ГЛАВА 11.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. Хостел и дайнер. Вечер.

Макс ковырял вилкой остывший бургер.

Бургер был никакой. Булки — размокшие от жира, котлета — резиновая, сыр — пластиковый, с неестественно жёлтым цветом, который не имел ничего общего с настоящей едой. Но Макс всё равно ел, вернее, делал вид, что ест. Ему нужно было занять руки. И глаза. И мысли. Если он переставал двигаться, тишина в голове становилась слишком громкой, и в ней начинали звучать голоса — те, что он слышал в цирке, и те, что говорили на фабрике, и голос бомжа, шептавший про Кукловода.

Он сидел у окна в круглосуточном дайнере через дорогу от хостела. Заведение было из тех, что никогда не закрываются, потому что посетителям всё равно, который час, а официанткам — тем более. Пахло фритюром, старым кофе и хлоркой — этой вездесущей смесью, которая въедается в одежду за пять минут и не выветривается до следующей стирки. Лампы дневного света жужжали под потолком, и одна из них ритмично мигала, отбрасывая на стол прерывистые тени, которые делали еду ещё менее аппетитной.

Макс не смотрел на еду. Он смотрел в окно.

За мутным стеклом, под мелким моросящим дождём, стояли двое. Лиам держал зонт — старый, чёрный, с погнутой спицей, которая выбивалась из ткани, как ребро, — и наклонял его в сторону Эммы, хотя сам уже промок насквозь. Капли стекали по его волосам, по воротнику куртки, но он, казалось, не замечал этого. Эмма что-то говорила, и её губы двигались быстро, нервно, и даже через стекло Макс видел, как она жестикулирует — резко, отрывисто, как отбивает такт. Лиам слушал и время от времени кивал, не перебивая. Потом она замолчала, и они просто стояли — не касаясь друг друга, но и не отстраняясь, — как два магнита, которые ещё не решили, будут ли они притягиваться или отталкиваться. Их дыхание смешивалось с паром, который поднимался от мокрого асфальта.

Макс ткнул вилкой в остатки бургера. Есть расхотелось окончательно.

— Ты пялишься на них уже десять минут, — сказала Дженни, сидевшая напротив. Она не подняла головы от дневника Марты, но уголок её рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли спазм. Её пальцы перелистывали страницы с осторожностью, как будто они могли рассыпаться.

— Я не пялюсь. Я смотрю.

— Это одно и то же.

— Нет. «Пялиться» — значит, быть навязчивым. А я просто... наблюдаю.

— Завидовать называется, — пробормотал Артур, не глядя на него. Он крутил в пальцах солонку, и соль просыпалась на столешницу тонкой белой дорожкой, складываясь в узоры, которые он тут же стирал пальцем.

Макс хотел огрызнуться — и не смог. Потому что это было правдой. Он завидовал. Не Эмме. Не Лиаму. А тому, что между ними было. Тому, как они стояли под одним зонтом, как Лиам наклонял голову, чтобы услышать её шёпот, как Эмма поправляла воротник его куртки — машинально, не осознавая, что делает. Этого было мало — и этого было невыносимо много.

Макс никогда не стоял под зонтом с девушкой. Он вообще редко думал о девушках — в его жизни было слишком много ножей, теней и бессонных ночей, чтобы оставлять место для романтики. Но иногда, в такие моменты, как сейчас, он чувствовал пустоту. Не ту, глобальную, которую оставляли Пожиратели. А маленькую, личную. Пустоту в форме человека, которого у него никогда не было.

— Они хорошая пара, — тихо сказала Лиза. Она рисовала в блокноте, не поднимая головы, но её карандаш двигался медленнее обычного, выводя на бумаге не лица, а какие-то абстрактные линии. — Он её слушает. Она при нём не курит.

— Она вообще не курит, — сказал Макс.

— Именно.

Дверь дайнера хлопнула, и в зал вошли Эмма и Лиам — мокрые, разрумянившиеся от холода, и от них пахло дождём и свежестью. Эмма стряхнула капли с волос, оглядела их столик с остатками еды и сморщила нос.

— Бургеры? Серьёзно? Мы завтра уезжаем неизвестно куда, может, на смерть, а вы едите бургеры?

— Они были горячими, — сказал Макс. — Час назад.

— Теперь они холодные и грустные. Как ты.

— Спасибо, Эмма. Ты умеешь поднять настроение.

— Я стараюсь. — Она села на свободный стул, и Лиам сел рядом, не спрашивая разрешения. Их плечи соприкоснулись — не специально, просто не хватило места. Но Макс заметил, что ни один из них не отодвинулся, и это кольнуло его острее, чем хотелось бы.

Лиза закрыла блокнот и потянулась. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — она не спала нормально с тех пор, как они приехали в Нью-Йорк. Может, с тех пор, как они вообще начали эту охоту.

— Давайте вернёмся, — сказала она. — Я хочу проверить карту.

— Карту? — переспросил Лиам.

— Она рисует карту, — пояснил Макс. — С точками. Где мы были, где Пожиратели, где нити. У неё уже целая коллекция.

— Это не коллекция, — сказала Лиза. — Это... не знаю. Сеть.

Лиам посмотрел на неё с любопытством, но не стал расспрашивать. Он вообще не лез с расспросами, и за это Макс был ему благодарен. В их жизни было слишком много людей, которые задавали вопросы, и слишком мало тех, кто просто молча сидел рядом.

Они расплатились — Артур бросил на стол смятые купюры, не считая, — и вышли под дождь. Зонта у них не было, и они побежали через дорогу, перепрыгивая лужи и толкая друг друга. Макс бежал последним. Его нож оттягивал карман, и он придерживал его рукой, чтобы не вывалился, чувствуя, как металл холодит ладонь даже через ткань.

В хостеле пахло сыростью и чужим табаком. Они поднялись по скрипучей лестнице на третий этаж, и Лиза сразу направилась к столу у окна. Её карта — большой лист бумаги, пришпиленный кнопками к стене, — ждала её.

Она работала над ней каждый вечер. Начинала с контуров Брукфилда, потом добавила Детройт, потом Нью-Йорк. Очертания городов были выведены чёрной тушью, а поверх них — красные линии, соединяющие точки: особняк «Генезис», фабрика «Форд-Парк», цирк Барнума. Там, где они уже побывали, линии были жирными, уверенными. Там, где им ещё предстояло побывать, — пунктирными, дрожащими, как будто рука сама сомневалась.

