ГЛАВА 12.

11 октября 1986 года. Поезд «Лейк-Шор-Лимитед», где-то между Нью-Йорком и Чикаго. Ночь.

Лиза не могла уснуть.

Она лежала на верхней полке купе, прижавшись щекой к прохладной стенке вагона, и слушала перестук колёс. Мерный, ритмичный, он обычно убаюкивал её в поездках, но не сегодня. Сегодня каждый стук отдавался в голове глухим эхом, как будто колёса выбивали не ритм дороги, а что-то другое — предупреждение, которое она не могла расшифровать. За окном проплывала кромешная тьма, изредка прорезаемая далёкими огнями ферм, и стёкла чуть подрагивали от вибрации состава. Где-то впереди гудел локомотив, и этот низкий звук проникал сквозь стены, оседая в груди тяжёлой вибрацией.

Внизу спал Макс. Его дыхание было тяжёлым, с редкими всхрапами — он заснул сразу, едва голова коснулась подушки, но даже во сне его пальцы подрагивали, словно всё ещё сжимали рукоять ножа. Над ним, на соседней полке, спала Дженни, свернувшись клубком и прижав руку к груди — там, где под рубашкой висел кулон с буквой «Б». Даже во сне её пальцы сжимали его, как будто она боялась потерять. Артур лежал у окна, на нижней полке, и Лиза знала, что он не спит, хотя он не шевелился и дышал ровно. Она чувствовала его бессонницу так же остро, как свою — по едва заметному напряжению в плечах, по тому, как он слишком медленно моргал, глядя в потолок, по тому, как его пальцы сжимали край одеяла.

Саша и Рейчел разместились в соседнем купе. Рейчел настояла на этом — сказала, что так будет безопаснее: «Двое взрослых прикрывают фланги, дети спят в центре». Лизе это не понравилось. Не то чтобы она совсем не доверяла Рейчел — та была агентом «Круга», говорила правильные вещи, знала детали, которые мог знать только посвящённый. Но что-то в ней было не так. Что-то, что Лиза не могла ухватить словами, но чувствовала кожей — как холодок от приоткрытого окна, который не исчезает, даже когда окно закрыто. Что-то в том, как Рейчел смотрела на кинжал, когда Артур впервые достал его, — взгляд слишком быстрый, слишком цепкий, как у коллекционера, который увидел редкий экземпляр.

Она спустилась с полки, стараясь не шуметь. Босые ноги коснулись холодного пола — линолеум был ледяным, и по пяткам побежали мурашки. Макс пробормотал что-то во сне и перевернулся на другой бок, пружины скрипнули, и он натянул одеяло до подбородка. Артур не пошевелился, но Лиза заметила, как блеснули его глаза в темноте — он смотрел в потолок, и его взгляд был устремлён в одну точку.

— Не спишь? — прошептала она.

— Нет.

— Я тоже.

Она села на край его полки, поджав ноги. Поезд качнуло на стыке рельсов, и Лиза упёрлась рукой в холодную стену, чтобы не упасть. От обивки пахло пылью и старым табаком — запах, который въелся в ткань за много лет, и от него першило в горле.

— Что думаешь о Рейчел? — спросила она.

Артур помолчал. В темноте его лицо казалось вырезанным из старой бумаги — бледным, с резкими тенями, которые падали от света из коридора.

— Не знаю. Она знает своё дело. Говорит как агент.

— Это не ответ.

— А какой ответ ты хочешь услышать?

Лиза посмотрела на него. Света в купе почти не было, только тусклая полоска из коридора под дверью, но она видела его лицо достаточно, чтобы понять: он что-то скрывает. Что-то, что грызёт его изнутри, как червь, который точит дерево.

— Артур.

— М?

— Ты что-то знаешь. Что-то, чего не говоришь мне.

Он не ответил сразу. Поезд снова качнуло, и на полке звякнул пустой стакан, который скатился к стене и замер. Где-то далеко, в другом вагоне, заплакал ребёнок — тонкий, пронзительный звук, быстро стихший, будто его задушили подушкой.

— Такер дал мне список, — сказал Артур. Голос был тихим, почти шёпотом, и он повернул голову к ней, чтобы его слова не разбудили остальных. — Позывные агентов «Круга» на восточном побережье. Чистых агентов. Рейчел там есть.

— И ты ей веришь? Из-за списка?

