ГЛАВА 21.

25 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. День.

Артур стоял перед открытым шкафом и смотрел на свои вещи. Футболки, джинсы, свитера — всё это вдруг показалось чужим. Будто он собирал рюкзак не себе, а какому-то другому парню, которого даже не знал толком. Серый свет из окна падал на пол бледными прямоугольниками, и в этом свете пылинки кружились медленно, как в замедленной съёмке.

За окном моросил дождь. Тот же, что вчера, и позавчера. Он не прекращался уже несколько дней, и казалось, весь Брукфилд промок насквозь, до самых костей домов. Вода стекала по стёклам, размывая контуры деревьев и крыш в одно серое пятно, и мир за окном казался не настоящим — декорацией, которую забыли убрать после спектакля.

Артур взял с полки старую футболку — серую, с выцветшим логотипом группы, которую он слушал года два назад. Свернул, бросил в рюкзак. Рядом — носки, трусы, запасная футболка. Всё как обычно. Всё как перед любой поездкой. Только поездка эта была не обычная.

Он покосился на кровать. Там, на рюкзаке, лежал свёрток — старый свитер, в который он замотал три осколка кинжала. Два — холодные. Один — тёплый. Тот, где спал Маэстро. Артур не знал, можно ли такое вообще возить с собой. Не знал, насколько это опасно. Знал только одно — оставить их здесь он не может. Не в этом доме. Не рядом с семьёй.

В дверь постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Лиза. Правая рука всё ещё на перевязи, но левой она сжимала блокнот — потрёпанный, исписанный и изрисованный за год войны, с обтрёпанными уголками и следами от карандаша на обложке. Она выглядела бледной, но в глазах горел тот же огонь, что и всегда.

— Собираешься? — спросила она.

— Да.

— Помочь?

— Сам справлюсь.

Она вошла, опустилась на край кровати. Матрас прогнулся под её весом, и пружины скрипнули. Посмотрела на рюкзак, на свёрток со свитером, на распахнутый шкаф.

— Тёплые вещи взял? В Лондоне холодно.

— Эмма говорила.

— Тогда возьми свитер. Тот, что мама связала.

Артур взглянул на неё. Бледная, осунувшаяся — но в глазах всё тот же огонь, что и раньше. Несмотря на боль. Несмотря на сломанную руку. Несмотря на всё, что они пережили.

— Ты не летишь, — сказал он.

— Лечу.

— Лиза, у тебя рука...

— Я лечу. — Голос окреп, стал жёстче. — Я не останусь здесь. Не после Чикаго. Не после того, как научилась рисовать линию левой рукой.

— Ты умеешь рисовать левой?

— Учусь. Криво, но получается. Хватит и этого.

Артур хотел поспорить, но передумал. Спорить с ней бесполезно — он это знал. Лиза всегда делала то, что решила. Даже если это было опасно. Даже если могло её убить. Она была такой же упрямой, как их мать, и так же не умела отступать.

— Тогда собирайся, — сказал он. — Вылетаем через два дня.

— Я уже собралась.

Она кивнула в сторону коридора, где стоял её рюкзак. Маленький, синий, с выцветшей нашивкой-единорогом, у которого оторвался рог, и вместо него кто-то пришил кусочек красной ткани. Она таскала его ещё с пятого класса.

— Тот же рюкзак? — спросил Артур.

— Тот же. — Она усмехнулась, дёрнув уголком рта. — Талисман.

— Веришь в талисманы?

— Верю, что если возьму его — вернусь. Глупо, да?

— Нет, — сказал Артур. — Не глупо.

Они замолчали. За окном шумел дождь, и капли барабанили по стеклу, создавая ритм, который Артур знал с детства. Где-то внизу гремела кастрюлями София, и запах супа поднимался по лестнице, смешиваясь с запахом старого дерева.

— Артур, — позвала Лиза.

— М?

— Помнишь, как мы в первый раз заходили в особняк?

— Помню.

— Я тогда дрожала. Как осиновый лист. Но пошла. Потому что ты сказал: «Мы вместе».

— И что?

— И сейчас пойду. Потому что ты снова это скажешь.

Артур смотрел на неё. На бледное лицо, на перевязанную руку, на блокнот, который она прижимала к себе, как щит. В её глазах была та же решимость, что и год назад, когда они стояли перед воротами «Генезиса».

— Мы вместе, — сказал он.

— Значит, лечу.

Она встала, шагнула к нему, обхватила левой рукой — неловко, будто впервые в жизни кого-то обнимала. Он притянул её к себе. Волосы пахли шампунем и больницей — этим стерильным, холодным запахом, который не отмыть никаким шампунем, как не отмыть память о том, что случилось в Чикаго.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что не оставил.

— Я тебя никогда не оставлю.

Она отстранилась, тыльной стороной ладони смахнула что-то с глаз. Будто попыталась скрыть влагу, выступившую на ресницах.