Но сегодня Лиза делала что-то новое. Она взяла карандаш — мягкий, 3B, — и начала заштриховывать участок вокруг одного из зданий. Макс подошёл ближе и увидел, что она закрашивает не просто так — это было здание театра «Маджестик», где они проходили сегодня днём.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Лиза.

Её рука двигалась сама. Карандаш ложился на бумагу боком, оставляя не штрихи, а сплошной чёрный слой — густой, жирный, как будто она заливала бумагу тушью. Но это был не просто чёрный цвет. Бумага под карандашом словно промокала насквозь, становясь маслянистой, почти влажной на ощупь. От листа пахнуло чем-то сладковатым — не чернилами, а гнилью, той самой, что они чувствовали в особняке.

— Лиза, хватит, — сказала Дженни.

— Я не могу остановиться.

— Почему?

— Потому что оно само. — Лиза наконец оторвала карандаш от бумаги и подняла руку. Пальцы у неё дрожали, под ногтями был чёрный графит, въевшийся в кожу. — Я не хотела это рисовать. Я просто... почувствовала.

Макс посмотрел на карту. Вокруг «Маджестика» расползлось чёрное пятно — не ровное, а с неровными, рваными краями, похожими на щупальца, которые тянулись во все стороны. Оно затекало на соседние улицы, подбиралось к Центральному парку, тянулось тонкими нитями к их хостелу.

— Это он, — сказала Эмма. Её голос был глухим, и она коснулась жетона на шее, сжимая его в кулаке. — Маэстро. Он был там. В театре. Или... он до сих пор там. Ждёт.

— Мы же проходили мимо, — сказал Макс. — Я ничего не почувствовал.

— А я почувствовала. — Эмма отвела взгляд от карты. — Запах. Духи. Как у моей матери. Я думала, это просто воспоминание, но...

— Это был он, — закончила Дженни. Она сидела на кровати и нервно кусала губы — Макс видел, что нижняя уже потрескалась до крови. — Он знает, что мы здесь. Он тянется к нам.

— Или к тебе, — сказал Артур. Он не смотрел на карту. Он смотрел на Дженни. — Ты — Брукс. Если он связан с твоей семьёй, он может чувствовать твою кровь.

— Тогда почему мы всё ещё живы?

— Потому что он играет. — Артур отложил солонку, которую всё ещё крутил в пальцах, и соль рассыпалась по столу мелкой россыпью. — Как Кроули в особняке. Как Пустота на фабрике. Они не убивают сразу. Они выжидают, пока жертва созреет.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как капает вода в кране ванной — мерно, как метроном, отсчитывающий удары сердца. Лиза отложила карандаш и вытерла пальцы о джинсы, оставляя чёрные полосы на ткани. Она больше не смотрела на карту.

— Это не просто карта, — сказала она тихо. — Она меняется. Я не рисую новые линии — я просто провожу карандашом по старым, и они... расширяются. Как будто он растёт.

— Кто «он»? — спросил Макс, хотя уже знал ответ.

— Маэстро. Его пятно. — Лиза обвела взглядом комнату. — Я не знаю, может, это я схожу с ума. Может, это всё просто чернила и бумага. Но оно тёплое. Я чувствую его через карандаш.

Макс подошёл к столу и осторожно прикоснулся к чёрному пятну на карте. Бумага была холодной. Никакой магии, никакого тепла. Просто бумага. Но когда он отдёрнул пальцы, кончики были серыми — то ли от графита, то ли от чего-то ещё, что оставило след на коже.

— Это как нитки, — сказал он. — Мы все связаны. И эта карта — та же сеть. Только видимая.

— И она чернеет, — добавила Эмма.

Дженни встала с кровати, подошла к карте и долго смотрела на неё. Потом прикоснулась к пятну — как Макс, одними пальцами, — но в отличие от него, не отдёрнула руку. Она закрыла глаза и замерла.

— Я чувствую его, — прошептала она. — Не здесь. Там. В Чикаго. Он ждёт и... смеётся. Он знает, что мы придём.

— Как он может знать? — спросил Макс.

— Потому что мы — маяк. Саша сказала. Мы светимся на их картах так же, как они — на нашей.

Макс посмотрел на чёрное пятно. Оно больше не казалось просто чернилами. Он видел в нём очертания — сцену, кресла партера, фигуру в плаще, которая стояла в центре, раскинув руки. Иллюзия, конечно. Но от этой иллюзии у него похолодели руки.

— Мы победим его, — сказал Артур. — Как победили Кроули. Как победили Пустоту.

— Мы не победили Кроули, — возразила Эмма. — Мы заперли его ценой Джека.

— Мы остановили его. Это главное.

— А если цена в Чикаго будет выше? — спросила Дженни. — Если мы потеряем не одного, а...

— Не говори так. — Лиза резко повернулась к ней. Её глаза блестели — не от слёз, а от гнева, от той особенной ярости, которая появляется, когда человеку страшно, но он отказывается это признать. — Мы не потеряем никого. Слышишь? Никого.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу. Потому что я нарисую круги. Много кругов. Столько, сколько нужно. И никто не умрёт.

Макс хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Он просто смотрел на Лизу — худенькую, бледную, с чёрными полосами от карандаша на джинсах, — и думал о том, что она всегда так делала. Рисовала, чтобы защитить. Рисовала, чтобы не забыть. Рисовала, чтобы не сойти с ума.

— Сегодня все спят, — сказал Артур, нарушая молчание. — Завтра поезд. Утром собираемся и выезжаем. Кто хочет — может не спать, но тогда пусть сидит тихо.

— Я подежурю, — сказал Макс.

— Ты дежурил вчера.

— Я всё равно не усну.

Артур посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Ладно. Только не сиди с ножом. Ты вчера чуть не порезался.

— Я не порезался. Я точил.

— В три часа ночи?

— В три часа ночи самое время точить ножи. Все маньяки это знают.

Кто-то фыркнул — кажется, Эмма. Напряжение, висевшее в комнате, чуть ослабло, как растянутая резинка, которую наконец отпустили. Лиза закрыла блокнот. Дженни задула свечу на столе. Лиам тихо вышел в коридор — Макс слышал, как скрипнула дверь его комнаты.

Макс остался сидеть у стола, глядя на карту. Чёрное пятно не двигалось. Но ему казалось — только казалось? — что оно пульсирует. Медленно, ритмично, как сердце.

«Чикаго, — подумал он. — Завтра Чикаго».

