ГЛАВА 20.

22 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Утро.

Макс проснулся от звона посуды на кухне. Не резкого — приглушённого, осторожного, словно кто-то старался не шуметь. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в незнакомый потолок — белый, с трещиной от люстры к углу, — и соображал, где находится. Обои в бледно-зелёный цветочек. Свадебная фотография Софии и Марка на стене: молодые, счастливые, без седины и морщин. Гостиная Волкеров. Он вчера рухнул на диван, даже не раздевшись, и теперь плед сбился в ногах, а подушка провалилась в щель между сиденьем и спинкой.

Рука болела — та, что обжёг Кристиан за ужином у Фэрфаксов. Бинт пропитался мазью и пах ментолом, а ещё чем-то аптечным, сладковатым. Макс сел, потёр лицо. Щетина на подбородке росла неровными пучками, и, проведя ладонью, он ощутил колкость. Ему было шестнадцать, и он ненавидел эту щетину — она напоминала, что он ещё не взрослый. Не солдат. Просто мальчик.

На кухне что-то зашипело на сковороде. Запахло беконом и кофе — чёрным, горьким, с двумя ложками сахара, какой пил Марк. Макс не любил кофе. Он пил чай, как Лиза.

Лиза. Он вспомнил её лицо в тот момент, когда балка рухнула на сцену. Крик — не тот, что слышали все, а тот, что был внутри неё, когда она ползла к Артуру и чертила линию левой рукой. Кривую, дрожащую, живую.

Он встал, натянул джинсы и футболку. Кеды отыскал под стулом — один, второй. Зашнуровал, не глядя, привычными движениями.

В коридоре было тихо. Дверь в комнату Лизы закрыта — там спала Дженни, уступившая кровать Изабель. Артур, наверное, ещё не спускался. А Эмма...

Макс заглянул в гостиную. Диван пуст. Плед аккуратно сложен, подушка поставлена на место. На столе, у самой кромки, лежал жетон — серебристый, поцарапанный, с гравировкой «КРОСС. КРУГ». Тот самый, который Эмма сжимала всю ночь. Забыла. Или оставила нарочно.

Он взял жетон. Металл был холодным, но внутри, в глубине, ещё сохранял её тепло. Макс сунул его в карман — отдать потом.

На кухне София стояла у плиты, переворачивая блинчики. Увидев Макса, она улыбнулась — устало, но тепло.

— Доброе утро. Выспался?

— Не очень, — честно ответил он.

— Садись. Завтрак почти готов.

Он сел за стол. На столе уже стояли тарелки, вилки, кружки, а в центре — вазочка с клубничным вареньем, домашним. Макс помнил этот вкус. Прошлым летом, когда они с Артуром ночевали в сарае, София дала им банку, и они ели его ложками прямо из горлышка.

— Артур спит? — спросил он.

— Не знаю. Не выходил с вечера. — Она перевернула последний блинчик и выключила плиту. — Я хотела подняться, но побоялась.

— Я поднимусь.

— Спасибо, Макс.

Он кивнул и вышел в коридор. Лестница встретила его привычным скрипом — третья ступенька застонала, как раненый зверь. Макс знал этот стон. Он был частью дома, как тиканье часов, как скрип входной двери, как запах супа по субботам.

Дверь в комнату Артура была закрыта. Макс постучал — дважды, тихо.

— Артур?

Никто не ответил. Он толкнул дверь — не заперто.

Артур сидел на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрел в окно. За стеклом серело, тяжёлые облака ползли низко, почти цепляясь за крыши. Он был в тех же джинсах и футболке, что и вчера. Не спал.

— Привет, — сказал Макс.

— Привет.

— София приготовила завтрак.

— Не хочу.

— Знаю. Но нужно.

Артур медленно повернул голову. Глаза у него были зелёные, как и всегда, но пустые — не злые, не грустные, а именно пустые, словно кто-то выключил внутри свет.