— Ладно. — Голос дрогнул, потом выровнялся. — Мне нужно рисовать. Круги. Много кругов.

Она вышла. Артур остался один. Закрыл шкаф, застегнул молнию на рюкзаке, опустил его на пол. Потом подошёл к окну.

Внизу, на улице, стоял Макс. Курил — хотя не курил уже несколько дней — и смотрел в небо, на тяжёлые тучи, которые ползли над городом. Дым поднимался вверх и растворялся в дождевой мороси, смешиваясь с серым небом.

Артур спустился, вышел на крыльцо. Ступеньки были мокрыми, и подошвы скользили.

— Куришь? — спросил он.

— Нет. — Макс затушил сигарету о перила, оставляя на мокром металле чёрный след. — Просто держу.

— Врёшь.

— Все врут.

Постояли молча. Дождь сыпал мелко, капли садились на лица, холодные, колкие, как иголки. Где-то вдалеке проехала машина, разбрызгивая лужи, и звук её двигателя быстро затих.

— Готов? — спросил Артур.

— Нет, — ответил Макс. — Но лечу.

— Почему?

— Потому что если останусь — свихнусь. Здесь, в этом городе, я вижу тени. Мне кажется, за мной следят. Что кто-то стоит за углом и ждёт.

— Кейн?

— Не знаю. Может, я сам себе мерещусь.

Артур положил руку ему на плечо. Под пальцами он чувствовал напряжение — плечи Макса были каменными, как у человека, который не расслаблялся уже несколько дней.

— Справимся.

— Знаю.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что мы всегда справлялись. Даже когда не должны были.

Они вернулись в дом. София накрыла стол — ужин, который никто не хотел есть. Тарелки с дымящимся супом стояли перед ними, и запах поднимался вверх, смешиваясь с запахом хлеба. Но сели, взяли вилки, сделали вид, что едят.

Марк молчал. Смотрел на сына, и в глазах у него было что-то — не страх, не гнев. Принятие. То самое, которое приходит, когда понимаешь, что не можешь удержать ребёнка, но можешь отпустить его с благословением.

— Я тобой горжусь, — сказал он.

Артур поднял голову.

— За что?

— За то, что не сдаёшься. Даже когда страшно.

— Мне не страшно.

— Врёшь.

— Все врут, пап.

Марк усмехнулся — впервые за несколько дней. Усмешка была кривой, но настоящей.

— Это правда.

Доели — или сделали вид, что доели. София убрала тарелки. Потом села рядом с Артуром, взяла его за руку — крепко, будто боялась отпустить. Её пальцы были тёплыми, шершавыми, с обкусанными ногтями.

— Позвонишь, когда прилетите?

— Обязательно.

— Каждый день?

— Постараюсь.

— Не старайся. Делай.

Он кивнул.

Вечером, перед сном, Артур спустился в подвал. Там горел свет — Клэр оставила лампу, когда уезжала, и она горела уже несколько дней, отбрасывая на стены жёлтые тени. На столе — карты, рисунки, письма. На стене — план Лондона, который Лиза нарисовала накануне, неровными линиями, левой рукой. Буквы были кривыми, с наклоном влево, но он читался.

Он сел за стол, достал блокнот. Начал писать.

«Список того, что нужно сделать перед Лондоном:

Проверить осколки кинжала.

Связаться с Сашей — она обещала достать билеты.

Позвонить Элиасу — предупредить о приезде.

Попрощаться с Джеком.

Не забыть мел — Лиза сказала, что без него не полетит».

Он отложил ручку. Список вышел коротким. Слишком коротким. Внутри что-то скреблось — будто он упустил что-то важное. Он взял ручку снова и дописал внизу:

«6. Не умереть».

Это был самый важный пункт. И самый трудный.

Он закрыл блокнот, поднялся наверх. В коридоре стояла темнота. Только луна светила в окно, бросая на пол длинные косые тени, похожие на пальцы, которые тянулись к нему.

Артур заглянул в комнату Лизы. Она спала, свернувшись калачиком, прижимая к груди блокнот. Лицо спокойное, почти детское — если не смотреть на бинты на правой руке, на гипс, который белел в темноте. Он поправил одеяло, постоял секунду, прислушиваясь к её дыханию — ровному, глубокому, как у человека, который наконец позволил себе отдохнуть.

В комнате Макса горел свет. Дверь приоткрыта. Артур заглянул внутрь. Макс сидел на кровати, сжимая в руке нож. Не точил — просто сжимал, костяшки побелели, пальцы вцепились в рукоять так, что на коже выступили вены.

— Не спишь? — спросил Артур.

— Сплю.

— С ножом?

— С ножом спокойнее.

Артур сел рядом, кровать прогнулась под двойным весом. Пружины скрипнули, и Макс чуть повернул голову, но не отвёл взгляда от стены.

— Боишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Все врут, — повторил Макс, не оборачиваясь.

