ГЛАВА 28.

31 декабря 1986 года. Брукфилд. Штаб, кухня. 23 часа.

Никто не договаривался встречать Новый год.

Артур сидел в своей комнате с железной монетой в руке и смотрел на стену. За окном было темно, снег не шёл, ветер стих. Город замер — не от страха, от усталости. Декабрь. Конец года. Даже фонари горели как-то тише обычного, и свет их казался желтее, словно лампы устали так же, как люди.

Он не заметил, как пробило одиннадцать. Не заметил бы и дальше, если бы в дверь не постучали — тихо, костяшками, два раза.

— Артур, — сказала Лиза. — Иди на кухню.

— Зачем?

— Все там.

Он не спросил «кто все». Встал, сунул монету в карман, вышел в коридор.

На кухне горел свет. Не верхний — тусклая лампа на столе, которую кто-то принёс из гостиной, старая, с оранжевым абажуром в пятнах. Пахло чаем, вафлями и чем-то ещё — жжёной бумагой, как будто кто-то пытался разжечь печь и не рассчитал силы. Или просто подпалил салфетку.

Лиза сидела на табурете, прижимая левой рукой блокнот. Правая — в гипсе — лежала на коленях, и пальцы чуть подрагивали от холода. На столе перед ней — пачка вафель, шоколадных, в жёлтой обёртке. Она открыла их час назад, но никто не взял. Обёртка топорщилась.

Макс поставил чайник. Старый, эмалированный, с отбитым носиком и чёрным донышком. Чайник свистел, и он не выключал — просто стоял рядом и ждал, когда вода остынет.

— Ты его выключи, — сказала Дженни. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, укутанная в чужой свитер — слишком большой, серый, с вытянутыми рукавами. Её ладони были перевязаны свежими бинтами, и на правой проступало розовое пятно.

— Кипит, — ответил Макс.

— Для чая нужно, чтобы кипел. А потом выключают.

— Я выключу.

— Когда?

— Когда перестанет кипеть.

Дженни не стала спорить. Только вздохнула и поправила свитер.

Лиам принёс свечу. Одну. Поставил на стол, зажёг спичкой. Пламя дрожало, отбрасывало тени на потолок — длинные, ломкие, они ходили ходуном от каждого движения воздуха. Он сел на стул у двери — так, чтобы видеть выход.

— Где ты взял свечу? — спросила Эмма. Она сидела в углу, закутанная в плед до подбородка, левое плечо на перевязи. От пледа пахло нафталином.

— В подвале нашёл.

— В подвале были свечи?

— Была одна.

— Почему не взял несколько?

— Не нашёл.

Эмма хотела сказать что-то ещё. Не сказала. Просто поправила плед.

Саша сидела с краю, у стены. Оттуда был виден и вход, и окно, и лестница на второй этаж. Она не пила чай, не ела вафли. Просто сидела, сжимая в руке золотую монету, и большой палец медленно гладил край.

— Ты будешь? — спросил Макс, кивая на вафли.

— Не хочу.

— Они шоколадные.

— Вижу.

— Вкусные.

— Ешь сам.

Макс взял одну. Откусил, прожевал. Не почувствовал вкуса. Вафля была сухой и крошилась.

Джек стоял у стены. Не прислонившись — просто стоял, руки вдоль тела. Смотрел на пламя свечи. Его лицо в тусклом свете казалось ещё более серым, чем днём. Белки глаз — прозрачные, почти голубые, как у новорождённого. Он не моргал.

— Джек, сядь, — сказала Лиза.

— Мне не нужно сидеть.

— Ты устанешь.

— Я не устаю.

Она не стала спорить. Просто положила на стул рядом с собой подушку — на случай, если передумает.

Артур вошёл на кухню последним. Сел на свободный стул, взял кружку — пустую, потому что чайник всё ещё кипел.

— Выключи уже, — сказала Дженни.

Макс выключил. Заварил чай — в большом заварнике, на всех. Разлил по кружкам. Чай был чёрным, крепким, с дымком — перестоял на две минуты, но никто не жаловался.

— Зачем свеча? — спросил Артур.

— Для света, — ответил Лиам.

— Есть лампа.

— Лампа — для работы. Свеча — для праздника.

— Какого праздника?

— Нового года.

Артур посмотрел на настенные часы. Одиннадцать двадцать.

— Ещё сорок минут, — сказал он.

— Значит, успеем.

— Успеть что?

— Посидеть в тишине.

Никто не ответил.

В комнате было тепло. Котёл в подвале работал, уголь шипел, трубы гудели. За окном — темнота, только редкие фонари, которые ещё горели.

Лиза взяла вафлю, откусила. Прожевала.

— Хорошие, — сказала она.

— Какие есть, — ответил Макс.

— Ты их купил?

— А кто?

— Не знаю. Может, Дженни.

— Я не покупаю вафли, — сказала Дженни. — Я покупаю бинты.

— Это тоже важно.

— Важнее.

Она отпила чай. Сквозь бинты проступала кровь — свежая, потому что швы разошлись, когда она вставала с подоконника.

— Перевяжи, — сказала Эмма.

— Потом.

— Не потом. Сейчас.

Дженни поставила кружку. Размотала бинт с правой ладони. Кожа под ним была красной, с тёмными пятнами — старые шрамы не заживали, новые появлялись.

Лиам протянул ей аптечку — из-под стола, где она всегда лежала. Дженни взяла бинт, перевязала ладонь левой рукой. Медленно, неумело.

— Помочь? — спросила Лиза.

— Справлюсь.

Она справилась. Затянула узел зубами.

