопных газов, такой резкий, что на глазах выступили слёзы. Лиам, не спрашивая, снял свою лёгкую ветровку и накинул ей на плечи. Ткань была прохладной снаружи, но внутри ещё хранила тепло его тела, и Эмма почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Замёрзнешь, — сказала она.

— Я из Бостона. Там зима длится с октября по апрель. Не замёрзну.

Они пошли к метро, и Эмма поймала себя на том, что не возражает. Не спорит. Не пытается уйти. Запах ветровки — слабый, порошковый, как после стирки дешёвым мылом, с примесью его собственного запаха — почему-то успокаивал. Она поправила воротник и молча шагнула на эскалатор.

Манхэттен встретил их шумом. Этот шум был другим, не таким, как в Бруклине или Квинсе, — громче, нахальнее, словно город специально кричал в уши каждому, кто осмелился в него войти. Такси сигналили, уличные торговцы выкрикивали цены на хот-доги, из открытых дверей баров доносилась музыка — джазовая, ленивая, но всё равно громкая, с хриплым саксофоном, который пробивал шум толпы. Лиам взял Эмму за локоть и повёл через поток людей — уверенно, как человек, который знает этот город, хотя не рос в нём.

— Ты ориентируешься лучше, чем я думала, — заметила она.

— Это просто сетка. Авеню — вверх-вниз, стриты — поперёк. Невозможно заблудиться.

— Ты удивишься, на что я способна.

Он засмеялся, и она опять чуть не улыбнулась.

Они вышли у Центрального парка. Деревья стояли полуголые — жёлтые и красные листья ещё цеплялись за ветки, но ветер уже срывал их, бросая под ноги шуршащими охапками. Пахло прелой листвой и влажной землёй, и этот запах был таким земным, таким обычным, что у Эммы защипало в носу. Людей было много: бегуны с мокрыми от пота висками, мамы с колясками, старики, кормящие голубей. Обычная жизнь. Та жизнь, которую Эмма почти забыла, пока гонялась за тенями.

— Здесь спокойно, — сказала она.

— Да. Это мой любимый маршрут. Когда я только попал в «Круг», после операций я приезжал сюда. Сидел на скамейке и смотрел на деревья. Помогало вспомнить, что мир всё ещё существует.

— А ты забывал?

— Иногда. После плохих вылазок. — Он помолчал, глядя на озеро. — После той, где погибла моя сестра, я не выходил из базы две недели. Такер вытащил меня силой. Привёз сюда, посадил на эту самую скамейку и сказал: «Смотри. Листья падают каждый год. И каждый год вырастают новые. Если они могут — ты тоже сможешь». Банально, но помогло.

Эмма слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Она не привыкла к таким разговорам: в их группе все держали боль при себе. Артур — потому что должен был вести. Дженни — потому что несла наследие. Макс — потому что прятался за ножом. Лиза — потому что рисовала её, вместо того чтобы говорить. А она сама? Она пряталась за сигаретами, за колкостями, за фразами «я в порядке». Она никогда не говорила о том, что чувствует, потому что боялась: если начнёшь — не остановишься.

Но с Лиамом было иначе. Может, потому что он не давил. Просто шёл рядом и время от времени показывал на что-то — белку на дереве, смешную вывеску, старую карусель, — и в его голосе не было ни жалости, ни попытки «спасти».

Они дошли до скамейки у пруда и сели. Вода была серой, как небо, и по ней плыли опавшие листья — красные, жёлтые, бурые, кружась в медленном танце. Утки подплывали к берегу, надеясь на корм, но Эмма смотрела на воду и не видела их.

— Расскажи мне о Брукфилде, — попросил Лиам.

— Зачем?

— Хочу понять, откуда ты.

Эмма вздохнула. Она не любила говорить о Брукфилде. Но что-то в его тоне — простое, без подтекста, без желания выудить из неё боль — заставило её начать.

— Это маленький город. Все друг друга знают. Если ты чихнул на одном конце города, на другом тебе скажут «будь здоров». Там есть школа, библиотека, кафе «У Розы» и особняк, в котором живёт древнее зло. Обычный набор.

— А Джек?

Она помолчала. Имя Джека всё ещё отдавалось тупой болью под рёбрами, как удар, который не заживает.

— Джек был одним из нас. В смысле — он и сейчас жив, но... он не помнит. Ни себя, ни нас, ничего. Мы запечатали Пожирателя в особняке, и Джек остался внутри как якорь. Он пожертвовал собой, чтобы эта тварь не вышла. Теперь он сидит в подвале и забывает по одному дню за раз.

— Ты скучаешь по нему?

— Я скучаю по тому, кем он был. Тот Джек, который сейчас в особняке, — это не он. Это... кукла. Живая, дышащая, но пустая. — Она сжала кулак, чувствуя, как нитка на запястье нагревается. — Иногда мне кажется, что мы потеряли его зря. Что мы не победили, а просто отсрочили неизбежное. А потом я смотрю на Артура, на Лизу, на Дженни — и понимаю, что они до сих пор сражаются. И я не могу сдаться.