Помолчали. Тишина в комнате была плотной, только часы на стене тикали да дождь за окном стучал по стеклу.

— Завтра пойдём к Джеку, — сказал Артур. — Попрощаться.

— Он поймёт?

— Не знаю. Но должны.

Макс кивнул, коротко, дёрнув подбородком.

— Тогда иди спать. Завтра рано вставать.

— А ты?

— Посижу. Не спится.

Артур хлопнул его по плечу и вышел. В коридоре стояла тишина, только часы на стене тикали — мерно, монотонно, будто сердце спящего города за окном. Он поднялся к себе, лёг, закрыл глаза.

Под веками плясали тени. Где-то на холме, в особняке «Генезис», горел серый свет. Кто-то с красным глазом смотрел на город.

«Мы вернёмся», — подумал Артур. — «Обещаю».

Уснул он через час. И ему приснился Лондон. Серый, туманный, с высокими домами и узкими улицами, где фонари горели тусклым жёлтым светом. И человек в костюме, который улыбался и говорил: «Добро пожаловать домой, Артур». Лицо его было размытым, но голос — голос он узнал. Это был голос отца.

Он проснулся в холодном поту, простыня прилипла к спине. Часы показывали три ночи. Рядом никого. Только тишина и дождь за окном, мелкий, безразличный. Больше он не ложился.

26 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». Утро.

К особняку они пришли в десять утра.

Дождь перестал, но небо осталось серым и тяжёлым, будто придавленным сверху. Ветки деревьев качались на ветру, роняя последние капли, и листья, мокрые и тяжёлые, шуршали под ногами. Калитка скрипнула жалобно, протяжно, когда Артур толкнул её плечом, и звук разнёсся по пустому двору.

Дверь особняка стояла приоткрытой — как будто их там ждали.

— Он знает, что мы здесь, — сказал Макс.

— Он всегда знает.

Вошли. Внутри пахло сыростью, пылью и тем сладковатым, тягучим запахом, который уже стал привычным, почти родным. Артур включил фонарик. Луч выхватил из темноты лестницу, двери, старые фотографии на стенах — застывшие чужие лица за пыльным стеклом. Лестница скрипнула под ногами.

Джек сидел в подвале.

Не двигался — просто сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Лицо серое, глаза пустые, как окна заброшенного дома. Только красная нитка на запястье пульсировала в такт сердцу — единственное живое движение в этом теле.

— Джек, — позвал Артур.

Тишина.

— Джек, это мы.

Медленно, очень медленно Джек повернул голову. Разноцветные глаза — один зелёный, другой голубой — смотрели прямо на них. Но не видели. Сквозь них. Как сквозь стекло.

— Мы улетаем в Лондон, — сказал Макс. — Через два дня.

Джек моргнул. В глазах мелькнуло что-то — может, искра. Может, просто отражение фонарика.

— Кейн? — прошептал он. Голос чужой, хриплый, будто он не говорил несколько недель и горло отвыкло от звука.

— Да, — сказал Артур. — Мы остановим его.

Джек снова замолк. Потом губы шевельнулись.

— Кровь... — прошептал он. — Кровь...

— Что? — спросил Макс, подавшись вперёд.

Но Джек уже отвернулся к стене. Пальцы задвигались по бетонному полу, царапая невидимые узоры — раз за разом, по одному и тому же контуру. Линии были едва заметны, но Артур узнал их. Круги. Подковы. Защита.

Артур подошёл, опустился на корточки рядом.

— Джек, — сказал он. — Мы вернёмся. Обещаю.

Никакого ответа.

Артур достал из кармана красную нитку — ту самую, которую они носили с самого начала, ту, что связала их всех в сеть. Размотал, протянул Джеку. Нитка дрожала на его ладони.

— Это тебе. Чтобы помнил.

Джек посмотрел на нитку долгим, мутным взглядом. Потом медленно, неуклюже взял её. Пальцы не слушались, нитка выскользнула, упала на пол. Он поднял её снова — и на этот раз прижал к груди, крепко, как что-то живое.

— Спасибо, — прошептал он.

Первое слово за несколько недель.

Артур сжал его плечо — костлявое, худое, почти прозрачное под рукой, будто там, под кожей, и не осталось ничего, кроме кости. Кожа была холодной, как у человека, который давно потерял тепло.

— Держись, — сказал он. — Мы скоро.

Они вышли из подвала. На крыльце Макс остановился, упёрся рукой в перила. Дерево было мокрым, и от него пахло гнилью.

— Он не помнит нас, — сказал он.

— Помнит. Где-то глубоко.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он взял нитку.

Макс хотел возразить — рот уже открылся для слов, — но передумал. Промолчал. Они пошли прочь, по мокрой дорожке, мимо облетевших кустов. У калитки Артур обернулся.

В окне второго этажа горел серый свет. Кто-то с красным глазом смотрел им вслед.

«Держись», — подумал Артур. — «Мы вернёмся».