— Я... — он запнулся, и в этой паузе было слышно, как стучат колёса — глухо, монотонно, как сердцебиение. — Я не знаю.

Лиза почувствовала, как внутри холодеет. Не от его слов — от того, как он их произнёс. Неуверенно. Как человек, который уже принял решение и теперь сомневается, правильным ли оно было. Как тот, кто уже переступил черту и оглядывается назад, но назад дороги нет.

— Ты проверил список у Саши?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Такер сказал — это чистые агенты. Потому что я... — он выдохнул, прикрыл глаза, и на его лице мелькнула тень усталости. — Потому что я подумал: «Он сержант. Он знает лучше». И я положил список в карман и забыл о нём.

— А сегодня?

— Сегодня Рейчел пришла, и я вспомнил. И я подумал: «Она в списке. Значит, можно доверять».

Лиза молчала. В тишине перестук колёс казался громче обычного — или это кровь стучала в ушах. Она смотрела на брата и видела в нём ту же усталость, что и в себе, только он прятал её глубже, под слоем ответственности, который давил на плечи с каждым днём всё сильнее.

— Это глупо, — сказала она наконец. — Ты же сам говорил: «Не доверяйте людям в форме». А теперь доверяешь бумажке.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

— Пока — ничего. — Артур сел на кровати, спустил ноги на пол. — Она агент «Круга». Может, Такер прав. Может, я зря параною. Может...

Дверь купе открылась.

Лиза вздрогнула. Артур замолчал на полуслове. В проёме, на фоне тусклого коридорного света, стояла Рейчел. Она была полностью одета — тёмно-синий костюм, застёгнутый на все пуговицы, волосы всё так же гладко зачёсаны назад, ни одной выбившейся пряди. Как будто она вообще не ложилась, как будто сидела в своём купе и ждала. От неё пахло лавандой и всё тем же металлическим, монетным запахом, который Лиза уже научилась узнавать.

— Не спится? — спросила она. Голос был ровным, деловым, без намёка на сонливость.

— Обсуждаем планы, — сказал Артур. Его голос изменился — стал твёрже, взрослее. Лиза видела, как он расправил плечи, словно надевая маску лидера, которая уже успела прирасти к его коже.

— Похвально. — Рейчел шагнула в купе, закрыла за собой дверь, и щелчок замка прозвучал слишком окончательно. — Но у меня срочное дело. Артур, мне нужен кинжал.

— Зачем?

— Проверка безопасности. — Она говорила быстро, чётко, тоном, не терпящим возражений, и её руки были сложены на груди. — На следующей станции будет досмотр. Полиция ищет контрабанду. Если они найдут кинжал, у нас будут проблемы. Я спрячу его в багажном вагоне до конца проверки.

Лиза нахмурилась.

— Какая полиция? Мы едем через три штата, здесь никого не досматривают.

— У меня свои источники. — Рейчел даже не взглянула на неё. Она смотрела только на Артура, и её глаза были холодными, как монеты. — Я работаю на этом маршруте два года. Я знаю, где и когда будут проверки.

Артур колебался. Лиза видела это — видела, как его пальцы сжались на краю матраса, как желваки заходили под кожей, как он перевёл взгляд с Рейчел на неё и обратно.

— Артур, — тихо сказала она, — подожди.

— У нас нет времени ждать, — перебила Рейчел. — Станция через пятнадцать минут. Дай мне кинжал, и я верну его, как только поезд тронется.

Артур посмотрел на Лизу. Потом на Рейчел. Потом достал из рюкзака кинжал — тот самый, завёрнутый в тряпку, с вытертой рукоятью и тёмным лезвием. В тусклом свете он казался почти чёрным, и металл не блестел, а впитывал свет, как вода.

— На, — сказал он, протягивая его Рейчел. — Но через полчаса я хочу получить его обратно.

— Разумеется. — Рейчел взяла кинжал. Её пальцы на секунду задержались на лезвии — или Лизе показалось? — потом она сунула его во внутренний карман пиджака и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась. В купе снова стало темно.

— Зачем ты это сделал? — прошептала Лиза.

— Потому что она в списке. — Голос Артура звучал глухо, как из-под воды. — Потому что она агент «Круга». Потому что если я не буду доверять союзникам, то кому мне доверять?

— Мне. Максу. Дженни. Саше. — Лиза сжала его плечо, чувствуя, как мышцы под пальцами напряжены. — Нам.