— Я пытался вспомнить его лицо, — сказал он. — Всю ночь. Закрывал глаза, смотрел на фотографии, слушал его голос на плёнке. У него был голос, Макс. Низкий, с хрипотцой. Когда он смеялся, у него дрожали плечи. Я помню это. Но лица — нет.

— Лицо вернётся, — сказал Макс.

— Нет. — Артур покачал головой. — Кинжал забрал его навсегда. Я чувствую. Это не забывчивость. Это ампутация.

Макс не нашёлся, что ответить. Он просто сел рядом, положил руку другу на плечо и сжал — крепко, до боли в пальцах.

— Тогда создадим новые воспоминания, — сказал он. — Такие, которые никто не сможет украсть.

Артур посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

— Спасибо.

— Не за что.

Они спустились вниз. София поставила перед ними тарелки с блинчиками, налила чай. Марк сидел в кресле с газетой, но Макс видел: он не читает. Просто смотрит в строчки и не понимает ни слова.

— Эмма где? — спросил Артур, садясь за стол.

— Ушла, — сказала Дженни, входя из коридора. Она уже оделась, волосы собрала в хвост, рука на перевязи. — Сказала, нужно подышать.

— Одна?

— С Лиамом.

Артур кивнул, взял кружку. Чай был горячим, пар поднимался над ним, затуманивая лицо.

— Он уезжает сегодня, — сказал Макс.

— Я знаю.

— Ты не против?

— Я не тот, кто должен решать. — Артур отпил глоток. — Это её жизнь. Её выбор.

В дверь постучали. София пошла открывать. На пороге стоял почтальон — молодой парень в синей форме, с тяжёлой сумкой через плечо. Он протянул пачку конвертов.

— Вам. И ещё одно, срочное. С пометкой «лично в руки».

София взяла, поблагодарила, закрыла дверь.

— Макс, тебе, — сказала она, перебирая конверты.

Макс подошёл. Конверт был плотным, из толстой дорогой бумаги, без обратного адреса. На лицевой стороне — его имя, выведенное каллиграфическим почерком. Буквы ровные, идеальные, без единой помарки, с завитушками на концах.

— Кто это? — Дженни подошла ближе.

— Не знаю.

Он вскрыл конверт. Внутри лежал лист такой же плотной бумаги с водяными знаками. И авиабилет — Лондон — Нью-Йорк — Чикаго. Открытый, без даты обратного рейса.

Макс развернул письмо и начал читать вслух.

«Дорогой Макс.

Прости, что пишу так поздно. Обстоятельства не позволили раньше.

Вы сделали то, что не удавалось никому последние пятьдесят лет. Маэстро заперт. Фэрфаксы повержены. Я наблюдал за вами издалека. Ваш... энтузиазм впечатляет.

Приглашаю вас в Лондон. У меня есть информация, которая может помочь. Не только о Спящем, но и о том, как вернуть то, что вы потеряли. Да, Артур. Я говорю о лице его отца.

Подумайте. Билет прилагается. Жду. Но не слишком долго.

Кейн.

P.S. Ваш почерк ужасен, Макс. Вы пишете, как курица лапой. Если ответите, постарайтесь быть разборчивее».

В комнате повисла тишина. Макс дочитал и опустил письмо. Пальцы дрожали — не от страха, от злости. Холодной, тяжёлой, оседавшей где-то под ложечкой.

— Это ловушка, — сказал Артур.

— Конечно, ловушка, — ответил Макс.

— И мы не поедем.

— Конечно, не поедем.

Они посмотрели друг на друга. И оба знали, что это ложь.

— Он упомянул лицо отца, — тихо сказала Дженни. — Он знает, чем тебя купить.

— Поэтому мы тем более не поедем. — Артур говорил ровно, но Макс заметил, как дрогнули его пальцы, сжимавшие кружку. — Я не поведу команду в ловушку.