— Готово.

— Молодец, — сказал Макс.

— Не молодец. Просто умею.

Она взяла кружку. Чай остыл.

За окном кто-то крикнул. Далеко, за домами. Потом — смех. Детский, звонкий.

— Соседи, — сказала Эмма. — У них ёлка во дворе.

— Ёлка? — переспросил Джек.

— Искусственная. С гирляндой.

— Красиво?

— Обычно.

Он кивнул. Не понял.

Лиам вышел на минуту — в туалет или за чем-то. Вернулся, сел на место.

— Не заблудился? — спросила Эмма.

— В доме? Нет.

— В коридоре темно.

— Я привык.

Она хотела сказать «к чему?», но передумала.

Часы показывали без десяти двенадцать.

— Скоро, — сказала Лиза.

— Что скоро? — спросил Макс.

— Новый год.

— Он и так каждый год.

— Но этот — другой.

— Чем?

— Не знаю. Просто чувствую.

Она сжала левую руку в кулак. Разжала.

— Эмма, ты загадаешь желание?

— Какое?

— Не знаю. Загадывают, когда бьют куранты.

— У нас нет курантов.

— Тогда когда свеча догорит.

— Она не догорит до утра.

— Тогда загадай сейчас.

Эмма помолчала.

— Ладно. Загадаю.

— Вслух?

— Нельзя вслух. Не сбудется.

— Поверь мне, — сказала Дженни, — то, что мы делаем, не зависит от того, вслух или нет.

— Тогда я загадала.

— Что?

— Не скажу.

Дженни усмехнулась. Первый раз за вечер.

За окном снова крикнули дети. Теперь ближе — во дворе соседнего дома. Кто-то запустил фейерверк — дешёвый, с коротким шипением. Несколько цветных шаров поднялись над крышами, лопнули с глухим хлопком.

В 23:58.

Все посмотрели в окно.

— Красиво, — сказала Лиза.

— Дёшево, — ответил Макс.

— Но красиво.

Зелёный, красный, синий. Огоньки на снегу.

Дети кричали. Кто-то хлопал в ладоши.

— С наступающим, — сказал Лиам. Ни к кому. Просто в пространство.

— С наступающим, — ответил Артур.

В 00:00 никто ничего не сказал.

Не потому что нечего было сказать — всё, что можно сказать, уже было сказано много раз, и повторять не имело смысла. Спасибо — сказали. Прости — простили. Будь осторожен — услышали.

Новый год перешагнули молча. Как перешагивают порог в тёмной комнате — осторожно, потому что не знаешь, что под ногами.

Свеча догорела до половины.

— Кто-то будет? — спросила Лиза, кивая на вафли.

— Давай, — сказал Макс. Взял одну, откусил.

— Вкусно?

— Нет.

— Тогда зачем ешь?

— Потому что Новый год.

Дженни взяла вафлю. Эмма — следом. Артур — нет.

— Ты чего? — спросила Лиза.

— Не хочется.

— Надо.

Он взял. Положил на блюдце. Не откусил.

В час ночи все разошлись.

Лиам — в свою комнату, где ждала Эмма, которая не спала до его прихода. Макс — в свою, где его ждал нож на тумбочке. Дженни — в свою, где сжимала серебряную монету, пока не уснула.

Саша ушла последней. Остановилась в дверях, посмотрела на Артура.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Она ушла. Артур остался один.

Он поднялся в свою комнату. Сел на подоконник — узкий, холодный, с пятнами инея на стекле. Зажёг настольную лампу — маленькую, с зелёным абажуром, которую притащил из гостиной.

Достал железную монету.

Символ — тот самый. Он видел его в записях Кейна, на алтаре, на стене за стальной дверью. Элиас сказал: печать. Часть системы. Артур не знал, что это значит. Но чувствовал — важно.

Он смотрел на монету при свете лампы. Металл блестел — тускло, без бликов.

— Что ты такое? — спросил он вслух.

Монета не ответила.

Он вспомнил — только сегодня, сидя на подоконнике, — стену за стальной дверью. Кирпичную, серую, в пыли. И на ней — этот символ. Нарисованный пальцем. Мелко, небрежно, как будто рисовали не для других, а чтобы не забыть. Или — чтобы помнили.

Кейн знал этот символ. Элиас знал. Теперь Артур знал.

Но что он значил?

Он убрал монету в карман. Лёг на кровать, не раздеваясь.

За окном была ночь. Первая ночь нового года.

Он закрыл глаза. Под веками — символ. Линии, которые пульсировали, как нити на запястье. Или как сердцебиение.

Он уснул под утро. И ему снился отец. Без лица. Но с голосом.

— Вставай, — сказал отец. — Утро уже.

Артур проснулся.

Часы показывали шесть утра.

Он сел, потёр лицо. За окном серело — не рассвет, предрассветная муть, когда ещё не понять, будет день или облачно.

Он встал. Натянул куртку, кеды. Вышел во двор.

Снег скрипел под ногами — наст, корка, которая держала его вес. Следы были первыми. Никто ещё не выходил.

Он пошёл через двор, к дальнему краю, у полусгнившего деревянного забора. Там всегда было пусто — только старые доски, крапива летом, сугробы зимой.

И — угол.

Жёлтый, плотный, торчащий из-под снега.

Артур подошёл ближе. Наклонился.

Это был билет. Цирковой билет. Бумага на ощупь — как кожа, плотная, с тиснением. Печать старая, потёртая, с символом циркового шатра.

Он выдернул его из снега. Медленно — потому что билет вмёрз в наст, и края могли порваться.