— Ты не сдаёшься, — тихо сказал Лиам. — Ты всё ещё здесь.

— Пока да.

Они замолчали. Ветер трепал воду, гнал рябь от берега к берегу, и утки, потеряв надежду, уплыли к центру пруда. Где-то вдалеке играла скрипка — уличный музыкант, наверное, — и мелодия была грустной, но не безнадёжной, как обещание, что завтра будет легче.

— Мою сестру звали Кейт, — вдруг сказал Лиам. — Она была младше меня на два года. У неё были рыжие волосы и веснушки — знаешь, такие, которые не исчезают даже зимой. Она мечтала стать врачом. Педиатром. Говорила: «Я хочу, чтобы дети не боялись врачей».

— Что случилось?

— Мы были в Бостоне. Я тогда ещё не знал о Пожирателях. Мы возвращались из кино, и вдруг она застыла. Просто замерла посреди тротуара. А потом начала кричать. Она кричала и кричала, и я не мог её остановить. — Его голос дрогнул, и он на секунду прикрыл глаза. — Её забрали. Не тело — разум. Когда её нашли через два дня, она была пустой. Как твой Джек. Только она не была Хранителем. Она просто... погасла.

Эмма не знала, что сказать. Она могла бы сказать «мне жаль», но это было бы глупо. Вместо этого она достала из кармана жетон — тот самый, с гравировкой «Кросс. Круг», — и протянула Лиаму.

— Ты дал мне его на удачу. Но, кажется, удача нужна тебе не меньше.

Лиам посмотрел на жетон, потом на неё. Его глаза встретились с её, и в них была та же усталость, что и в её собственных.

— Я дал его тебе не на удачу, Эмма. Я дал его, чтобы ты помнила: есть кто-то, кто ждёт тебя.

— Я не умею ждать.

— Я тоже. Поэтому я иду с тобой в Брукфилд.

Она хотела возразить, но опять не смогла. Пальцы сжали жетон. Металл нагрелся от её ладони, и она почувствовала биение — чужое, ровное, как сердце. Или это ей только казалось.

— Ты слишком добрый, — сказала она наконец. — Таким, как ты, долго не живут.

— Я знаю. Но пока живу.

Он встал и протянул ей руку. Эмма посмотрела на его ладонь — ту самую, на которой белел шрам, перечёркивающий линию жизни. Потом взяла её и поднялась. Рука Лиама была тёплой, шершавой, надёжной. Она не хотела её отпускать — и не отпустила.

Они пошли дальше по аллее, теперь держась за руки. Листья падали под ноги, шуршали, и Эмма думала, что если бы можно было остановить время, она остановила бы его здесь — в этом парке, с этим человеком, который почему-то не боится её проклятия.

На углу парка они заметили старый театр. Здание было обшарпанным, с облупившейся лепниной и тёмными окнами, которые смотрели на улицу как пустые глазницы. Над входом висела выцветшая вывеска: «Маджестик». Вокруг театра стояли строительные леса — видимо, его ремонтировали, но в этот день никто не работал, и леса казались скелетом какого-то допотопного зверя. У входа трепыхался на ветру обрывок афиши, приклеенный к доске старым, пожелтевшим клеем.

Эмма остановилась.

Что-то было не так. Не с театром — с ней. Воздух вдруг стал гуще, тяжелее, наполнился запахом. Не уличным — другим. Пыль. Духи. Старая ткань. Так пахло в гардеробе её матери, когда она была маленькой. Ландыш и что-то сладкое, почти приторное, от чего кружилась голова.

— Что это? — прошептала она.

— Что? — Лиам непонимающе оглянулся.

— Запах. Ты чувствуешь?

— Ничего особенного. Бензин, наверное, или...

— Нет. — Эмма отпустила его руку и подошла ближе к афише. Обрывок колыхался на ветру, открывая фрагмент изображения: мужчина в шёлковом плаще, с дирижёрской палочкой в руке. Лицо было размыто, стёрто временем, но плащ — плащ она видела отчётливо. Именно таким, каким она его представляла, когда думала о Маэстро. И от афиши шёл тот самый запах. Духи. Пыль. Ландыш.

Голова закружилась. Эмма пошатнулась, и Лиам подхватил её за плечи — крепко, надёжно, его руки были тёплыми через ткань куртки.

— Эмма! Что с тобой?

— Я не знаю. — Её голос звучал глухо, как из-под воды, и слова доносились до неё самой с опозданием. — Этот плащ... он напоминает мне...

— Что?

— Маму. — Слово вырвалось раньше, чем она успела его остановить, и прозвучало в тишине как удар. — Она пользовалась такими духами. И плащ... она любила театр. Мы ходили с ней в театр в Брукфилде, когда я была маленькой. Единственное, что мы делали вместе. А потом она умерла.