Он достал блокнот, пролистал до чистой страницы и написал: «Карта чернеет вокруг Маджестика. Лиза говорит, что карандаш двигается сам. Дженни чувствует Маэстро. Я не чувствую ничего. Может, со мной что-то не так?»

Он перечитал написанное и добавил внизу: «Эмма и Лиам стоят под дождём, как будто война — это где-то в другой вселенной. Я им завидую. Это стыдно, но это правда».

Закрыл блокнот, сунул в карман. В коридоре было тихо. Где-то далеко, внизу, портье включил радио, и сквозь стены доносилась приглушённая музыка — старый джаз, который Макс не знал, но который почему-то казался знакомым.

Он положил голову на руки и закрыл глаза. Спать не хотелось. Но он всё равно заснул — провалился в темноту без снов, как в холодную воду, и только стук колёс поезда, который ему приснился, отдавался где-то в затылке.

Когда он проснулся, карта всё ещё была на стене. Чёрное пятно не исчезло. Но ему показалось, что оно стало чуть больше.

11 октября 1986 года. Нью-Йорк. Вокзал Гранд-Сентрал. Утро.

Артур стоял посреди вокзала и чувствовал, как мир распадается на фрагменты.

Гранд-Сентрал гудел тысячей голосов, и этот гул поднимался к сводчатому потолку, отражался от мраморных стен и падал обратно — тяжёлый, вязкий, как сироп, который заливает уши. Люди текли сплошным потоком: бизнесмены с портфелями, женщины с детьми, солдаты в форме, туристы с картами, которые они вертели в руках, пытаясь понять, куда идти. Объявления о прибытии и отправлении эхом разносились под куполом, смешиваясь с цоканьем каблуков по мраморному полу и детским плачем где-то вдалеке. Пахло кофе, машинным маслом и чьими-то духами — слишком сладкими, приторными, от которых першило в горле.

Артур стоял у расписания, сжимая лямку рюкзака, и не мог заставить себя двинуться. Кинжал лежал во внутреннем кармане куртки, и он чувствовал его вес — не физический, а какой-то другой, как будто металл тянул его вниз, к земле, всё сильнее с каждой минутой. Он смотрел на бегущие строки расписания, но не видел их — только чёрные линии, которые расползались, как то пятно на карте Лизы.

— Наш поезд через сорок минут, — сказала Дженни, возникая рядом. Её голос прозвучал ровно, но Артур заметил, как она покусывает губу — верный признак того, что она нервничает не меньше него. — Платформа семнадцать.

— Я знаю.

— Ты уже пять минут смотришь на расписание. Оно не изменится.

— Я проверяю.

— Ты тянешь время.

Артур не ответил. Он действительно тянул время. Потому что, когда они сядут в поезд, пути назад не будет. Брукфилд, Нью-Йорк, база «Круга» — всё это останется позади. А впереди будет Чикаго. Маэстро. Фэрфаксы. И то, что он сделал — то, чего он ещё никому не рассказал.

Список Такера лежал в том же кармане, что и кинжал. Двадцать позывных. И среди них — «Рейчел», Чикаго. Он не сказал Саше. Не сказал Лизе. Не сказал никому, потому что не хотел, чтобы они знали: он доверился бумажке. Он, лидер, которому Такер сказал «доверие — твоя слабость», — просто взял и поверил списку, даже не проверив. И теперь имя жгло ему карман, как напоминание о том, что он уже мог совершить ошибку.

— Ты какой-то дёрганый, — сказала Лиза, подходя с другой стороны. Её шаги были почти бесшумными, только подошвы мягко шаркнули по мрамору. — С тобой всё в порядке?

— В порядке.

— Врёшь.

— Я не вру. Я просто... не выспался.

Лиза посмотрела на него так, как умела только она: не осуждающе, не подозрительно, а просто — с тихим, спокойным знанием. Как будто она видела его насквозь и не осуждала за то, что он прятал внутри. Её глаза были усталыми, но внимательными, и он почувствовал, как внутри шевельнулось желание рассказать ей всё.

— Ты можешь мне рассказать, — сказала она. — Если захочешь.

— Там нечего рассказывать.

— Артур.

— Лиза. — Он повернулся к ней, и она, кажется, увидела что-то в его глазах, потому что не стала настаивать. Просто кивнула и отошла, оставив его одного.

Эмма и Лиам стояли у бетонной колонны. Артур видел их боковым зрением — видел, но старался не смотреть. Это было слишком личное, слишком хрупкое, чтобы наблюдать за этим со стороны. Но он всё равно слышал обрывки их разговора, которые доносились сквозь шум вокзала.

— Ты взял тёплые носки? — спрашивала Эмма. Голос у неё был непривычно тихим, почти растерянным, и она теребила край его рукава.

— В Брукфилде не так холодно.

— В Брукфилде ветрено. И в особняке всегда сквозняк. Ты простудишься.

— Я не простужаюсь.

— Все так говорят. А потом чихают.

Лиам усмехнулся — мягко, без насмешки, и в этой усмешке была теплота, которую Артур не слышал в их группе уже давно.

— Я возьму носки. Обещаю.

— И свитер.

— И свитер.

Они помолчали. Поток пассажиров обтекал их, как река обтекает камни. Эмма смотрела на Лиама снизу вверх, и её пальцы теребили край его куртки — как будто она хотела схватиться за него, но не решалась.

— У меня кое-что есть, — сказал Лиам. Он снял с шеи цепочку. На ней висел армейский жетон — серебристый, поцарапанный, с выбитыми буквами, которые почти стёрлись от времени. Металл тускло блеснул в свете вокзальных ламп. — Это мой старый. Я носил его с первой миссии. Такер сказал, что это сентиментальная чушь, но я не послушал.

— Зачем ты мне это даёшь?

— На удачу. — Он вложил жетон в её ладонь и сжал её пальцы вокруг металла. Жетон был тёплым от его кожи. — И чтобы ты знала: я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

Эмма посмотрела на жетон. На гравировку «КРОСС» — его фамилию. На символ «Круга» — уробороса, кусающего хвост. На царапину, пересекающую букву «О», как будто кто-то пытался стереть её ножом.

— Это глупо, — сказала она. — Ты едешь в Брукфилд. Я — в Чикаго. Мы расстаёмся на неделю, может, на две. Какая тут удача?

— На всякий случай. — Лиам не улыбался. Его глаза — карие, тёплые — смотрели на неё серьёзно и немного грустно, как у человека, который знает, что может не увидеть её завтра. — В нашей работе никогда не знаешь, какая миссия последняя.