На обороте — слова.

Не напечатанные. Нацарапанные. Острым предметом, вдавленным в картон.

«Спящий зовёт».

Артур стоял в морозном рассвете, сжимая билет двумя руками. Пальцы замерзли, но он не чувствовал.

Снег скрипел под ногами. Где-то за забором кашлянула ворона.

Он поднял голову.

На холме, над городом, чернел силуэт особняка «Генезис». В окнах никто не горел.

Но Артур знал — там кто-то есть.

Джек. Или то, что от него осталось.

Он спрятал билет во внутренний карман куртки. Там же, где лежала железная монета.

Повернулся и пошёл обратно в дом.

Снег скрипел под ногами. Следы были первыми — его. И больше ничьими.

Он зашёл в штаб. Разделся, повесил куртку на крючок.

На кухне уже горел свет — Лиза сидела за столом, пила чай. Левая рука сжимала кружку, правая — в гипсе — лежала на столе.

— Ты чего так рано? — спросила она.

— Не спалось.

— Видел что-то?

— Билет.

— Какой билет?

Он положил его на стол. Лиза взяла левой рукой, поднесла к свету.

— Цирковой, — сказала она. — Старый. Похож на те, что мы находили.

— На обороте посмотри.

Она перевернула. Прочитала.

— Спящий зовёт.

— Да.

— Откуда он взялся?

— В снегу. У забора.

— Ты первый вышел?

— Первый.

— Значит, кто-то оставил его до тебя. Пока мы спали.

— Или он сам вылез.

Лиза положила билет на стол.

— Что ты думаешь?

— Думаю, что война только начинается.

— Мы знали.

— Знали. Но теперь он сказал это вслух.

Она отпила чай.

— Что будем делать?

— Покажем остальным.

— А потом?

— Потом решим.

Лиза кивнула.

Артур сел напротив. Взял кружку, налил чай из заварника. Чай был крепким, горьким — заварила Лизу, она любила такой.

— С новым годом, — сказал он.

— С новым годом.

Они сидели на кухне, пили чай, и за окном вставало солнце — бледное, холодное, но живое.

Где-то на холме, в особняке «Генезис», Джек стоял у окна и смотрел на город. Не мигал. Не дышал. Просто смотрел.

Он знал, что они проснулись. И что билет не в снегу — он в руках Артура. Там, где должен быть.

Спящий звал. И они ответят. Не сегодня. Но скоро.

1 января 1987 года. Брукфилд. Штаб, кухня. 7 часов 30 минут утра.

К восьми утра на кухне собрались все. Не потому что кто-то звал — просто проснулись и пошли на запах кофе. Эмма заварила его, несмотря на перевязанное плечо. Лиам стоял рядом, держал турку, пока она насыпала молотые зёрна. Ей было неудобно левой рукой, но она отказалась от помощи. Турка была старой, медной, с погнутой ручкой и зеленоватым налётом внутри.

— Отойди, — сказала она.

— Я стою.

— Ты дышишь на меня.

— Я дышу ртом.

— Отойди.

Он отошёл на шаг. Эмма доварила кофе сама. Разлила по кружкам — первой Лизе, потом Артуру, потом остальным. Себе — последней. Над плитой поднимался пар, густой и горький.

— Кофе без молока, — сказала она, ставя кружку на стол. — Кончилось.

— И сахара нет, — добавил Макс.

— Пей горький. Полезно.

— Для чего?

— Для души.

Макс взял кружку, сделал глоток. Поморщился.

— Не для моей.

На столе лежал билет. Жёлтый, плотный, с надписью на обороте. Артур не убирал его — положил с утра, и все видели, но никто не спрашивал. Каждый ждал, кто заговорит первым. Билет лежал на клеёнке, и слова на нём были вдавлены глубоко, почти насквозь.

Заговорила Лиза.

— Спящий зовёт, — прочитала она вслух. — Это приглашение. Или предупреждение.

— Или и то и другое, — сказал Артур.

— Откуда он взялся? — спросил Лиам.

— В снегу. У забора.

— Кто-то подбросил?

— Не знаю. Может, кто-то из нас.

Все посмотрели на Сашу.

Она сидела в углу, сжимая в руке кружку с кофе. Её лицо ничего не выражало. Пальцы, обхватившие кружку, были спокойны.

— Ты? — спросил Макс.

— Зачем?

— Не знаю. Но ты ходишь на склад. Оставляешь контейнеры. Может, и это твоя работа.

— Я не оставляла билет.

— Откуда нам знать?

Саша поставила кружку на стол. Посмотрела на Макса — долго, прямо.

— Ты можешь не доверять мне, — сказала она. — Это твоё право. Но я здесь, чтобы помогать. Не мешать.

— Тогда скажи, кому ты передаёшь информацию.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что это не моя тайна.

— А чья?

— Элиаса.

Тишина. Даже кофе перестал пахнуть.

— Элиас знает? — спросил Артур.

— Знает.

— И что ты ему передаёшь?

— Наши координаты. Состояние. То, что вы говорите. То, что вижу.

— Шпионишь, — сказал Макс.

— Наблюдаю, — ответила Саша. — Элиас не доверяет «Кругу». И не доверяет мне. Но он знает, что я не предам. Поэтому я здесь.

— А контейнеры?

— Пустые. Для отвода глаз. Если кто-то перехватит связь, он увидит, что я передаю железо. Не данные.

— А где данные?

— В записях. Бумажных. Которые я оставляю в другом месте.

— Где?

— Не скажу.

Макс хотел спросить ещё. Артур остановил его рукой.