Они вышли на улицу. Дождь снова начинался — сперва редкими каплями, потом гуще, затягивая город мокрой пеленой.

26 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Ночь.

Лиза проснулась от того, что гипс на правой руке стал горячим.

Сначала подумала — показалось. Приснилось. После больницы она часто просыпалась по ночам, и каждый раз ей казалось, что кто-то стоит в углу и смотрит. Но это был просто страх. Просто память — балка падает на руку, Маэстро смотрит чёрными глазами, Артур кричит её имя где-то далеко, в дыму.

Но гипс — гипс был горячим. На самом деле.

Она села на кровати. Левая рука дрожала, когда она оперлась на неё, чтобы не упасть. Правая — закованная в белую твёрдую скорлупу — пульсировала тупой, тянущей болью. Не острой. Глухой. Как будто внутри кости кто-то ворочался, медленно переворачивался с боку на бок.

За окном стояла темнота. Луна спряталась за тучами, и комната тонула в сером, предрассветном полумраке. Часы на тумбочке показывали половину четвёртого. Тиканье было громким, как метроном.

Лиза сжала левую руку в кулак, пытаясь унять дрожь. Не помогло.

Гипс нагревался. Сначала едва заметно — как будто она прижалась к тёплой батарее. Потом сильнее. Потом так, что кожа под ним зачесалась и запекла, заныла мелкими иголками.

— Что за... — прошептала она.

Спустила ноги из-под одеяла, встала. Пол был холодным, и босые ступни сразу онемели, но она не заметила. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу.

За окном — её отражение. Бледное, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами. Правая рука в гипсе, левая прижата к груди. Она выглядела как пациент, который только что выписался и ещё не понял, что болен.

Гипс обжёг её — резко, как удар током.

Лиза отшатнулась от окна, упала на колени. Боль шла не снаружи — изнутри, из кости, из того места, где пластины держали сломанные осколки. Казалось, кто-то сжимает руку в тисках. Давит. Ломает снова.

— Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста...

Зажмурилась. В темноте под веками — не чернота. Что-то другое. Серое, маслянистое, пульсирующее. И в этом сером — глаз.

Огромный. Исполинский. Он смотрел на неё, не мигая. В зрачке — бездонной, чёрной, как угольный подвал, — отражалось что-то. Люди. Дома. Города. Целые миры, которые он видел и помнил.

Спящий.

Лиза не знала, откуда взялось это имя. Оно просто всплыло в голове — так всплывают обрывки снов после пробуждения. Спящий. Тот, кто спит под Лондоном. Тот, чьи сны становятся реальностью. Тот, кто видит всё и всех.

Она попыталась открыть глаза — и не смогла. Веки не слушались. Тело застыло. Она стояла на коленях посреди комнаты, и правая рука, закованная в гипс, горела, как в огне.

— Лиза!

Голос — далёкий, приглушённый. Чей-то. Артура? Мамы? Она не разобрала.

— Лиза, открой глаза!

Попыталась. Не получилось. Глаз во тьме смотрел на неё, и в зрачке она увидела лицо. Не своё. Чужое. Без черт, без глаз, без рта. Пустое. Как у тех, кого забирает Спящий.

«Ты следующая», — прошептал воздух. Не голос — вибрация, прошедшая сквозь кости. — «Ты, твой брат, твои друзья. Все, кто носит красные нити».

Гипс на руке треснул.

Не громко. Тихо, как лёд под ногами весной. Но Лиза услышала этот треск всем телом. Кожа под гипсом горела, и она знала: если посмотрит на руку — увидит не просто ожог. Увидит рисунок. Сеть красных линий, пульсирующих в такт сердцу.

— Лиза!

Дверь распахнулась. Кто-то вбежал — тяжёлые шаги, испуганное дыхание сбивается на бегу. Артур. Он упал рядом на колени, схватил её за плечи. Его руки были холодными, и он тряс её, пытаясь вернуть в реальность.

— Лиза, ты меня слышишь?

Она не могла ответить. Глаз во тьме всё ещё смотрел. И вдруг — новый звук.

Стук.

Не сердцебиение. Не тиканье часов. Удары. Металла о камень. Молота о наковальню.

Она узнала этот звук сразу, всем нутром. Кузница. Там, где ковали кинжал. Там, где стоял человек с усталыми глазами — Томас Кроули, кузнец, который стал монстром. Удары шли ровно, спокойно. Они не заглушали ужас, не прогоняли глаз Спящего. Но они давали что-то другое. Ритм. Якорь. Напоминание — есть вещи сильнее страха.

«Держись», — прозвучало в голове. Не её мысль. Чужая. Но знакомая.

Джек.

Она не слышала его голос — она его чувствовала. Как чувствовала удары молота, как чувствовала жар кузницы, как чувствовала, что эти удары выковывают защиту специально для неё.