— А если есть шанс? — спросил Макс. — Если он действительно знает способ?

— Он врёт.

— А если нет?

Артур замолчал. В комнате было тихо — только часы тикали на стене, да за окном проехала машина, разбрызгивая лужи.

— Ты не можешь отказаться, — сказал Макс. — Не после всего. Не после того, как ты потерял.

— Могу. Потому что я не один. Мои решения влияют на всех.

— Тогда пусть решают все.

Дженни взяла письмо из рук Макса, перечитала. Лицо её было бледным, но спокойным.

— Он пишет, что наблюдал за нами. Значит, он знает, кто мы. Знает, где мы. Знает, что мы слабы. — Она отложила письмо. — Если мы не поедем, он найдёт другой способ до нас добраться. Мы сами поедем или нас повезут — разница невелика.

— Она права, — раздался голос от двери.

Эмма стояла, прислонившись к косяку. Та же куртка, что и вчера, волосы растрёпаны ветром, под глазами тени. Но в глазах горело что-то — не страх, вызов.

— Ты подслушивала? — спросил Макс.

— Входная дверь открыта, а вы кричите, как на митинге. — Она прошла на кухню, села на стул, взяла кружку с остывшим чаем. — Что там Кейн пишет?

— Приглашает в Лондон, — сказал Артур. — Говорит, может вернуть мне лицо отца.

Эмма усмехнулась — горько, без веселья.

— Конечно, может. А ещё он может подарить нам единорога и золотую рыбку. Вопрос в цене.

— Ты думаешь, это ловушка?

— Я думаю, что он нам нужен. Или его информация. Элиас в Лондоне, но мы не знаем, где его искать. А Кейн сам вышел на нас. Это шанс.

— Это риск.

— Вся наша жизнь — риск. — Эмма поставила кружку. — Лиам уезжает сегодня. В Лондон. Мы могли бы полететь с ним.

— Все? — спросил Макс.

— Все, кто готов.

Тишина. София стояла у плиты, прижимая полотенце к губам. Марк опустил газету и смотрел на них — на чужих, взрослых, вооружённых детей, говоривших о монстрах и заговорах как о работе.

— Вы не поедете, — сказал Марк. Голос его был твёрдым, но в глазах стояла мольба. — Вы дети. Вы должны учиться, гулять, влюбляться. А не лететь в Лондон на встречу с... с этим.

— Мы уже не дети, пап, — сказал Артур.

— Ты мой сын. Ты всегда будешь моим ребёнком.

— Значит, отпусти меня. Потому что я всё равно поеду.

Марк сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Встал и вышел, хлопнув дверью.

София закрыла лицо руками.

— Я не могу вас отпустить, — прошептала она. — Я не могу снова вас терять.

— Мам. — Лиза была в больнице, но Артур говорил так, будто она стояла рядом. — Мы не теряемся. Мы возвращаемся. Всегда.

— Кроме Джека.

Слова повисли в воздухе, как нож, брошенный в стену. Артур побледнел, но не отвёл взгляда.

— Джек выбрал остаться. Мы не теряли его — он сам остался.

— И ты готов потерять ещё кого-то?

— Нет. Поэтому я поеду. Чтобы никто больше не остался.

София опустила руки. Её лицо было мокрым от слёз, но она не плакала — просто слёзы текли сами, без звука, без рыданий.

— Тогда возвращайтесь, — сказала она. — Все. Слышите? Все.

— Слышим, мам.

Артур встал, подошёл к ней, обнял. Она прижалась к нему, и он чувствовал, как дрожит её тело. Как бьётся сердце — быстро, испуганно.

«Я вернусь, — подумал он. — Я обещал».

Он не знал, сможет ли сдержать обещание. Но знал, что должен попытаться.

Эмма взяла с комода жетон — тот самый, который забыла на столе. Сжала в кулаке. Металл нагрелся от её ладони.