— Хватит, — сказал он. — Не сейчас.

— А когда?

— Когда будем знать, кому верить.

— Я верю ей, — сказала Дженни.

Все повернулись.

— Она рисковала жизнью. В Лондоне. В Чикаго. Она не предатель.

— Предатели тоже рискуют, — сказал Макс. — Чтобы сохранить легенду.

— Саша не легенда.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Макс замолчал. Дженни редко говорила «чувствую». И когда говорила — обычно оказывалась права. Ладони её, замотанные бинтами, спокойно лежали на коленях.

Артур взял билет. Повертел в пальцах.

— Элиас знал, что мы его найдём? — спросил он.

— Знал, — ответила Саша. — Он сказал: «Когда получите послание — не спешите. Сначала подумайте. Потом действуйте».

— И что мы должны подумать?

— О том, что Спящий не зовёт просто так. Он выбирает время. Место. И тех, кто откликнется.

— Мы откликнемся? — спросила Эмма.

— Не знаю. Решать вам.

— А ты?

— Я пойду с вами.

— Даже если не знаешь, куда?

— Даже тогда.

Артур спрятал билет во внутренний карман куртки. Там же, где лежала железная монета.

— Завтра решим, — сказал он. — Сегодня — отдыхаем. Первое января. Праздник.

— Какой праздник? — спросил Макс.

— Новый год.

— Он был вчера.

— Сегодня тоже считается.

Никто не спорил.

До обеда все занимались своими делами. Артур сидел в комнате, разбирал карты. Макс точил ножи в подвале — там было тихо, и Джек не мешал, потому что Джек вообще не мешал. Джек сидел на табурете у стены и смотрел на наковальню. Молот висел на крюке.

— Ты сегодня не будешь ковать? — спросил Макс.

— Не знаю.

— Может, отдохнёшь?

— Я отдыхаю.

Макс посмотрел на его руки. Серые, тонкие, с мозолями, которые не заживали, потому что он бил каждый день. Кожа на костяшках была тёмной, почти чёрной от окалины.

— Ладно, — сказал Макс. — Отдыхай.

Джек кивнул. Не отвернулся.

Эмма лежала на кровати и слушала радио. Старая «Панасоник», которая шипела и трещала, но иногда ловила музыку. Сейчас ловила джаз. Эмма не знала, кто играет. Просто слушала.

Лиам сидел рядом, чистил пистолет. Разобрал, смазал, собрал. Разобрал снова. Маслянистая тряпка лежала на колене, и от неё пахло ружейным маслом.

— Ты уже три раза, — сказала Эмма.

— Волнуюсь.

— О чём?

— О билете. О Спящем. О том, что будет дальше.

— У тебя руки не дрожат.

— Я умею скрывать.

Она посмотрела на его руки. Не дрожали. Аккуратные, быстрые движения — как у часовщика.

— Не скрывай, — сказала она. — Мы все боимся.

— Я не боюсь.

— Врёшь.

— Немного.

Она усмехнулась. Он улыбнулся в ответ.

Вечером Лиза нарисовала карту. Не новую — старую, которую начала ещё в Нью-Йорке. Добавила новые точки. Брукфилд — красный круг. Лондон — чёрный крест. И стрелку — туда, где ещё никто не был. Куда звал билет.

— Ты знаешь, где это? — спросил Артур.

— Нет. Но он знает.

— Кто — он?

— Спящий.

Лиза отложила карандаш. Левая рука устала, пальцы свело.

— На сегодня хватит, — сказала она.

— Завтра продолжим.

— Завтра.

Она закрыла блокнот.

Ночью Артур не спал. Сидел на подоконнике, смотрел на улицу. Снег перестал, небо прояснилось, звёзды горели ярко — холодно, как в декабре.

Он достал билет. Перечитал надпись на обороте. «Спящий зовёт».

— Я слышу, — сказал он шёпотом.

Ветер за окном стих.

Артур убрал билет. Лёг спать.

И во сне он снова стоял на площади. Серой, безлюдной, с одним фонарём в центре. Под фонарём сидел человек. В пальто, с тростью. Лица не видно — тень падала на лицо.

— Ты пришёл, — сказал человек.

— Кто ты?

— Ты знаешь.

Артур подошёл ближе. Человек поднял голову. Лицо было пустым — без глаз, без рта, без носа. Гладкая кожа, как у манекена.

— Ты боишься? — спросил он.

— Нет.

— Врёшь.

— Я не вру.

— Ты всегда врёшь. Себе — в первую очередь.

Человек встал. Трость стукнула о камни — раз, два.

— Иди за мной, — сказал он. — Я покажу тебе дорогу.

Он пошёл. Артур — за ним. Фонарь гас, но дорога была видна — серая, ровная, без поворотов.

— Куда мы идём?

— Туда, где ты должен быть.

— Я не должен быть.

— Все должны. Рано или поздно.

Дорога кончилась. Стена. Каменная, серая, с лицами. Сотни лиц — вдавленных в камень, с открытыми ртами, закрытыми глазами. И среди них — одно. Знакомое. Марк Волков.

Отец смотрел на Артура. Не кричал. Не звал. Просто смотрел.

— Ты видишь? — спросил человек.

— Вижу.

— Он ждёт.

— Чего?

— Тебя.

Человек исчез. Фонарь погас. Стена осталась.

Артур стоял перед лицом отца и не мог пошевелиться.

— Папа, — позвал он.

Марк не ответил. Его лицо было застывшим — не мёртвым, застывшим. Как у тех, кого забирает Спящий.