Артур не ответил. Он лёг обратно и уставился в потолок, и его глаза в темноте казались двумя точками света, которые гасли с каждым мгновением. Лиза хотела сказать что-то ещё, но не нашла слов. Она поднялась на свою полку и завернулась в одеяло, хотя ей не было холодно. Тишина в купе стала плотнее, и только стук колёс продолжал свой бесконечный отсчёт.

Рейчел вернулась через полчаса. Артур взял кинжал, проверил — лезвие было на месте, рукоять та же, тряпка та же. Рейчел кивнула и ушла в своё купе, не обернувшись. Артур спрятал кинжал в рюкзак и закрыл глаза.

Но Лиза не спала. Она лежала и слушала перестук колёс, и ей казалось, что ритм изменился — стал тяжелее, глубже, как будто поезд ехал не в Чикаго, а куда-то вниз, под землю, в самое сердце тьмы.

12 октября 1986 года. Поезд «Лейк-Шор-Лимитед». Утро.

Лиза проснулась первой. За окном проплывали серые поля Огайо — плоские, унылые, с редкими островками голых деревьев, которые стояли как часовые, охраняющие пустоту. Солнце только вставало, и его свет был бледным, разбавленным облаками, ложился на подоконник жидкой желтизной, которая не грела.

Она спустилась с полки, потянулась до хруста в позвоночнике. Макс ещё спал, его дыхание было тяжёлым, и он что-то бормотал во сне — обрывки слов, которые Лиза не могла разобрать. Дженни сидела у окна, читая дневник Марты, и её губы беззвучно шевелились, водя пальцем по строчкам. Артур стоял в коридоре с кружкой кофе из вагона-ресторана — пар поднимался над пластиковым стаканчиком, и он смотрел на этот пар так, будто в нём были спрятаны ответы на все вопросы.

Лиза подошла к своему рюкзаку, чтобы достать блокнот. И замерла.

Кинжал лежал на месте, завёрнутый в ту же тряпку. Но что-то было не так. Она развернула ткань.

Лезвие изменилось. Гравировка на нём — та самая, которую Лиза зарисовала в цирке, — стала смазанной. Не стёртой, не поцарапанной — смазанной. Как будто кто-то провёл по ней мокрой кистью, и чернила расплылись, потеряв чёткость. Линии превратились в размытые пятна, и от них исходил слабый, едва уловимый запах. Сладковатый. Как гниль.

— Артур.

Он обернулся, и его лицо потеряло утреннюю сонливость.

— Посмотри.

Он подошёл, взял кинжал. Его пальцы сжали рукоять, и он поднёс лезвие к свету, поворачивая его так и этак. Его лицо изменилось — не испуг, а что-то другое. Холодное понимание, которое приходило слишком поздно, когда всё уже было сделано.

— Что это? — спросила Дженни, откладывая дневник. Её голос был настороженным, и она встала с места.

— Не знаю, — сказал Артур.

— Это не просто смазалось. — Лиза провела пальцем над лезвием, не касаясь его. Воздух над металлом был холоднее, чем в остальном купе. — Это как... рана. Как будто кинжал ранен.

— Или заражён, — тихо сказала Дженни.

Макс проснулся от их голосов и сел на кровати, волосы торчали во все стороны, глаза были мутными со сна.

— Что случилось?

— Рейчел, — сказал Артур. Это прозвучало не как имя, а как ругательство.

Он развернулся и вышел в коридор. Лиза последовала за ним. Они дошли до купе Саши и Рейчел. Саша сидела у окна и чистила пистолет — затвор был разобран, и на столике лежала промасленная тряпка, которая пахла смазкой и металлом. Рейчел не было.

— Где она? — спросил Артур.

— Ушла в вагон-ресторан. — Саша подняла голову, и её руки замерли над деталями. — А что?

Артур положил кинжал на столик. Саша посмотрела на лезвие, и её пальцы замерли на затворе. В купе на секунду повисла такая тишина, что стал слышен стук колёс — глухой, ровный, как отсчёт времени, которого у них почти не осталось.

— Кто его трогал?

— Рейчел, — сказала Лиза. — Ночью. Артур дал ей кинжал для проверки.

— Для какой проверки?

— Она сказала, будет полицейский досмотр. Что кинжал нужно спрятать.