Лиам смотрел на неё, и в его глазах была тревога — не за себя, за неё. Эмма заставила себя выпрямиться, отдышаться. Запах исчез. Только ветер и бензин.

— Это не просто афиша, — сказала она, всё ещё глядя на обрывок. — Это он. Маэстро. Я чувствую его.

— Но Чикаго далеко. Как он может...

— Не знаю. Может, это эхо. Может, он тянется к нам, как мы тянемся к нему. — Она вспомнила слова Саши: «Вы светитесь на карте Пожирателей, как маяк». — Мы — маяк. И он видит нас. Уже видит.

Она отступила от афиши, словно та могла ожить. Лиам не спускал с неё глаз, и его рука всё ещё лежала на её плече.

— Мы можем уйти отсюда, если хочешь.

— Нет. — Эмма покачала головой, и волосы мазнули по щекам. — Если он хочет меня напугать, пусть старается лучше. Я не боюсь запаха. Я боюсь забыть запах. — Она коснулась жетона на шее. — Теперь я знаю, на что он способен. Это просто информация.

— Ты поразительная, — тихо сказал Лиам.

— Я пугало из Брукфилда.

— Тогда я чучело из Бостона. Пара уродов.

Она вдруг коротко, нервно рассмеялась. Смех прозвучал хрипло, как будто она давно не пользовалась этой мышцей, но он был настоящим. Лиам улыбнулся, и в его улыбке было что-то тёплое, что согревало лучше, чем ветровка на плечах.

Они пошли дальше, оставив театр за спиной. Эмма больше не оглядывалась, но внутри остался холодный осадок — как воспоминание о прикосновении, которое ещё не случилось, но уже оставило след. Маэстро знал о ней. Или начинал догадываться. Это означало, что в Чикаго их ждёт не просто бой, а личная встреча. И она должна быть готова.

Остаток дня они провели в маленькой закусочной на пересечении двух улиц. Внутри пахло жареным мясом и кофе, окна запотели от тепла, и на стёклах остались разводы от пальцев. Ели бургеры, пили колу, говорили о пустяках. Лиам рассказывал о своей первой тренировке с Такером — как его уложили на лопатки за три секунды, — и Эмма почти смеялась. Потом они сидели у окна и смотрели, как прохожие спешат по своим делам, не подозревая о том, что в мире существуют твари, питающиеся страхом и памятью.

— Когда мы вернёмся из Брукфилда, — сказал Лиам, — может, сходим куда-нибудь ещё? В кино, например.

— Ты меня на свидание зовёшь?

— А похоже на что?

Эмма помолчала, вертя в пальцах соломинку. Та гнулась и скрипела, оставляя на пальцах липкий след.

— Похоже на глупость. Война, Пожиратели, Спящий под Лондоном — а ты зовёшь меня в кино.

— Именно поэтому. Потому что, если мы не будем ходить в кино, они победят. Не магией — скукой. Они хотят, чтобы мы забыли, ради чего живём. А я не хочу забывать.

Она посмотрела ему в глаза — карие, с золотинками, которые ловили свет лампы, — и вдруг поняла, что тоже не хочет. Может быть, впервые за год.

— Ладно, — сказала она. — Но только если фильм будет хороший. Никаких ужасов. Ужасов у меня на работе хватает.

Лиам улыбнулся, и от этой улыбки у неё потеплело в груди. Она не сказала «да». Но и «нет» не сказала тоже.

Когда они вернулись на базу, солнце уже клонилось к закату, и небо на западе окрасилось в оранжево-розовые тона, пробиваясь сквозь серые тучи. В коридоре их встретил Макс. Он сидел на полу, протирая нож промасленной тряпкой, и, увидев Эмму и Лиама вместе, ничего не сказал — только кивнул и отвёл взгляд. Эмма знала этот взгляд. Он означал: «Я всё понял, но лезть не буду». За это она и ценила Макса.

Лиам задержался у двери её комнаты.

— Я рад, что мы поехали, — сказал он.

— Я тоже. — Она помялась, чувствуя, как слова застревают в горле. — Не думала, что скажу это.

— Я знаю. — Он коснулся её плеча, легко, как перо, и ушёл в свою комнату.

Эмма осталась в коридоре одна. Она достала из кармана пачку сигарет — и обнаружила, что та пуста. Только крошки табака на дне, смешанные с пылью. Она скомкала пачку и выбросила в урну, стоящую у стены. Потом сжала жетон на груди и подумала: «Завтра Брукфилд. Особняк. Джек. Родители». А потом — Чикаго. Но сегодня она не будет думать об этом. Сегодня она просто ляжет спать и, может быть, даже уснёт.

Ночью ей приснился человек в шёлковом плаще. Он стоял на сцене и дирижировал оркестром, которого не было. И пахло от него ландышами и старой пылью.