Артур протянул руку. Коснулся камня.

Холодный.

Он проснулся.

За окном серело. Часы показывали шесть утра.

Он сел на кровати. Ладони были влажными — не от пота, от инея. Он не заметил, когда открыл окно.

Или оно само открылось.

Артур закрыл окно. Задвинул щеколду.

Лёг обратно. Закрыл глаза.

Сон не вернулся.

Он лежал и смотрел в потолок. Вспоминал лицо отца — то, что видел во сне. Не своё воспоминание. Чужое. Как чёрно-белую фотографию, которую держишь в руках, но не помнишь, кто на ней.

— Папа, — прошептал он. — Я верну тебя.

Тишина.

За окном вставало солнце. Первое солнце нового года. Бледное, холодное, но живое.

Артур встал. Натянул куртку, вышел на кухню.

Лиза уже сидела за столом, рисовала. Увидела его, кивнула.

— Ты бледный.

— Не спал.

— Видел что-то?

— Сон.

— Какой?

— Площадь. Стена. Лица.

— Отца?

— Да.

— Он говорил с тобой?

— Нет. Просто смотрел.

Лиза отложила карандаш.

— Это Спящий, — сказала она. — Он показывает то, что хочешь увидеть.

— Я не хотел видеть стену.

— Хотел увидеть отца.

— Да.

— Значит, он показал тебе то, что ты хотел. И то, что должен был.

Артур сел напротив. Взял её кружку, отпил чай — холодный, горький.

— Что мне делать? — спросил он.

— Думать. Не спешить.

— А если он позовёт снова?

— Тогда ответишь.

Она забрала кружку.

— Налей себе сам. Я не официантка.

Он усмехнулся. Первый раз за утро.

Встал, налил чай. Сел.

— Лиза.

— М?

— Ты боишься?

— Всего.

— Например?

— Что мы не вернёмся.

— Вернёмся.

— Откуда знаешь?

— Потому что некуда.

Она кивнула.

— Это правда.

За окном вставало солнце. Снег блестел — розовый, оранжевый, золотой.

Они сидели на кухне, пили чай, и за окном начинался новый день.

Первый день нового года.

И первый день новой войны.

7 февраля 1987 года. Брукфилд. Холм за городом. 6 часов 30 минут утра.

Рассвет в феврале приходит холодный, серый, без торжества. Солнце не встаёт — оно проявляется, как фотография в проявителе: сначала бледное пятно, потом край, потом половина диска, но тепла нет. Ветер дует с запада, срывает с веток остатки снега, несёт его по склону мелкими колючиями иглами. Снежинки колют лицо, как песок.

Лиза поднялась на холм первой.

Она шла медленно, потому что дорога была скользкой — наст, присыпанный свежим снегом, держал не всякий шаг. Левая рука сжимала блокнот, правая — в гипсе — висела на перевязи. Гипс должны были снять через неделю, но рука ещё не слушалась. Она не знала, будет ли слушаться после. Врачи говорили: «посмотрим». И от этого «посмотрим» хотелось закричать, но она не кричала.

На вершине ветер был сильнее. Лиза встала спиной к нему, достала блокнот, открыла на чистой странице. Карандаш — мягкий, 2B — лежал в кармане куртки. Пальцы не дрожали. Она привыкла.

Вторым пришёл Артур. Он нёс рюкзак — не пустой, с вещами, с картами, с железной монетой. Монета лежала во внутреннем кармане, и он чувствовал её вес. Не физический — другой. Как будто металл давил на грудь изнутри.

— Ты рано, — сказал он.

— Хотела посмотреть, как встаёт солнце.

— Оно не встаёт. Оно появляется.

— Это тоже красиво.

Он встал рядом. Посмотрел на город внизу — серые крыши, дым из труб, редкие фонари, которые не погасли с ночи. Брукфилд спал. Воскресенье, семь утра.

— Сколько нас будет? — спросила Лиза.

— Все.

— Джек?

— Джек не может. Он якорь.

— Значит, не все.

Артур не ответил.

Макс пришёл третьим. За ним — Дженни, потом Эмма, потом Лиам. Саша — последней, как всегда. Она вышла из дома через минуту после остальных, но шла медленнее, осматриваясь. Привычка.

— Все здесь? — спросил Артур.

— Все, — ответил Макс.

— Джек?

— Он на площади. Сказал, что не может уйти.

— Я знаю.

Они стояли на холме семью фигурами. Ветер трепал волосы, полы курток, шарфы. Дышать было холодно, но никто не уходил.

Лиза открыла блокнот. Начала рисовать.

Левая рука двигалась быстро — отрывисто, жёстко. Линии выходили угловатыми, совсем не в её старой манере. Раньше она рисовала плавно, точно, акварельно. Теперь — как будто резала бумагу. Карандаш оставлял глубокие борозды.

Она рисовала их. Семь фигур на фоне серого неба. Артур — прямой, с рюкзаком на плече. Макс — чуть сбоку, руки в карманах. Дженни — закутанная в шарф, только глаза видны. Эмма — с перевязанным плечом, но не сгорбленная. Лиам — рядом, не касается, но близко.

Саша — чуть в стороне, отдельно. Не потому что чужая — потому что всегда стояла так, чтобы видеть всех.

И восьмой контур. Справа, где никого нет. Джек.

Лиза нарисовала его последним — плотно, с нажимом. Много линий, как будто он сделан из более плотного материала, чем остальные. Он и правда сделан. Не человек — якорь.

— Закончила, — сказала она.

Никто не попросил показать. Она и не предлагала.