Саша медленно отложила пистолет. Металл стукнул о столик, и звук был глухим, как захлопнувшаяся дверь.

— На этом маршруте нет полицейских досмотров. Я работаю на этой линии три года. Ни одной проверки за всё время.

В купе повисла тишина. Стук колёс казался оглушительным, и Лиза чувствовала, как он отдаётся в висках, в зубах, в каждом позвонке.

— Она в списке, — сказал Артур. Голос у него был мёртвым. — Такер дал мне список чистых агентов. Рейчел там была.

Саша закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — её лицо утратило обычную невозмутимость, и Лиза увидела под маской охотницы что-то другое. Усталость. Или гнев, который она сдерживала годами. Когда она открыла глаза, они были холодными, как лёд.

— Такер не знает всех, — сказала она. — Списки устаревают. Агенты перекупаются. Или погибают, а их имена используют другие. Ты должен был показать список мне.

— Я знаю, — сказал Артур.

— И ты не показал.

— Я знаю.

Саша встала, сунула пистолет в кобуру одним резким движением, и металл звякнул о пряжку ремня.

— Я найду её. А вы сидите здесь и не трогайте кинжал. Если то, что я думаю, — правда, он теперь опасен.

Она вышла. Лиза смотрела на кинжал, на смазанную гравировку, на слабый парок, поднимающийся от лезвия. И чувствовала, как внутри разрастается холодная, тяжёлая уверенность: что бы Рейчел ни сделала с кинжалом, это только начало. Она коснулась лезвия — и отдернула палец. Металл был тёплым, почти горячим.

В углу купе, у самой двери, она заметила тень.

Тени в поезде были обычным делом — от чемоданов, от полок, от пассажиров. Но эта тень не принадлежала ни одному предмету. Она колыхалась, перетекала, и в её глубине что-то мерцало — как глаз, который смотрел на них из темноты. От неё тянуло тем самым сладковатым запахом.

— Артур.

— Я вижу.

Тень дёрнулась и исчезла, будто её и не было. Только запах остался — он впитался в обивку кресел, в занавески, в воздух. Лиза поднесла руку к тому месту, где она только что была, и отдёрнула пальцы — воздух там был ледяным.

Поезд уносил их в Чикаго. И что-то ехало вместе с ними.

12 октября 1986 года. Чикаго. Вокзал Юнион-стейшн. Утро.

Чикаго встретил их ветром.

Артур сошёл с поезда последним, задержавшись в тамбуре на лишнюю минуту. Ему нужно было собраться с мыслями, но мысли разбегались, как тараканы от света, ускользая в тёмные углы сознания, куда он боялся заглядывать. Кинжал лежал во внутреннем кармане куртки, и он чувствовал его каждой клеткой кожи — не вес, не температуру, а что-то третье. Присутствие. Как будто металл больше не был просто металлом. Как будто он дышал.

Платформа была забита пассажирами. Люди толкались, тащили чемоданы, обнимали встречающих. Носильщики катили тележки, заваленные багажом, и колёса гремели по бетону. Где-то играла губная гармошка — уличный музыкант сидел на перевёрнутом ящике у колонны и выводил блюз, который звучал как саундтрек к похоронам. Пахло машинным маслом, кофе и холодом — тем особенным холодом больших городов, который пробирается под одежду и остаётся там на весь день. Где-то далеко гудел поезд, и гул этот отдавался в бетонных стенах вокзала низкой дрожью, проникая в грудную клетку.

Лиза остановилась рядом с Артуром, кутаясь в шарф. Макс и Дженни стояли чуть поодаль, осматриваясь. Саша вышла из вагона последней, её лицо было каменным, как у статуи, которую забыли в парке. Она провела всё утро в поисках Рейчел, но та исчезла. Растворилась, как капля чернил в воде. Ни в вагоне-ресторане, ни в багажном, ни в других купе её не было. Соседние пассажиры не помнили женщину в синем костюме. Проводник клялся, что не видел её с вечера.

— Она сошла ночью, — сказала Саша, подходя к Артуру. — На какой-то станции. Я не заметила.

— Ты не могла заметить, — ответил Артур. — Это я виноват.

— Ты. — Саша не стала смягчать. — Но сейчас это не важно. Важно то, что она сделала с кинжалом.

— Я не знаю, что она сделала.