— Не говори так.

— Я просто реалист.

— А я просто хочу, чтобы ты заткнулся и обнял меня.

Он обнял её. Неуклюже, как обнимаются люди, которые не привыкли к нежности, — слишком сильно, слишком отчаянно, как будто они тонули и хватались друг за друга. Её лицо уткнулось в его плечо, его ладонь легла на её затылок, и они замерли так — на секунду, на две, на целую вечность, пока вокруг шумел вокзал и пассажиры спешили к поездам.

Артур отвернулся. Что-то внутри него сжалось — не зависть, нет. Скорее, страх. Страх за них. За то, что эта связь делает их уязвимыми. За то, что Маэстро, или Кейн, или любая другая тварь может использовать её против них. Но была и другая мысль — тихая, которую он даже не осмеливался додумать до конца: «Им повезло. Они нашли друг друга. А я даже не помню лица своего отца».

— Пора, — сказала Саша, появляясь из толпы. Она была в тёмной куртке, с рюкзаком на плече, и выглядела как человек, который никогда не прощается, потому что всегда готов к худшему. — Чикагская группа — за мной. Эмма, твой поезд на Брукфилд через час. Лиам будет ждать тебя у платформы.

— Я знаю, — сказала Эмма. Она оторвалась от Лиама, вытерла глаза рукавом — быстро, почти незаметно, но Артур заметил. — Идите. Я справлюсь.

— Я знаю, — сказала Саша. — Ты всегда справляешься.

Они пошли к платформам. Артур, Лиза, Макс, Дженни — и Саша, замыкающая группу. Эмма осталась стоять у колонны, сжимая жетон в кулаке. Лиам стоял рядом с ней, и его плечо касалось её плеча.

Артур обернулся только раз. Увидел, как Эмма поднесла жетон к губам. Увидел, как Лиам наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Увидел, как она кивнула — коротко, резко, по-военному, — и как её глаза блестели от непролитых слёз.

Потом толпа сомкнулась за ними.

Платформа семнадцать была заполнена людьми. Поезд «Лейк-Шор-Лимитед» стоял у перрона, выпуская пар из-под колёс, и пар этот смешивался с холодным воздухом, оседая на одежде влажной плёнкой. Проводники проверяли билеты, носильщики таскали чемоданы, дети визжали и бегали между взрослыми.

Артур нашёл своё купе. Внутри было тесно, пахло старой обивкой и дезинфекцией — резкий, химический запах, который щипал в носу. Он бросил рюкзак на полку и сел у окна. Стекло было холодным, и он прижался лбом к нему, глядя на суету перрона. Лиза села напротив, сразу достала блокнот. Дженни и Макс устроились на соседних местах. Саша осталась в коридоре — она сказала, что проверит вагон и убедится, что за ними нет слежки.

— Ты как? — спросила Лиза, не поднимая головы от рисунка. Карандаш тихо скрипел по бумаге.

— Нормально.

— Ты уже третий раз говоришь «нормально» за утро. Это становится подозрительным.

— Я просто устал. — Артур смотрел в окно. Перрон медленно уплывал назад. — Я всегда устаю перед поездками.

— Врёшь.

— Лиза...

— Я не давлю. — Она наконец подняла голову. — Просто... если захочешь рассказать, я слушаю. Даже если это глупость. Даже если это страшно. Особенно если страшно.

Артур посмотрел на неё. Худенькая, с тем же блокнотом, который он помнил с детства, с теми же глазами — серьёзными не по возрасту. Его младшая сестра, которая рисовала круги, чтобы защитить их всех. Которая отдала Шёпоту свой первый рисунок и не пожаловалась. Которая верила в него больше, чем он сам.

Он открыл рот, чтобы рассказать про список Такера. Про Рейчел. Про то, как он, возможно, уже совершил ошибку, которая будет стоить им всего.

И не успел.

Дверь купе открылась, и вошла женщина.

Она была средних лет, с холодными, цепкими глазами и гладко зачёсанными тёмными волосами, собранными в тугой узел на затылке. Одежда — строгий тёмно-синий костюм, который сидел на ней как униформа, — не вязалась с обстановкой поезда. От неё пахло лавандой и чем-то металлическим, как от старых монет. Она оглядела купе, задержала взгляд на Лизе, потом на Артуре.

— Добрый день. Меня зовут Рейчел. Я агент «Круга», чикагское отделение. Саша попросила меня сопроводить вас.

Артур почувствовал, как внутри оборвалось что-то. Список в кармане стал вдруг горячим, как раскалённый металл, и он прижал ладонь к куртке, чувствуя через ткань, как бумага будто пульсирует в такт его сердцу.

— Мы не ждали сопровождения, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Саша не всегда предупреждает. — Рейчел улыбнулась — вежливо, без тепла, одними губами, и улыбка не коснулась её глаз. — Но я здесь, чтобы помочь. Чикаго — опасный город. Особенно для тех, кто светится на карте Пожирателей.

— Мы справлялись раньше.

— Раньше у вас не было Маэстро. — Она присела на край сиденья, поправив юбку, и складки ткани легли ровно, как по линейке. — Я знаю Чикаго. Знаю Фэрфаксов. Знаю, где находятся входы в театр «Палас». Думаю, моя помощь будет нелишней.

Артур встретился взглядом с Лизой. Она едва заметно покачала головой — не «нет», а «не знаю». Дженни за его спиной молчала, но он чувствовал её напряжение: она замерла на сиденье, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Хорошо, — сказал Артур. — Мы рады помощи.

Рейчел снова улыбнулась. И в этой улыбке было что-то, что Артуру не понравилось. Что-то слишком уверенное, слишком спокойное, как у человека, который знает больше, чем говорит. Но он не мог понять, что именно. А список в кармане — список, которому он поверил, не проверив, — продолжал жечь ему рёбра, напоминая о том, что он уже мог совершить непоправимую ошибку.

Поезд набирал ход. Перрон исчез за окном, сменившись серыми пригородами, затем — полями, покрытыми жухлой травой, и редкими фермами, которые проплывали мимо, как картинки в калейдоскопе. Колёса стучали мерно, ритмично, и звук этот отдавался в голове Артура как отсчёт времени. Впереди был Чикаго. И ошибка, которую он ещё не осознал до конца.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Автовокзал. День.

Брукфилд встретил их слякотью.