Глаз Спящего дёрнулся. Моргнул впервые. И в этом моргании Лиза увидела не злобу — удивление. Он не ожидал вмешательства. Не ожидал, что пустая оболочка — Джек, забывший себя, — закроет собой кого-то другого.

Стук молота стал громче. Глаз начал закрываться — медленно, неохотно, как веко тяжелобольного.

«Ты не заберёшь её», — прошептал голос. Негромко, но твёрдо, как гвоздь, забитый по шляпку. — «Не сегодня».

Глаз исчез. Тьма под веками стала обычной — чернотой, а не бездной.

Лиза открыла глаза.

Перед ней стоял Артур. Бледный, с торчащими во все стороны волосами, в одной футболке. Он держал её за плечи, и руки у него дрожали — она это чувствовала через ткань.

— Ты в порядке? — Голос сорвался на последнем слове.

— Не знаю, — ответила она. — Кажется, да.

Она посмотрела на правую руку. Гипс был целым. Ни трещин, ни следов ожога. Только белая, гладкая поверхность.

— Он был здесь, — сказала Лиза. — Спящий. Он смотрел на меня.

— Кто?

— Спящий. Тот, кто под Лондоном. Он... он выбирает. Тех, кто носит красные нити.

Артур опустился рядом, на колени. Посмотрел на свою руку — на красную нитку, пульсирующую в такт сердцу.

— Что ему нужно?

— Не знаю. Но он знает нас. Всех.

В дверях стояла София. В старом халате, с распущенными волосами, лицо белое как мел, и она прижимала к груди полотенце, которое держала в руках, сама не зная зачем.

— Лиза? — позвала она. — Я слышала крик.

— Всё нормально, мам. — Лиза попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой. — Приснилось.

София смотрела на неё долго. Не поверила. Но спорить не стала.

— Ложись спать, — сказала она. — Завтра трудный день.

Она ушла. Лиза осталась с Артуром.

— Джек помог мне, — сказала она. — Он... он отвлёк его. Стуком молота.

— Как?

— Не знаю. Но я слышала. Удары. Металл о камень. Будто он ковал что-то. Защиту.

Артур посмотрел в окно. Там, на холме, чернел силуэт особняка «Генезис».

— Он всё ещё там, — сказал он. — Внутри. И он помнит.

— Помнит нас?

— Помнит, что должен защищать.

Они замолчали. За окном начинало светать. Дождь перестал, и из-за туч проглянула бледная, усталая луна.

— Ложись спать, — сказал Артур. — Завтра нам в Лондон.

— Я не усну.

— Попробуй.

Он помог ей подняться, уложил на кровать. Поправил одеяло, и она почувствовала, как его пальцы касаются её плеча — осторожно, будто она могла разбиться. Лиза сжала левую руку в кулак.

— Артур.

— М?

— Ты слышал стук?

— Какой?

— Молота. Когда я кричала.

Он покачал головой.

— Я слышал только твой крик.

— Значит, он был только для меня.

— Кто?

— Джек.

Артур кивнул, хотя не понял ни слова. Постоял секунду, потом вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Лиза осталась одна. Смотрела в потолок, на жёлтое пятно от старой протечки, и слушала тишину. В этой тишине — далёкой, едва слышной — всё ещё звучали удары. Металл о камень.

«Спасибо, Джек», — прошептала она.

Удары не прекратились. Но стали тише, спокойнее. Как колыбельная.

Она закрыла глаза. И впервые за много ночей уснула без страха.

27 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Утро.

Она проснулась от того, что в комнату заглянуло солнце.

Неяркое, осеннее, но живое. Пробивалось сквозь щель между шторами и ложилось на пол узкой золотой полосой, в которой кружились пылинки.

Лиза села на кровати. Правая рука болела — привычно, тупо. Но гипс был холодным. Никакого жжения, никаких снов о глазе.

Она пошевелила пальцами левой руки. Дрожь прошла. Или она просто привыкла к ней — научилась не замечать.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Макс. Бледный, с тенями под глазами, но держался прямо. В руке сжимал нож — не угрожающе, а как талисман, как ребёнок сжимает игрушку, ища в ней опору.

— Ты спала? — спросил он.

— Да. Впервые за долгое время.

— Артур рассказал. Про Спящего.

— Он тебе поверил?

— Он поверил тебе.

Лиза кивнула. Это было важно — она почувствовала, как что-то в груди отпустило.

— Мы летим завтра, — сказал Макс. — Готова?

— Нет. — Она сжала левую руку в кулак. — Но лечу.

— Знаю. Поэтому и спросил.

Он вышел. Лиза осталась одна. Взяла с тумбочки блокнот, открыла на чистой странице. Левая рука — всё ещё дрожащая — вывела круг. Кривой, неровный, с рывками. Но замкнутый.

«Работает, — подумала она. — Моя защита работает».

Закрыла блокнот, сунула в рюкзак.