— Вот именно. — Саша посмотрела ему в глаза, и её взгляд был тяжёлым, как мокрый песок. — И пока ты не выяснишь, кинжал лучше не использовать.

Артур сжал лямку рюкзака. Каждое слово било в одну точку — в ту самую, где уже поселилось грызущее чувство вины. Он отдал кинжал. Он поверил списку. Он впустил врага. И теперь расплачиваться за это будут все.

— Артур!

Голос раздался откуда-то из толпы. Артур обернулся и увидел Клэр.

Она стояла у газетного киоска, прижимая к груди потрёпанную сумку, и выглядела хуже, чем в прошлый раз. За месяц, прошедший с их телефонного разговора, она похудела ещё сильнее. Скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени, а волосы, которые раньше были собраны в аккуратный хвост, теперь висели тусклыми прядями, обрамляя бледное лицо. Но когда она увидела их, в её глазах мелькнуло что-то живое, как искра в потухающем костре.

— Вы добрались, — сказала она, подходя ближе. Голос у неё был хриплым, как будто она не разговаривала несколько дней.

— Добрались, — подтвердил Артур. — Клэр, это Саша. Саша, это Клэр.

Саша кивнула, коротко и сухо. Клэр ответила таким же кивком, и в этом обмене жестами было что-то от старого, молчаливого понимания.

— Где Эмма? — спросила она.

— В Брукфилде. Проверяет особняк и родителей.

— Понятно. — Клэр перевела дыхание, и оно было прерывистым, как у человека, который бежал долго и не может остановиться. — Я нашла кое-что новое. Но не здесь. Поехали ко мне.

12 октября 1986 года. Чикаго. Квартира Клэр. День.

Квартира Клэр была маленькой, однокомнатной, на четвёртом этаже старого кирпичного дома без лифта. Лестница пахла сырой штукатуркой и кошачьей мочой — этот запах въелся в стены так глубоко, что никакое проветривание не помогало. Внутри пахло дешёвым кофе, пылью и старыми газетами, которые стопками громоздились в углах, достигая высоты колен. На стенах висели вырезки из «Чикаго Трибьюн» — заметки о пропавших людях, о странных происшествиях в театральном районе, о несчастных случаях на сцене. Клэр собирала их годами, вырезая ножницами и приклеивая к стенам клеем, который уже пожелтел от времени.

Она усадила гостей за стол, налила кофе из старой перколяторной кофеварки, которая шипела и плевалась паром, оставляя на столешнице мокрые пятна. Кофе был горьким и обжигающе-горячим. Клэр разложила перед ними папку с документами — потрёпанную, с выцветшими уголками, перетянутую резинкой.

— Театр «Палас», — начала она, — был построен в 1910 году. Архитектор — Генри Фэрфакс. Это имя вам что-нибудь говорит?

Дженни, сидевшая у окна, напряглась. Её пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки, и на фарфоре остались влажные следы.

— Фэрфакс — это фамилия моей двоюродной бабки. Она вышла замуж за какого-то богача из Чикаго.

— Именно. — Клэр достала из папки старую фотографию. На ней был изображён величественный театр с колоннами и неоновой вывеской, которая когда-то горела ярко, а теперь казалась погасшей. — Театр «Палас» принадлежит семье Брукс-Фэрфакс уже три поколения. Сейчас им управляет Сесилия Фэрфакс, урождённая Брукс. Ваша, Дженни, родственница.

Дженни взяла фотографию. Её пальцы чуть дрожали, но лицо оставалось спокойным — слишком спокойным, как у человека, который держит себя в руках из последних сил.

— Она сестра моей бабушки?

— Двоюродная сестра. Ваша бабушка вышла замуж за бедняка и осталась в Брукфилде. Сесилия вышла за богача и переехала в Чикаго. С тех пор они не общались. — Клэр помолчала, отпила кофе, обожглась и тихо выругалась сквозь зубы. — Но это не просто семейная драма. Фэрфаксы — не просто владельцы театра. Они его... кормят.

— Что значит «кормят»? — спросил Макс.

— Раз в год они устраивают закрытый показ. Приглашают элиту Чикаго — банкиров, политиков, промышленников. И после этого показа некоторые гости... исчезают. Или возвращаются пустыми. Как Джулиан Фэрфакс.

— Муж Сесилии? — спросила Лиза.