Эмма вышла из автобуса первой — ей нужно было почувствовать землю под ногами, вдохнуть воздух, который не пах бензином и чужим потом. Воздух пах прелыми листьями, дымом из печных труб и чем-то ещё — тем самым запахом, который она помнила с детства, но не могла назвать. Может, так пахла осень. Может — дом. Небо было низким, серым, и мелкий дождь моросил, оседая на одежде мелкими каплями.

Лиам вышел следом, зябко поведя плечами и засунув руки в карманы куртки. Саша — последней, с неизменным рюкзаком, в котором лежало что-то металлическое и, Эмма подозревала, смертоносное.

— Тихий город, — сказал Лиам, оглядываясь. — Я думал, здесь будет...

— Страшнее? — подсказала Эмма.

— Не знаю. Другое.

— Страшное здесь внутри. — Она поправила жетон на шее — он холодил кожу, но она уже привыкла к этому холоду. — Снаружи — просто город.

Они пошли по Главной улице. Витрины те же, что и год назад: аптека с потускневшей вывеской, булочная, из которой пахло корицей, книжный магазин с запылёнными стопками журналов в окне. Прохожие — редкие, закутанные в шарфы — провожали их взглядами. Не враждебными, скорее любопытными. Чужаки в Брукфилде были редкостью.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис». День.

Особняк стоял в конце улицы, за рядом старых вязов. Его силуэт вырисовывался на фоне серого неба — знакомый, неизменный, как зубная боль, к которой привыкаешь, но которая никогда не проходит до конца. Калитка скрипнула, когда Эмма толкнула её. Дорожка, засыпанная мокрыми листьями, вела к крыльцу.

На ступенях сидел Джек.

Он не шевельнулся, когда они подошли. Просто сидел, привалившись спиной к двери, и смотрел в небо — точнее, сквозь него, куда-то дальше облаков, где, казалось, не было ничего. Его глаза — один зеленоватый, другой выцветший, почти серый — были пусты, как окна заброшенного дома. Ветер трепал его спутанные волосы, но он, казалось, не чувствовал холода.

— Привет, Джек, — сказала Эмма.

Он не ответил. Она и не ждала ответа.

Саша обошла особняк по периметру, проверяя целостность печати. Её ботинки оставляли следы в мокрой траве, и каждый шаг отдавался тихим хлюпаньем. Эмма осталась у крыльца. Лиам стоял рядом, и она чувствовала его молчаливый вопрос — «Это он?» — но не отвечала. Потому что «он» было неправильным словом. То, что сидело на крыльце, было не Джеком. Это была оболочка. Якорь. Живая печать, которая держала Кроули взаперти ценой собственной памяти.

— Ладно, — сказала Саша, возвращаясь. Её лицо было хмурым, и она вытерла капли дождя с лица тыльной стороной ладони. — Внешний контур цел. Теперь нужно проверить подвал.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис», подвал. День.

Дверь особняка отворилась с тем же протяжным скрипом, который Эмма помнила с прошлого года. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который они впервые почувствовали, когда вошли сюда в первый раз. Запахом Кроули. Запахом гнили, притворявшейся сладостью.

— Здесь всегда так воняет? — спросил Лиам, морща нос.

— Привыкнешь, — сказала Эмма.

— Я не хочу привыкать.

— Никто не хочет.

Они спустились в подвал. Ступени были скользкими от влаги, и Эмма держалась за перила — дерево было холодным и липким на ощупь, покрытым тонким слоем слизи, которая оставалась на пальцах. Внизу горело серое свечение — то самое, которое не имело источника. Оно просто было. И в его свете Эмма увидела то, что осталось от печати.

Камень в центре подвала был покрыт тёмной слизью. Она пульсировала — медленно, ритмично, как дыхание спящего зверя, — и от неё поднимался пар, который завивался в воздухе причудливыми узорами. Запах здесь был гуще, удушливее, и он заполнял лёгкие, вызывая тошноту. Саша присела на корточки, достала из рюкзака прибор — не то термометр, не то дозиметр, — и поднесла к камню. Прибор тихо запищал, и на его экране замигали красные цифры.

— Дерьмо, — сказала она тихо.

— Что? — спросила Эмма.

— Печать истончается. — Саша убрала прибор в карман и вытерла нос тыльной стороной ладони. На коже остался тёмный след, похожий на масло. — Она держится, но... это как заплатка на протекающей трубе. Рано или поздно прорвёт.

— Когда?

— Месяц. Может, два. Если повезёт. — Она поднялась, и колени её хрустнули. — Нужно будет усиливать. Кровь Бруксов, кинжал, ритуалы — всё, что у нас есть.

— У нас нет кинжала.

— Значит, нужно найти другой способ.

Эмма смотрела на слизь, и её мутило. Не от запаха — от ощущения, что они борются с чем-то, что невозможно победить. Они запечатали Кроули, но он всё равно просачивался. Они запечатали Пустоту, но часы всё ещё тикали у Артура в рюкзаке. Они шли в Чикаго, чтобы запечатать Маэстро, но даже если у них получится — что дальше? Спящий? Кейн? Сколько ещё печатей им придётся ставить, прежде чем они проиграют?

— Эмма. — Голос Лиама выдернул её из мыслей. — Ты побледнела.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Пойдём на воздух.

Она хотела возразить, но Лиам взял её за локоть и повёл к лестнице. Его пальцы были тёплыми, и она вдруг поняла, что её собственные руки — ледяные. Она не чувствовала холода, пока он не коснулся её.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Особняк «Генезис», прихожая. День.

Наверху Джек стоял у двери. Он переместился — теперь он был не на крыльце, а в прихожей, — и смотрел на Лиама. Не сквозь него — на него. Эмма замерла. Такого она не видела уже год. Джек никогда не фокусировал взгляд.

— Ты, — сказал Джек.

Голос был чужим. Не его. Глубже, с металлическим отзвуком, как старое эхо в пустом зале, которое повторяется снова и снова.

— Что? — Лиам остановился, и его рука на локте Эммы сжалась.

— Ты пахнешь железом и надеждой.

Лиам побледнел. Эмма почувствовала, как его пальцы сжались на её локте — невольно, рефлекторно, как у человека, который услышал что-то, что не должен был знать никто.

— Откуда ты знаешь эту фразу? — спросил он.

Джек не ответил. Его глаза снова стали пустыми, и он отвернулся к стене, потеряв интерес к разговору. Его палец начал выводить на обоях невидимые узоры, и под ногтем осталась тёмная полоса.