За окном вставало солнце. Где-то на холме особняк «Генезис» стоял чёрный и молчаливый. В его окнах никто не горел. Но Лиза знала: Джек там. Он смотрит. Он ждёт. И он защищает.

Удары молота стихли. Но эхо осталось — где-то глубоко внутри, под ребрами.

Она прижала левую руку к груди и прошептала:

— Мы вернёмся. Я обещаю.

В коридоре зазвонил телефон. София сняла трубку. Голос её звучал взволнованно.

— Лиза! — крикнула она. — Это больница. Тебя хотят осмотреть перед отлётом.

Лиза встала, натянула джинсы, футболку. В зеркале — бледное лицо, растрёпанные волосы, круги под глазами. Но глаза — живые. Не пустые.

Она улыбнулась своему отражению.

«Я жива, — подумала она. — И я буду драться».

Вышла в коридор. Артур уже ждал у двери, с рюкзаком за спиной.

— Готова? — спросил он.

— Почти.

Она подошла, обняла его левой рукой — крепко, как в детстве, когда не было ни кинжалов, ни Спящих, ни сломанных костей.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что прибежал.

— Я всегда прибегу.

Они вышли на крыльцо. Утро было холодным, но солнечным. Дождь кончился. Где-то на холме, в старом особняке, горел серый свет. Слабо, едва заметно. Как свеча вдалеке. Как обещание. Как могильный огонёк.

Лиза сжала в кармане кусок белого мела.

«Я нарисую выход, — подумала она. — Для всех».

Они пошли к машине. Впереди был Лондон.

28 октября 1986 года. Самолёт Нью-Йорк — Лондон. Утро.

Макс ненавидел летать.

Не то чтобы он боялся — он просто не выносил это чувство, когда живот оставался где-то внизу, а тело уже было наверху. И запах. В самолёте всегда пахло пластмассой, пережаренной едой и чужим потом. И ещё этот дурацкий гул турбин, который проникал в голову и не выходил даже после посадки, гудел где-то в затылке ещё несколько часов.

Он сидел у окна, прижавшись лбом к иллюминатору. Стекло было холодным, и от него на лбу оставался красный след. За стеклом — облака. Белые, пушистые, как вата. Под ними — океан. Серый, холодный, бесконечный. Макс смотрел на него и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

— Ты бледный, — сказала Эмма, сидевшая через проход.

— Я всегда бледный.

— Сейчас бледнее обычного.

Макс оторвался от иллюминатора. Эмма смотрела на него — не насмешливо, скорее устало. Под глазами у неё залегли тени, и выглядела она так, будто не спала несколько ночей подряд. Волосы собраны в хвост, и она то и дело поправляла резинку, которая норовила соскочить.

— Тошнит? — спросила она.

— Немного.

— Держи.

Она протянула ему пакет. Бумажный, с логотипом авиакомпании — «Pan Am», синие буквы на белом фоне.

— Откуда у тебя?

— Спросила у стюардессы. Сказала, что друг боится летать.

— Я не боюсь. Меня тошнит.

— Это одно и то же.

Макс взял пакет, повертел в руках. Пахло бумагой и типографской краской — резко, химически.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Она отвернулась к иллюминатору. На коленях у неё лежал жетон Лиама — тот самый, который он дал ей в Нью-Йорке. Эмма вертела его в пальцах, и металл блестел в тусклом свете салона.

— Думаешь о нём? — спросил Макс.

— А ты о ком думаешь?

— О Рейчел.

Эмма поморщилась.

— Рейчел в тюрьме. Её допрашивают уже третью неделю. Такер сказал, что она сдала Кейна. Все его адреса, явки, имена.

— Ты веришь?

— Нет, — сказала Эмма. — Но это не моё дело. Моё дело — Лондон.

Она сжала жетон в кулаке. Металл нагрелся от её ладони.

— Лиам будет нас встречать? — спросил Макс.

— Должен. — Она помолчала. — Сказал, что будет.

— Ты ему веришь?

— Верю.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Макс хотел сказать что-то ещё, но не успел. Самолёт тряхнуло — сильно, так, что зазвенели стаканы на подносе стюардессы. Кто-то в передней части салона вскрикнул. Лампа над головой замигала, потом снова зажглась ровным светом.

— Турбулентность, — сказала Эмма. — Пилот говорил.

— Я не слушал.

— Всегда слушай. Могут сказать что-то важное.

— Например?

— Например, что мы падаем.

Макс посмотрел на неё. Эмма не улыбалась. Говорила серьёзно, будто обсуждала погоду за окном.

— Ты всегда такая циничная? — спросил он.

— Нет. Иногда я бываю ещё циничнее.

Самолёт тряхнуло снова — на этот раз сильнее. Макс вцепился в подлокотники. Пакет выпал из рук, укатился под кресло. Он не стал его доставать.

— Дыши, — сказала Эмма. — Ровно. Не глубоко.

— Я дышу.

— Не так.

Он попытался дышать ровно. Не получилось. Грудную клетку сдавило, и воздух кончился, будто кто-то перекрыл кислород одним движением руки.