— Да. Раньше он был нормальным человеком. Весёлым, говорят, даже обаятельным. А потом что-то случилось. Он перестал говорить. Перестал реагировать. Теперь он просто сидит в своём кресле и смотрит в стену. Как кукла.

Дженни отложила фотографию. Её рука сжалась в кулак, и она посмотрела в окно, на серое небо Чикаго, которое давило на город, как крышка гроба.

— Это Маэстро.

— Да. — Клэр кивнула. — Я думаю, они заключили с ним сделку. Они дают ему зрителей, а он даёт им богатство и влияние. Но цена — их души. Джулиан заплатил первым. Теперь платят дети.

— Кристиан, — прошептал Артур. — И Изабель.

— Кристиан уже почти мёртв. — Клэр перевернула очередную вырезку, и бумага хрустнула, как сухой лист. — Я слышала, он добровольно хочет отдать себя Маэстро. Хочет стать экспонатом в его галерее. А Изабель... она младшая. Тихая. Говорят, она ненавидит семью, но боится матери.

Дженни встала и подошла к окну. Серый свет падал на её лицо, делая его старше, жёстче, вырезая тени под глазами.

— Они моя кровь, — сказала она. — И они служат монстру.

— Они не твоя семья, — тихо сказала Лиза. — Семья — это те, кто выбирает тебя. Не кровь.

— Кровь — это не просто слова, Лиза. Ты знаешь. — Дженни повернулась к ней. — Моя кровь может запечатывать Пожирателей. Их кровь может их кормить. Мы связаны.

— Значит, ты можешь разорвать эту связь, — сказал Артур. — Мы можем.

Дженни посмотрела на него, и он увидел в её глазах что-то, чего не видел раньше. Не страх. Не гнев. Решимость. Холодную, как сталь, решимость, которая не оставляет места сомнениям.

— Да, — сказала она. — Можем.

Клэр разлила остатки кофе по кружкам.

— Я не знаю, как вы планируете это сделать. Но я знаю, что у вас мало времени. Следующий закрытый показ — через несколько дней. Семнадцатого октября. Если вы хотите остановить Маэстро, вы должны успеть до него.

— Мы успеем, — сказала Саша. Она всё это время молчала, стоя в углу, прислонившись к стене, и её руки были скрещены на груди. — Но сначала нам нужно разобраться с кинжалом.

Артур достал кинжал из кармана и положил на стол. В тусклом свете квартиры лезвие выглядело больным. Гравировка расплылась ещё сильнее, чем утром, и от металла исходил слабый, но отчётливый запах — сладковатый, как гниющие цветы, смешанный с запахом старого железа.

— Что она с ним сделала? — спросила Лиза.

— Не знаю, — сказала Саша. — Но она взяла кровь Артура. Когда он передавал кинжал, она коснулась лезвия — я видела это. И теперь кинжал связан с ним. Или с чем-то ещё.

— С чем?

— Может, с Маэстро. Может, с Кейном. Может, с кем-то, о ком мы даже не знаем. — Саша взяла кинжал, поднесла к свету, и её пальцы сжали рукоять. — Он всё ещё работает. Но каждое использование будет стоить дороже. И я не знаю, выдержит ли он ещё одну печать.

— У нас нет выбора, — сказал Артур. — Если мы не используем кинжал, мы не остановим Маэстро.

— А если кинжал треснет, мы выпустим всё, что в нём заперто. — Саша вернула кинжал на стол. — Думай, Волкер. Это твой артефакт. Твоя ответственность.

Артур посмотрел на лезвие. Оно лежало на столе, тусклое и больное, и от него поднимался тонкий парок, который таял в воздухе. Он вспомнил кузнеца из видения. Вспомнил его слова: «Ты не кузнец. Ты — заготовка». Может, кузнец был прав. Может, он действительно не умеет ковать. Но он умеет сражаться. И он будет сражаться — даже если его оружие заражено.

— Я разберусь, — сказал он. — Но сначала — Фэрфаксы.

Дженни взяла фотографию театра, которую Клэр оставила на столе. Долго смотрела на неё, водя пальцем по контуру здания, по колоннам, по тёмным окнам.

— Тогда идём, — сказала она. — Моя семья ждёт.

Она повернулась к двери, и в её движении была та же решимость, что и на фабрике, когда она стояла в круге истекая кровью. Только теперь она шла не к Пустоте — к своей собственной крови. И это было страшнее.