— Зачем мы здесь? — спросил Макс.

— Чтобы помнить, — ответил Артур.

— Помнить что?

— Что мы были. Что мы есть. Что мы вернёмся.

— Звучит как клятва.

— Это и есть клятва.

Они стояли молча. Ветер стих. Солнце поднялось выше, но не согрело.

— Мне холодно, — сказала Эмма.

— Пойдём, — ответил Лиам.

Они пошли вниз. Сначала Эмма и Лиам, потом Дженни и Саша, потом Макс. Артур и Лиза остались последними.

— Ты веришь, что мы вернёмся? — спросила она.

— Должны.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Он пошёл вниз. Она за ним.

Внизу, у подножия холма, их ждала дорога, которая вела в город. Серая, мокрая, в колеях, которые затянуло льдом. Они шли молча. Каждый думал о своём.

Лиза думала о рисунке. О семи фигурах и восьмом контуре. О том, что никогда не нарисует их снова. Или нарисует, но не здесь.

Артур думал об отце. О стене с лицами. О билете, который лежал в кармане вместе с железной монетой.

Макс думал о ноже. О том, что порезал мать, чтобы спасти. О том, что не знает, правильно это или нет.

Дженни думала о крови. О том, как она течёт из ладоней, как останавливает щиты, как заживает — медленно, оставляя шрамы.

Эмма думала о жетоне. О женщине на площади, которая носила его теперь. О том, что он вернётся. Не к ней — к тому, кто нуждается.

Лиам думал о компасе. О том, что привёл Спящего. О том, что не может исправить прошлое, но может прикрыть спину.

Саша думала о контейнерах. О записках, которые передавала Элиасу. О том, что они увидят, когда вернутся.

Они пришли в штаб. Разошлись по комнатам.

Через час все были в гараже.

7 февраля 1987 года. Брукфилд. Штаб, гараж. 9 часов утра.

Гараж примыкал к дому с северной стороны — бетонный, холодный, с ржавыми воротами, которые не открывались с осени. Внутри пахло оружейным маслом, резиной и чем-то ещё — бензином, который пролили и не вытерли. На стенах висели старые покрышки, на полу — ящики с инструментами. Света было мало: одна лампа под потолком, тусклая, с жёлтым оттенком, и она моргала в такт гулу котла.

Зимой в гараже было холодно. Дышать — пар изо рта, пальцы замерзали через пять минут. Но они работали в перчатках — тонких, кожаных, которые не сковывали движения.

Макс разложил ножи на верстаке. Три штуки — разного размера. Кухонный, тот, которым порезал мать, — лежал отдельно. Макс не смотрел на него. Укладывал остальные в кожаный чехол, который сшил сам, — неровно, без претензий, но крепко.

— Точил? — спросил Артур.

— Проверил. Острые.

— Дашь один Дженни?

— У неё есть свой.

— Запасной.

Макс кивнул. Отложил маленький нож — с узким лезвием, удобный для руки.

— Этот?

— Да.

Он положил его в отдельный карман чехла.

— Передашь сам.

— Хорошо.

Лиза сидела на перевёрнутом ящике, перебирала мелки. Белый, жёлтый, красный — последний привезли из Лондона, Элиас передал через Сашу. Мел был твёрдым, не крошился в пальцах. Она положила его в поясную сумку — ту самую, брезентовую, с которой не расставалась с Чикаго.

— Много? — спросил Артур.

— Достаточно.

— На сколько кругов хватит?

— Не считала.

— Посчитай.

— Не хочу.

Он не стал спрашивать почему.

Дженни укладывала бинты. Стерильные, в индивидуальных упаковках — привезли из аптеки, на свои. Она купила их три коробки, когда поняла, что старые кончаются. Складывала в рюкзак аккуратно, как кирпичи.

— Ты много берёшь, — сказала Эмма, глядя через плечо.

— Мало не бывает.

— Мы не на войну едем.

— Едем.

Эмма не ответила. Она укладывала свои вещи в другой угол гаража — одежду, аптечку, запасные перчатки. Левое плечо болело, но она не жаловалась.

— Помочь? — спросил Лиам.

— Нет.

— Ты неправильно складываешь.

— Всё правильно.

— Аптечку надо в боковой карман, а не сверху.

— Почему?

— Чтобы достать, не открывая рюкзак.

Она переложила. Не сказала спасибо.

Лиам укладывал своё снаряжение — рацию, запасные батарейки, мультитул, фонарик. Всё по местам, как учили. Он не смотрел на Эмму. Она смотрела на него.

— Ты боишься? — спросила она.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

— Я тоже.

Он не ответил. Просто взял её за руку — правую, не больную. Сжал.

— Мы вернёмся.

— Откуда знаешь?

— Потому что некуда.

Она усмехнулась.

— Ты повторяешь за Артуром.

— Это он повторяет за мной.

Саша укладывала свой рюкзак отдельно, у дальней стены. Никто к ней не подходил. Никто не отгонял. Они наблюдали за ней периферийным зрением — всё это время, с декабря, с той ночи, когда Макс нашёл её на складе.

— Ты едешь с нами? — спросил Артур.

— Еду.

— Даже если не знаешь, куда?

— Даже тогда.

— Почему?

— Потому что Элиас сказал: «Береги их».

— Кого — их?

— Вас.

Она застегнула рюкзак.

— Готово.

Артур посмотрел на часы. Десять утра.

— Через два часа выезжаем.

— Куда? — спросил Макс.

— Пока — в аэропорт. А там — посмотрим.