— Что это было? — спросила Эмма.

— Эта фраза... — Лиам облизал губы, и голос его дрогнул. — Мой наставник в Бостоне так говорил. Он был Хранителем. Он погиб три года назад. Я никогда не рассказывал об этом никому, кроме...

— Кроме кого?

— Кроме Такера. И Мёрфи. Но Мёрфи мёртв. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тревога. — Как он мог знать?

Эмма посмотрела на Джека. Тот стоял у стены и водил пальцем по обоям, как ребёнок, рисующий невидимые картинки, и его губы шевелились беззвучно, повторяя какие-то слова.

— Это не Джек, — сказала она. — Это то, что осталось от Кроули. Он знает то, что знали все, кого он... тронул.

— Но мой наставник не был связан с Кроули.

— Может, и нет. Но Хранители — это сеть. Ты сам говорил. Все мы связаны.

Лиам ничего не ответил. Но его рука, сжимавшая её локоть, не разжалась.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Дом бабушки Дженни. День.

Дом бабушки Дженни встретил их запахом выпечки и старой мебели. Тёплый, пряный воздух обнял их прямо с порога, смешиваясь с запахом сушёных трав, которые висели пучками под потолком. Бабушка — маленькая, сгорбленная, в неизменном тёмном платке — открыла дверь прежде, чем Эмма успела постучать.

— Я знала, что вы придёте, — сказала она. — Джек сказал.

— Джек? — переспросила Эмма. — Джек не разговаривает.

— Со мной — разговаривает. — Бабушка посторонилась, пропуская их внутрь. — Не часто. Но сегодня утром он постучал в мою дверь и сказал: «Они вернулись». И ушёл.

Эмма и Лиам переглянулись. Лиам всё ещё был бледен после встречи в особняке, но держался, и его плечи были расправлены, как у человека, который не позволяет страху управлять собой.

В доме было тепло. Пахло яблочным пирогом и сушёными травами, свисавшими с потолочной балки. Эмма села за кухонный стол, покрытый вышитой скатертью, и бабушка поставила перед ней кружку с чаем — не спрашивая, просто поставила, как будто это было само собой разумеющимся.

— У меня кое-что есть, — сказала Эмма, доставая из рюкзака свёрток. — Дневник Марты Брукс. И кулон. Мы нашли их в Детройте. И в Нью-Йорке... ещё кое-что.

Она разложила на столе содержимое свёртка. Дневник — потрёпанный, в кожаной обложке, с выцветшими страницами, которые были исписаны мелким, аккуратным почерком. Кулон с буквой «Б» — тот самый, что носила Марта, с потёртым металлом и тёмным камнем в центре. Гравюру, которую они нашли в архиве «Круга», с чёткими линиями, не стёршимися за десятилетия. И рисунок кольца, сделанный Дженни — точный, детальный, с каждой трещинкой на металле.

Бабушка взяла кулон. Её руки, покрытые старческими пятнами, дрожали — но не от слабости. От волнения.

— Я думала, он потерян, — прошептала она. — Когда Марта погибла, её тело так и не нашли. Только кольцо. Кольцо передали мне, а кулон... — Она прижала украшение к груди, и её пальцы сжались вокруг него. — Она носила его, когда уезжала в Детройт. Говорила: «Это моя связь с семьёй. Если я не вернусь — передай его той, кто придёт после меня».

— Теперь он у Дженни, — сказала Эмма. — Она — следующая.

Бабушка кивнула. По её щеке скатилась слеза — медленно, как капля дождя по оконному стеклу, оставляя на коже влажный след.

— Дженни сильная, — сказала она. — Сильнее, чем я. Сильнее, чем её мать. Но сила — это не всегда хорошо. Иногда она ломает тех, кто её носит.

— Она не сломается.

— Ты уверена?

Эмма вспомнила Дженни на фабрике в Детройте — как она стояла в круге, истекая кровью, и держала Пустоту, не отступая ни на шаг. Вспомнила её лицо в цирке, когда Шёпот взял у неё первое отражение и она не дрогнула. Вспомнила, как она кусала губы до крови над картой, которая чернела, и как её пальцы сжимали карандаш так, что он ломался.

— Нет, — сказала она честно. — Но я надеюсь.

Бабушка долго смотрела на неё. Потом встала, подошла к старому комоду и достала из ящика небольшую картонную коробку.

— Вот, — сказала она, протягивая коробку Эмме. — Это фотографии. Старые. Марта, другие Хранители, их встречи. Я хотела отдать их Дженни, но... пусть пока побудут у тебя. Ты — не Брукс, но ты — часть Сети. Этого достаточно.

Эмма открыла коробку. Внутри лежали пожелтевшие снимки — люди в старомодной одежде, групповые портреты, отдельные лица. От них пахло пылью и временем. На одном из снимков она заметила молодого мужчину с пронзительными глазами и знакомыми чертами, которые она видела на рисунках Лизы.

— Это Элиас? — спросила она.

Бабушка наклонилась, всмотрелась.

— Да. Он был молод тогда. И глуп. Как все мы.

Эмма бережно убрала фотографии обратно. Она не знала, зачем бабушка отдала их ей, но чувствовала, что это важно. Что-то внутри подсказывало, что эти лица могут пригодиться, когда они столкнутся с теми, кто был до них.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Вечер.

Дом Волкеров светился тёплыми окнами. Жёлтый свет падал на мокрый тротуар, и в нём кружились редкие снежинки, которые таяли, не долетая до земли. Эмма остановилась у калитки, не решаясь войти.

— Что? — спросил Лиам.

— Я не знаю, как они меня встретят. Я не была здесь почти месяц. И я... не знаю, что им сказать.

— Правду?

— Правду. — Она усмехнулась. — «Здравствуйте, миссис Волкер, ваш сын потерял лицо вашего мужа, но мы всё ещё сражаемся». Отличная правда.

— Тогда просто скажи, что они живы. Что Артур держится.

— Это тоже неправда.

— Это та правда, которая им нужна.

Она посмотрела на него. Он стоял под фонарём, и свет падал на его лицо так, что морщинки у глаз казались глубже. Усталый. Замёрзший. Но всё ещё здесь.

— Ты слишком хорош для этой работы, — сказала она.

— Я знаю. Поэтому и пошёл в неё.

Она толкнула калитку. Та скрипнула знакомо, по-домашнему.