— Слушай, — сказала Эмма. — Посмотри на меня.

Он посмотрел. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Представь, что ты в автобусе. В том, который вёз нас в Детройт. Помнишь?

— Помню.

— Какая была погода?

— Дождь.

— А запах?

— Бензин. И чужие сиденья.

— Вот. Дыши так, будто ты там.

Макс закрыл глаза. Представил автобус. Тряску, запах, голос водителя по радио. Дождь за окном. Эмму, которая курила на заднем ряду и смотрела в потолок.

Дыхание выровнялось.

— Спасибо, — сказал он, открывая глаза.

— Не за что, — ответила Эмма. Она снова вертела жетон, не глядя на него, на ощупь.

Сзади, через два ряда, сидели Артур, Лиза и Дженни. Лиза — у окна, с блокнотом на коленях. Рисовала левой рукой — медленно, выводя круги. Правая, в гипсе, лежала на подлокотнике неподвижно, как чужая. Дженни сидела рядом, положив голову на плечо Артура. Он не спал — просто смотрел в спинку переднего кресла, в одну точку, и пальцы его сжимали край подлокотника.

— Артур, — позвал Макс.

Тот повернулся.

— Ты как?

— Нормально.

— Не спишь?

— Не хочется.

— Боишься?

— Чего?

— Лондона. Кейна.

Артур помолчал. Потом покачал головой.

— Я боюсь не Кейна. Я боюсь, что не узнаю отца, когда вернусь.

— Узнаешь, — сказала Дженни, не открывая глаз. — Ты всегда узнаёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он твой отец. Это не забывается.

Артур хотел возразить, но не стал. Посмотрел в иллюминатор. Облака проплывали мимо, и в редких просветах виднелась вода.

— Лиза, — позвал он. — Ты не устала рисовать?

— Устала, — ответила она, не поднимая головы. — Но если остановлюсь — начну думать.

— О чём?

— О том, что моя рука больше никогда не будет прежней.

— Будет, — сказал Макс. — Врачи сказали.

— Врачи сказали, что я смогу ею шевелить. Но рисовать — не факт.

— Будешь левой.

— Левая — не моя.

— Станет.

Лиза подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты оптимист, Макс?

— Нет, — сказал он. — Я просто умею врать.

Она усмехнулась — слабо, уголком губ.

— Это честно.

Стюардесса прошла по проходу с тележкой. Предложила напитки — кофе, чай, сок. Макс взял яблочный. Эмма — чёрный кофе. Артур — ничего.

— Пей, — сказала Эмма, кивая на стакан.

— Не хочу.

— Надо.

Он взял стакан. Сок был холодным, с мякотью. Сделал глоток. Не почувствовал вкуса — будто пил воду.

— Сколько ещё лететь? — спросила Лиза.

— Часа четыре, — ответила Эмма. — Если не сядем раньше.

— Сядем, — сказал Макс. — Я больше не выдержу.

— Выдержишь, — ответила Эмма. — Ты всегда выдерживаешь.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Самолёт снова тряхнуло — в последний раз, как показалось Максу. Потом стало ровнее, спокойнее, будто кто-то наконец отпустил невидимую руку, державшую крыло.

— Прошли зону турбулентности, — объявил пилот. — Через четыре часа мы приземлимся в аэропорту Хитроу. Погода в Лондоне — облачно, температура плюс десять.

— Плюс десять, — повторил Макс. — Тепло.

— Для октября, — сказала Эмма. — Нормально.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Жетон Лиама лежал у неё на груди — она не убрала его в карман, будто боялась потерять связь, спрятав подальше.

Макс смотрел на неё. На бледное лицо, на тени под глазами, на руки, которые всё ещё мелко дрожали.

— Ты боишься? — спросил он.

— Чего?

— Лондона.

— Нет, — сказала она, не открывая глаз. — Я боюсь, что Лиам не встретит.

— Встретит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он любит тебя.

Эмма открыла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде было что-то — не боль, не страх. Удивление.

— Ты веришь в любовь, Макс?

— Не знаю, — сказал он. — Но я верю в то, что он приедет.

— Почему?

— Потому что если он не приедет, ты сломаешься.

— Я не сломаюсь.

— Сломаешься, — повторил он. — Мы все ломаемся. Просто по-разному.

Эмма хотела ответить, но не успела. Лиза, сидевшая сзади, громко выдохнула.

— Нарисовала, — сказала она.

Все обернулись. Лиза держала в левой руке блокнот — раскрытый, на чистой странице, где был нарисован круг. Не кривой, как раньше, а почти ровный. Подкова. Пересекающиеся дуги.

— Это защита, — сказала она. — Нарисовала без ошибок. Первый раз.

— Молодец, — сказал Артур.

— Не молодец, — ответила Лиза. — Просто устала ошибаться.