«Лиам уезжает вечером, — подумала она. — Мы полетим вместе».

Она не знала, что ждёт их в Лондоне. Но знала, что не хочет прощаться. Не сейчас. Не навсегда.

Макс сложил письмо, сунул обратно в конверт, спрятал во внутренний карман куртки. Бумага была гладкой, дорогой — почерк Кейна, идеальный, каллиграфический, как у учителя чистописания.

«Ваш почерк ужасен, Макс. Вы пишете, как курица лапой».

Он усмехнулся. Даже в ловушке Кейн не мог отказать себе в удовольствии уколоть.

«Увидимся в Лондоне, — подумал Макс. — Посмотрим, у кого почерк лучше».

Он вышел на крыльцо, вдохнул холодный воздух. Дождь перестал, но небо было серым, тяжёлым. Где-то на холме особняк «Генезис» стоял чёрный и молчаливый.

Джек ждал. Джек всегда ждал.

Макс посмотрел на свои руки. Чистые. Без крови. Но он всё ещё чувствовал её.

«Пройдёт», — сказала Саша.

Он надеялся, что она права.

А в гостиной, на столе, лежал авиабилет до Лондона. Открытый, без даты обратного рейса. Как билет в один конец.

И никто не знал, вернутся ли они.

Но они всё равно летели.

Потому что война не ждала. Потому что Спящий звал. Потому что Лондон был близко.

А Брукфилд оставался позади. С мокрыми крышами, с запахом супа, с отцом, который не знал, как удержать сына. С матерью, которая плакала в кухонное полотенце. С домом, который стал чужим.

Они вернутся. Или нет.

Но они летели.

23 октября 1986 года. Брукфилд. Дом Волкеров. Вечер.

Артур сидел за кухонным столом и смотрел на свои руки.

Они лежали перед ним на вытертой клеёнке — бледные, с обкусанными ногтями и тёмной каймой засохшей крови под ногтями. Он не помнил, когда поранился. Может, вчера, когда сжимал осколок кинжала. Может, час назад, когда пытался что-то нацарапать на бумаге. Время потеряло смысл, превратилось в вязкую, мутную жижу, которая текла мимо, не задевая.

Два дня, как они вернулись из Чикаго. Два дня без сна. Два дня он смотрел на отца и не узнавал его.

На столе лежал лист бумаги — девственно-белый, если не считать серого отпечатка пальца в углу. Артур собирался написать список: что нужно сделать перед Лондоном. Но карандаш укатился на пол ещё утром, а пальцы не слушались. Они просто лежали на столешнице, чужие, как всё остальное.

В гостиной бормотал телевизор — диктор читал новости ровным, безликим голосом, и слова сливались в белый шум. Марк сидел в кресле и смотрел в экран, но Артур знал: он не видит ни строчки. Просто сидит, как сидел все последние дни. Как сидел сам Артур.

София мыла посуду. Гремела тарелками, звенела вилками — слишком долго, слишком тщательно, будто от чистоты этих тарелок зависело что-то жизненно важное. Артур слышал, как она дышит, — тяжело, с присвистом. Она не плакала. Просто не спала.

Лиза была в клинике. Ей сделали операцию, вставили пластины, и завтра её должны перевезти в Брукфилд, в местную больницу. Дженни сказала: рука будет восстанавливаться месяцами. И ещё сказала, что Лиза уже учится рисовать левой — выводит круги на больничном блокноте, кривые, дрожащие, но всё-таки круги.

Артур представил, как его сестра — правша с пяти лет, державшая карандаш раньше, чем ложку, — пытается левой рукой замкнуть линию. Та линия, которую она начертила на сцене, спасла их всех. А теперь она учится заново. Ради них.

Он не знал, что чувствовать. Он вообще перестал чувствовать.