София Волкер открыла дверь раньше, чем Эмма успела постучать. Как будто ждала. Она стояла на пороге в старом фартуке, с мучными пятнами на щеках, и смотрела на Эмму так, как смотрят на собственную дочь, которая уехала слишком далеко и слишком надолго.

— Эмма, — выдохнула она. — Господи, ты замёрзла.

И прежде чем Эмма успела что-то сказать — что угодно, правду, ложь, что-то среднее, — София обняла её. Крепко, по-матерински, уткнувшись лицом в её волосы. От неё пахло мукой, ванилью и ещё чем-то неуловимым — может, так пахли мамы. Эмма не знала. Её собственная мать никогда не обнимала её так.

— Заходите, оба, — сказала София, отстраняясь и вытирая глаза. — У меня суп на плите. И чай. И пирог. И, боже мой, кто этот молодой человек?

— Лиам, — сказал Лиам, протягивая руку. — Я... друг Эммы.

— Друг? — София посмотрела на Эмму, потом на Лиама, и в её глазах мелькнуло то самое понимание, которое бывает только у матерей. — Ну-ну. Заходи.

Они вошли. Дом был тёплым, уютным, полным запахов готовки и старого дерева. В гостиной горел торшер, отбрасывая на стены мягкие тени. Марк сидел в кресле, читал газету, но отложил её, когда увидел гостей. Он пожал Лиаму руку — крепко, по-мужски, — и предложил сесть.

София поставила перед Эммой тарелку супа. Пар поднимался от бульона, и в нём плавали кусочки моркови и вермишель — такая простая, обычная еда. Эмма смотрела на эту тарелку и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не кость, не мышца — что-то другое, более хрупкое, что она держала на замке слишком долго. Она взяла ложку, попробовала суп — горячий, в меру солёный, — и вдруг поняла, что по её щекам текут слёзы.

— Эмма? — София наклонилась к ней. — Что случилось?

— Ничего. — Она вытерла глаза рукавом. — Просто... это очень вкусный суп.

София не стала расспрашивать. Она просто села рядом и положила руку на плечо Эммы — тёплую, мягкую, пахнущую ванилью. И Эмма, которая не плакала ни в особняке, ни в цирке, ни перед Пустотой, сидела и беззвучно роняла слёзы в тарелку, потому что этот нормальный бытовой уют казался ей невыносимо хрупким. Потому что где-то там, в Чикаго, её друзья ехали навстречу Маэстро. Потому что Джек сидел на холодном крыльце и забывал своё имя. Потому что печать истончалась, и никто не знал, сколько ещё продержится.

Лиам сидел рядом и молчал. Он не касался её, не пытался утешить — просто был. И этого было достаточно.

11 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров, комната Артура. Ночь.

Позже, когда суп был съеден, а чай допит, София проводила их в комнату Артура. Там было всё по-прежнему: кровать, застеленная клетчатым пледом, стол с учебниками, жёлтое пятно на потолке от протечки, которое Марк так и не заклеил. Шторы были задёрнуты не до конца, и в щель пробивался уличный фонарь, отбрасывая на пол жёлтый прямоугольник света.

— Ты можешь спать здесь, — сказала София. — А твой друг — в комнате Лизы. Если, конечно, вы не...

— Нет, — быстро сказала Эмма. — Мы не.

— Я ничего не спрашиваю. — София улыбнулась — устало, но с теплотой. — Спокойной ночи.

Она вышла, закрыв дверь. Эмма осталась одна в комнате Артура. Она села на кровать, провела рукой по пледу. Ткань была мягкой, чуть колючей, и пахла старым деревом и чем-то ещё — тем запахом, который остаётся в комнате, когда из неё уезжают надолго. Здесь всё ещё пахло им — не тем Артуром, который вёл их в бой, а тем, который делал уроки, читал комиксы и боялся, что отец узнает про разбитое окно в гараже.

Она достала из кармана жетон Лиама и сжала его в кулаке. Металл был тёплым от её ладони. «КРОСС», — прочитала она в сотый раз. «Круг». Уроборос. Она провела пальцем по царапине на букве «О» и почувствовала, как внутри что-то успокаивается.

За стеной скрипнула кровать — Лиам устраивался в комнате Лизы. Эмма слушала этот звук и думала о том, что он здесь, в её городе, в её доме, и что завтра они снова пойдут в особняк, снова увидят Джека, снова почувствуют запах гнили. Но сегодня — только сегодня — можно было представить, что никакой войны нет. Что они просто подростки, которые приехали на каникулы. Что мир — это то, что за окном, а не то, что прячется под землёй.

Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Жетон лежал на груди, тёплый и тяжёлый. В соседней комнате дышал Лиам. Внизу, на кухне, тихо звенела посуда — София убирала после ужина. В трубах гудела вода. Дом жил своей тихой, мирной жизнью.

Эмма уснула. И ей ничего не приснилось.

12 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Ночь.

Эмма не спала.

Она лежала в кровати Артура, натянув одеяло до подбородка, и глядела в тёмный потолок. Глаза привыкли к темноте настолько, что она различала каждую трещину в штукатурке, каждое жёлтое пятно, которое оставила протечка. Дом Волкеров был старым и разговорчивым: половицы перешёптывались под чьими-то шагами — наверное, Марк ходил в туалет, — трубы гудели, когда ветер задувал в щели, а где-то на чердаке мерно поскрипывала балка. Эмма знала все эти звуки. Когда-то она ночевала здесь после первого похода в особняк, и тогда каждый скрип казался предвестником беды. Теперь это почти успокаивало.

Она села, спустила босые ноги на холодный пол. Спать не хотелось — в голове крутились обрывки прошедшего дня: слизь на камне в подвале особняка, пустые глаза Джека, голос, который произнёс фразу мёртвого наставника Лиама. И поверх всего — тарелка супа, которую поставила перед ней София, пар от бульона, слёзы, которые она не смогла удержать. Эмма не привыкла плакать. Она вообще не привыкла чувствовать что-то, кроме злости и усталости. Но этот дом вытаскивал из неё то, что она прятала даже от себя.

Она накинула куртку поверх футболки и вышла в коридор. Половица скрипнула под босой пяткой. Дверь в комнату Лизы была приоткрыта — Лиам спал, отвернувшись к стене, его дыхание было ровным и тихим, и одеяло сбилось на пол. Свет луны падал на его плечо. Эмма постояла секунду, глядя на его силуэт, потом спустилась по лестнице, стараясь не шуметь, и вышла на крыльцо.