Она закрыла блокнот, положила на колени. Посмотрела в иллюминатор. Облака расступились, и внизу показалась земля. Зелёные поля, редкие дома, дороги, уходящие в никуда.

— Англия, — сказал Макс.

— Ещё нет, — ответила Эмма. — Через час.

Она снова закрыла глаза. Макс отвернулся к окну. Внизу проплывали городки, реки, леса. Всё чужое, незнакомое.

«Лондон, — подумал он. — Мы летим к тебе».

Он сжал в кармане нож. Металл был холодным, успокаивающим.

Через час самолёт пошёл на посадку. За окном потемнело — небо затянуло тучами, и внизу зажглись огни. Тысячи огней — жёлтых, белых, красных. Город, который не спал.

Макс смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то — не страх, не надежда. Просто пустота, которая ждала, чтобы её заполнили.

— Садимся, — сказала Эмма.

Она открыла глаза. Жетон Лиама сжала в кулаке так, что побелели костяшки.

Самолёт коснулся земли. Колёса заскрипели, завыли двигатели, и вибрация прошла по всему телу. Макс вцепился в подлокотники и закрыл глаза. Когда открыл их, самолёт уже катился по взлётной полосе. За окном проплывали здания аэропорта, люди в оранжевых жилетах, автобусы.

— Мы прилетели, — сказал Артур.

— Прилетели, — повторила Лиза.

Она сжала блокнот левой рукой.

Макс смотрел в окно, и в стекле отражалось его лицо — бледное, с красными глазами, с заострившимися скулами. Рядом Эмма уже вставала, натягивая куртку. Сзади зашуршали вещами Артур и Дженни.

— Выходим, — сказал Артур. — Все вместе. Не рассредоточиваемся.

— Я с вами, — сказала Лиза, поднимаясь. Левая рука сжимала блокнот, правая — неподвижно висела на перевязи.

Они двинулись по проходу. Макс шёл последним, и в ушах всё ещё гудел гул турбин. Он сжимал нож в кармане и думал: «Мы здесь. Мы в Лондоне. И мы не знаем, что будет дальше».

В зоне прилёта было шумно. Люди бежали, тащили чемоданы, обнимались. Где-то объявляли посадку. Где-то плакал ребёнок.

Эмма остановилась, оглядывая толпу. Её глаза искали кого-то — одного человека среди сотен.

— Он здесь, — сказала она вдруг, и голос её дрогнул.

Макс проследил за её взглядом.

В конце зала, у стеклянной стены, стоял Лиам. Тот же, что и в Нью-Йорке — серая футболка, армейские штаны, улыбка, которая почему-то не раздражала, а согревала. В руках он держал табличку — корявую, нарисованную на картоне, с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД».

Эмма хмыкнула — нервно, почти смеясь.

— Идиот, — прошептала она.

Но пошла к нему. Быстро, почти бегом.

Макс смотрел, как она подходит. Как Лиам опускает табличку. Как они замирают на секунду, глядя друг на друга. Как Эмма ударяет его кулаком в грудь — не больно, скорее отчаянно, — а он обнимает её, прижимает к себе.

Они стояли в центре зала, среди сотен чужих людей, и им было всё равно.

— Она заслужила, — тихо сказала Дженни, подходя к Максу.

— Все мы заслужили.

— Да, — сказала Дженни. — Но она — особенно.

Артур стоял в стороне, глядя на них. В его глазах мелькнуло что-то — может, зависть. Может, надежда. Может, просто усталость.

— Идём, — сказал он. — Нас ждут.

Лиам отстранился от Эммы, но не отпустил её. Взял за руку, сжал пальцы. Она не вырывалась.

— Машина снаружи, — сказал он. — Я нашёл вам жильё. Недорогое, но безопасное. И Элиас ждёт.

— Где? — спросил Артур.

— В городе. У него есть информация. Про Кейна. Про Спящего. Про всё.

— Тогда не будем терять время.

Они пошли к выходу. Макс замыкал группу, и в кармане его куртки лежал нож — холодный, надёжный.

За стеклом аэропорта начинался Лондон. Серый, туманный, с мокрым асфальтом и редкими фонарями. Город, который ждал их.

«Мы здесь», — подумал Макс. — «И мы не отступим».

Он шагнул в дверь, и холодный ветер ударил в лицо.

А за его спиной, в самолёте, который уже готовился к обратному рейсу, стюардесса убирала оставленные вещи. Она нашла на сиденье Макса пакет — бумажный, с логотипом «Pan Am», — и хотела выбросить. Но внутри что-то лежало.

Она открыла. Там был карандаш. Простой, жёлтый, сточенный почти до конца. И блокнот — тонкий, в клетку, с одной-единственной надписью на обложке:

«Если не вернусь — пусть это останется».

Стюардесса хотела выбросить блокнот, но передумала. Сунула в карман форменного пиджака.

А на обложке, под надписью, кто-то нарисовал круг. Кривой, но замкнутый.