Он не сказал, что билеты уже куплены. Не сказал, что пункт назначения — Прага, где их ждёт группа Хранителей. Элиас сказал: не говори заранее. Кто-то может слушать.

Никто не спросил.

Они закончили сборы. Стояли в гараже — семь человек, семь рюкзаков. На верстаке остались три ножа, коробка бинтов, кусок мела, который Лиза забыла.

— Всё, — сказал Артур. — По машинам.

— А Джек? — спросила Лиза.

— Джек остаётся.

— Ты с ним попрощался?

— Он знает.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она взяла рюкзак и вышла.

На крыльце Джек не стоял. Он был на площади, как всегда. Смотрел на город. Снег падал на его серые волосы, на серое лицо, на серые руки. Он не стряхивал.

Лиза пошла к нему. Снег скрипел под ногами.

— Джек.

Он повернул голову.

— Мы уезжаем.

— Я знаю.

— Ты не пойдёшь.

— Не могу.

— Я знаю.

Она стояла перед ним, сжимая в левой руке блокнот.

— Я оставлю тебе рисунок.

— Какой?

— Наш. На холме.

— Зачем?

— Чтобы помнил.

Он не ответил. Она достала блокнот, вырвала страницу — ту, с семью фигурами и восьмым контуром. Положила ему на колени. Снег падал на бумагу, но она не намокала — Джек держал её, не глядя.

— До свидания, — сказала Лиза.

— До свидания.

Она пошла к машине. Не оглядывалась.

Фургон стоял у крыльца, мотор работал. Лиам прогревал его с утра — в феврале мотор заводился с трудом. В салоне было холодно, но тепло обещало.

— Все сели? — спросил Артур.

— Все, — ответил Макс.

— Тогда поехали.

Фургон тронулся. Медленно, по заснеженной дороге, мимо крыльца, мимо площади, где сидел Джек с листом бумаги на коленях. Он не поднял головы. Не помахал.

Лиза смотрела в боковое стекло, пока он не скрылся за поворотом.

— Он будет ждать, — сказала Дженни.

— Знаю, — ответила Лиза.

Она сжала левую руку в кулак.

Фургон ехал к трассе. За окном тянулись поля, леса, редкие дома. Город оставался позади.

Они уезжали на войну.

И не знали, вернутся ли.

7 февраля 1987 года. Брукфилд. Штаб, гараж. 7 часов 30 минут утра.

Гараж не отапливался. В феврале это означало, что через пять минут пальцы перестают слушаться, а через десять — начинают болеть. Лиза работала в перчатках — тонких, кожаных, с прорезями на пальцах, чтобы чувствовать карандаш. Дышать было холодно, пар изо рта смешивался с запахом бензина и оружейной смазки.

Она сидела на перевёрнутом ящике, перебирая мелки. Белый, жёлтый, красный. Последний привезли из Лондона, Элиас передал через Сашу в маленьком деревянном коробке. Мел был твёрдым, не крошился, ложился ровной линией. Лиза провела им по куску картона, оставшемуся от какой-то упаковки. Линия была чёткой, яркой.

— Хороший, — сказала она.

— Что? — спросил Макс, не поднимая головы. Он сидел за верстаком, разложив ножи.

— Мел. Красный.

— Для кругов?

— Для защиты.

Она положила мелок в поясную сумку — ту самую, брезентовую, с которой не расставалась с Чикаго. Сумка была потрёпанной, ремешок прошит дважды, пряжка заменена на проволочную. Но она держала.

— Сколько у тебя? — спросил Артур. Он стоял у стены, проверял свой рюкзак — вес, баланс лямок.

— Достаточно.

— На сколько кругов хватит?

— Не считала.

— Посчитай.

— Не хочу. — Она подняла голову. — Если я посчитаю, то начну экономить. А экономить в бою — значит проиграть.

Артур кивнул. Не спорил.

Макс точил нож. Тот самый, старый, с чёрной рукоятью. Он провёл лезвием по оселку — раз, два, три. Проверил остроту на ногте большого пальца. Нож скользил, не цепляя.

— Готов, — сказал он.

— Ты уже точил его вчера, — заметила Дженни. Она сидела на низком табурете, перебирая бинты.

— Проверяю.

— Три раза?

— Лучше три, чем один.

Она не стала спорить. Укладывала бинты в рюкзак — аккуратно, как кирпичи. Стерильные, в индивидуальных упаковках. Она купила их три коробки, когда поняла, что старые кончаются.

— Много берёшь, — сказал Лиам, проходя мимо.

— Мало не бывает.

— Мы не на войну едем.

— Едем.

Он остановился. Посмотрел на неё.

— Ты боишься?

— Всего.

— Например?

— Что бинтов не хватит.

— А если хватит?

— Тогда испугаюсь чего-нибудь другого.

Лиам отошёл к своему рюкзаку. Проверил рацию, запасные батарейки, мультитул. Всё по местам, как учили. Движения быстрые, точные — без лишних жестов.

Эмма стояла у стены, опершись плечом на бетон. Левое плечо болело — она не спала нормально уже несколько дней. Но не жаловалась. Смотрела, как Лиам собирает снаряжение.

— Ты взял тёплые носки? — спросила она.

— Взял.

— И свитер?

— И свитер.

— Покажешь?

Он замер на секунду. Потом усмехнулся — уголком губ.

— Всё, что ты просила.

— Не всё. Я просила тебя не уезжать.

— Это не входило в приказ.

— А ты всегда выполняешь приказы?

— Когда они совпадают с моими желаниями.

Она хотела сказать что-то ещё. Передумала. Просто взяла свой рюкзак и переложила его с одного места на другое. Без причины.