Ночь была холодной и ясной. Луна висела низко над деревьями, заливая двор серебристым светом, и от этого мир казался вырезанным из чёрного картона. Пахло мокрой землёй и последними листьями, которые ещё не облетели с вязов. Эмма села на ступеньки, обхватив колени руками. Холод сразу пробрался сквозь джинсы, побежал мурашками по бёдрам и спине, но ей было всё равно.

Сзади скрипнула дверь. Она не обернулась — узнала шаги.

— Ты не спишь, — сказал Лиам. Голос был хриплым со сна, и он зевнул, прикрывая рот ладонью.

— Ты тоже.

— Я услышал, как ты вышла. — Он сел рядом, не спрашивая разрешения, и протянул ей плед — должно быть, стащил с дивана в гостиной. От пледа пахло пылью и чужим уютом, и он был тёплым, как будто его только что сняли с нагретого места. — Держи. Замёрзнешь.

Она взяла плед, накинула на плечи. Лиам молчал, глядя на луну, и Эмма вдруг поняла: он ждёт. Не требует, не давит — просто ждёт, пока она заговорит сама. И от этого молчаливого ожидания слова пришли быстрее, чем она думала.

— Мне страшно, — сказала она тихо.

Лиам повернул голову, но не перебил.

— Я всё время боюсь. — Она облизала пересохшие губы, чувствуя, как холодный воздух обжигает их. — Не монстров. Не Пожирателей. Я боюсь, что однажды проснусь — и не вспомню, как пахнет этот дом. Как выглядит лицо Артура, когда он злится. Как Макс точит свой дурацкий нож. Как Лиза рисует круги. Я боюсь, что всё это исчезнет, как лицо отца Артура, как память Джека, как... всё, что мы теряем. — Она сглотнула комок в горле. — И ещё я боюсь тебя.

— Меня? — В его голосе не было обиды, только тихое удивление.

— Не тебя самого. А того, что будет, если я... привяжусь. — Она вытащила из-под рукава красную нитку, показала ему. Та тускло блеснула в лунном свете, отражая далёкие звёзды. — Видишь? Это не просто украшение. Это метка. Все, к кому я привязываюсь, гибнут. Или исчезают. Или забывают меня. Это как проклятие.

Лиам долго смотрел на нитку. Потом взял её за руку — осторожно, как берут раненую птицу, боясь сделать больно.

— Ты уже показывала мне её. На крыше. Помнишь?

— Помню.

— И я сказал, что у меня такая же. — Он закатал рукав своей куртки. На запястье, под светом луны, красная нитка казалась почти чёрной, сливаясь с тенью. — Мы в одной лодке, Эмма. Ты не проклята. Ты просто... часть чего-то большего. И я тоже.

— Ты не понимаешь. — Она выдернула руку, встала, отошла на шаг. — Ты не видел, что случилось с Джеком. Ты не видел, как Артур забыл лицо собственного отца. Это не просто «часть чего-то большего». Это цена, которую мы платим. И те, кто рядом с нами, платят тоже.

Лиам поднялся, встал напротив неё. Лунный свет падал на его лицо, и шрам на руке, перечёркивающий линию жизни, казался сейчас глубже, чем днём.

— Я знаю цену. Я заплатил её, когда потерял сестру. И я решил, что больше никогда никому не позволю быть рядом. Но потом появилась ты. — Он помолчал. — Я не боюсь платить. Я боюсь не успеть.

Эмма смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то трескается. Не ломается — именно трескается, как корка льда, под которой оказывается живая вода. Она злилась на него за эти слова. Злилась за то, что он не уходит, не пугается, не говорит «это слишком сложно». Злилась за то, что он стоит здесь, на холодном крыльце, и смотрит на неё так, будто она — не ходячая катастрофа, а что-то ценное.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю.

— Ты даже не представляешь, во что ввязываешься.

— Уже представил. И всё равно здесь.

Она хотела сказать что-то ещё — резкое, колючее, чтобы оттолкнуть его, — но не смогла. Вместо этого она опустилась обратно на ступеньки и закрыла лицо руками. Пальцы были ледяными, и она чувствовала, как слёзы текут сквозь них, горячие и солёные.

Лиам сел рядом. Не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его плеча.

— Я не могу обещать тебе, что всё будет хорошо, — сказал он. — Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что сегодня я здесь. И завтра, если мы оба будем живы, я тоже буду здесь. Это всё, что у меня есть.

Эмма отняла руки от лица. По её щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать.

— Это глупо, — прошептала она. — Мы на войне. Мы не должны...

— Кто сказал «не должны»? — Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке была вся его простота. — Правила пишем мы, Эмма. Больше никто.

Она всхлипнула — и вдруг рассмеялась. Смех был хриплым, надломленным, но настоящим.

— Ты невыносим.

— Я в курсе.

Она вытерла глаза рукавом, потом достала из-под рукава красную нитку и протянула ему. Нитка дрожала в её пальцах, как струна, готовая лопнуть.

— Если ты правда хочешь быть частью этого... тогда держи.

Лиам посмотрел на нитку, потом на неё. В его карих глазах отражалась луна, и она видела в них ту же усталость, что и в своих.

— Ты уверена?

— Нет. Но я устала быть одна.

Он взял нитку — ту самую, которую она носила с тех пор, как они вышли из особняка в первый раз, ту, что связала их всех в Сеть. И медленно, глядя ей в глаза, обвязал её вокруг своего запястья, затянул узел. Нитка легла рядом с его собственной, и теперь на его руке их было две — две красные нити, переплетённые, как корни одного дерева.

— Значит, теперь мы связаны, — сказал он. — По-настоящему.

Эмма коснулась его руки, провела пальцем по красной нитке, которая теперь соединяла их — буквально, физически. Его кожа была тёплой, и она чувствовала под пальцами биение пульса.

— Теперь ты один из нас, — сказала она. — Добро пожаловать в Сеть.

Они сидели на крыльце, пока луна не поднялась высоко над деревьями и холод не стал пробирать до костей. Потом Лиам помог ей подняться, укутал пледом, и они вернулись в дом. В коридоре он остановился у двери своей комнаты.

— Эмма.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что пустила меня.

Она не ответила — просто коснулась его плеча и ушла в комнату Артура. Дверь закрылась. Эмма легла на кровать, сжимая в кулаке жетон, и впервые за долгое время уснула без страха. Ей снилась вода — тихая, тёплая, и она плыла по ней, не боясь утонуть.