Лиам смотрел на неё.

— Эмма.

— Что?

— Мы вернёмся.

— Откуда знаешь?

— Потому что нам туда нельзя. Только обратно.

Она не ответила. Застегнула рюкзак.

Саша сидела у дальней стены, спиной к остальным. Её рюкзак был уже собран — аккуратно, почти педантично. Она не суетилась. Не проверяла лишний раз. Просто сидела, сжимая в руке золотую монету.

— Ты готова? — спросил Артур.

— Готова.

— Не боишься?

— Чего?

— Что мы не вернёмся.

— Если не вернёмся, то и бояться будет некому.

Артур посмотрел на неё. Не нашёл, что сказать. Отвернулся.

Лиза закончила с мелками. Застегнула поясную сумку, встала.

— Я проверю, всё ли взяла.

— Бери больше, — сказал Макс. — Чем больше, тем спокойнее.

— Ты про ножи?

— Про всё.

Она вышла из гаража. Пошла в дом — проверить комнату.

В коридоре было тихо. Только котёл гудел в подвале. Лиза поднялась на второй этаж, зашла в свою комнату. На кровати лежал блокнот — тот самый, с картой на первой странице и портретом Джека на последней. Она взяла его, пролистала. Рисунки, заметки, адреса. Всё, что накопилось за год.

На тумбочке — кольцо с буквой «Б». Дженни отдала его вчера, сказав: «Пусть будет у тебя. На всякий случай». Лиза не спросила, на какой. Положила в карман куртки.

В ванной — зубная щётка, паста. Она взяла их, сунула в рюкзак. Мелочи. Важные и не очень.

Она вернулась в гараж.

— Всё? — спросил Артур.

— Всё.

Он посмотрел на часы. Половина девятого.

— Через полтора часа выезжаем.

— Куда? — спросил Макс.

— Пока — в аэропорт. А там — посмотрим.

Он не сказал, что билеты уже куплены. Не сказал, что пункт назначения — Прага, где их ждёт группа Хранителей. Элиас сказал: не говори заранее. Кто-то может слушать.

Никто не спросил.

Дженни закончила с бинтами. Застегнула рюкзак, подняла его — проверила вес.

— Тяжёлый, — сказала она.

— Бинты тяжелее, чем кажутся, — ответил Макс.

— И кровь.

— Что — кровь?

— Тоже тяжёлая. Когда из вен выходит, чувствуешь, как пустеешь.

Макс посмотрел на её перевязанные ладони.

— Они ещё болят?

— Не болят.

— Врёшь.

— Немного. — Она сжала пальцы. — Но работать можно.

— Ты не должна.

— Должна. Если я не буду пускать кровь, кто-то другой прольёт свою. Я предпочитаю свою.

Макс хотел возразить. Не нашёл слов.

Эмма стояла у выхода, прислонившись к косяку. Смотрела на улицу.

— Снег перестал, — сказала она.

— Вижу, — ответил Лиам.

— Это хорошо.

— Почему?

— Меньше шансов застрять.

Он подошёл к ней, встал рядом.

— Ты боишься?

— Всего.

— Например?

— Например, что дорогу заметёт, и мы не доедем до аэропорта.

— Это не страшно.

— А что страшно?

— То, что мы найдём не то, что ищем.

— А что мы ищем?

— Не знаю. Но когда найдём — поймём.

Она посмотрела на него.

— Ты стал философом.

— Я стал уставшим.

— Одно и то же.

Она оттолкнулась от косяка. Пошла к машине.

Через час все были у фургона. Лиам прогревал двигатель с утра — в феврале мотор заводился с трудом. Салон был холодным, но тепло обещало.

Рюкзаки уложили в багажник. Макс проверил, закрыт ли. Артур сел на переднее сиденье. Лиза — у окна, на втором ряду.

— Все? — спросил Лиам.

— Все, — ответил Макс.

— Тогда поехали.

Фургон тронулся. Медленно, по заснеженной дороге, мимо дома, мимо гаража, мимо площади, где сидел Джек.

Он сидел на скамейке, под старым клёном. Снег падал на его серые волосы, на серое лицо, на серые руки. Он не стряхивал. Смотрел на фургон.

Лиза смотрела на него через стекло.

Джек не помахал. Не встал.

Только когда фургон поравнялся со скамейкой, он поднял руку. Жёсткую, побелевшую. Прижал раскрытую ладонь к стеклу. Плоско. С нажимом.

Он не махал. Не улыбался. Просто прижал ладонь к стеклу — как будто хотел коснуться, но не мог.

На инее остался отпечаток — там, где его ладонь была тёплой. Тёплой? Джек не чувствовал тепла. Но отпечаток остался.

Фургон проехал мимо.

Лиза смотрела в заднее стекло, пока фигура Джека не скрылась за поворотом.

— Он остался, — сказала Дженни.

— Он всегда остаётся, — ответила Эмма.

— Ты думаешь, он помнит?

— Что?

— Нас.

— Не знаю. Но пальцы помнят.

Они замолчали.

Фургон ехал к трассе. За окном тянулись поля, леса, редкие дома. Брукфилд оставался позади.

Лиза достала блокнот. Открыла на последней странице.

Там был рисунок. Семь фигур на холме. И восьмая — в стороне. Серая, расплывчатая, почти невидимая.

Она провела пальцем по контуру.

— Джек, — прошептала она.

Ветер за окном стих.

Фургон набирал скорость.

Они уезжали на войну. И не знали, вернутся ли.

Но знали, что кто-то остался ждать.