Сразу после того, как кинжал взорвался, была боль — острая, как лезвие, вошедшее под рёбра. Потом — онемение, тяжёлое, ватное. А теперь — пустота. Гладкая, холодная, как глаз Джулиана Фэрфакса, когда тот сидел в своём кресле и смотрел в стену. «Я становлюсь им», — подумал Артур. — «Пустым. Запечатанным. Только монстра внутри нет. Одна пустота».

Он поднял голову. На стене висела фотография — вся семья на дне рождения Лизы. Мать, Лиза, он сам. И отец — улыбающийся, живой. Артур смотрел на него и не узнавал. Черты лица были правильными, но они не складывались в целое. Как пазл, из которого вынули центральную деталь.

— Артур.

Он не обернулся. Голос матери прозвучал тихо, но в нём звенело что-то новое. Не усталость. Не страх. Решимость.

— Артур, посмотри на меня.

Он повернул голову. София стояла в дверях кухни, вытирая руки о фартук. Лицо бледное, под глазами — синие тени. За одну неделю она постарела на десять лет. Но глаза горели.

— Твой отец сказал, что ты просил у него списки коммуникаций.

Артур кивнул.

— Зачем?

— Чтобы отследить Кейна. Он использует старые линии Фэрфаксов. Если я пойму, какие каналы работают, я смогу...

— Ты не сможешь. — София шагнула на кухню. — Ты даже не знаешь, как работает телефонная станция. Ты просто хочешь что-то делать. Что угодно. Чтобы не думать.

— Это не так.

— Это так. — Она села напротив него, и стул скрипнул под её весом. — Ты не спал двое суток. Ты не ел. Ты смотришь на отца, как на чужого. А теперь ты просишь у него списки, чтобы играть в детектива.

— Я не играю.

— А что ты делаешь?

Артур замолчал. Ответа не было. Он действительно хотел что-то делать. Что угодно. Лишь бы не сидеть сложа руки. Лишь бы не смотреть на свои руки. Лишь бы не думать о лице, которого больше нет.

— Я должен... — начал он.

— Что ты должен? — перебила София. — Спасти мир? Остановить Спящего? Ты — ребёнок, Артур. Тебе шестнадцать лет. Ты должен ходить в школу, встречаться с девушками, спорить с отцом из-за разбитой фары. А не...

Она запнулась. Голос дрогнул.

— А не что, мам?

— А не хоронить себя заживо.

Артур смотрел на неё. Хотел сказать, что она не понимает. Что он уже не ребёнок. Что война не спрашивает возраст. Что если он остановится, то потеряет ещё кого-то. Лизу. Макса. Дженни. Эмму. Всех. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Он не спал. Не ел. Смотрел на отца и не узнавал. И единственное, что ему оставалось, — требовать списки и строить планы, которые, возможно, никогда не сработают.

— Ты слышишь меня? — спросила София.

— Слышу.

— Ты понимаешь, что я говорю?

— Да.

— Тогда ответь. Зачем тебе списки?

Артур опустил глаза на свои руки, на засохшую кровь под ногтями.

— Потому что я не могу сидеть и ничего не делать, — сказал он тихо. — Потому что если я остановлюсь, я... я рассыплюсь.

— Рассыплешься?

— Внутри. — Он коснулся груди. — Здесь. Я не помню его лица, мам. Я смотрю на папу и не помню, как он выглядит. Я знаю, что он мой отец. Я чувствую это. Но я не вижу его.

София молчала. Её лицо стало ещё бледнее.

— Когда кинжал взорвался, он забрал воспоминание. Самое тёплое. Я не знал, что именно, пока не увидел папу на пороге. Я смотрел на него и не узнавал. Я знал, кто он. Но его лицо было... пустым. Как будто я видел контур, а внутри — ничего.

— Артур...

— Я пытался вспомнить. Всю ночь. Закрывал глаза, смотрели на фотографии. На фотографии он есть. Я вижу его лицо на фотографиях. Но в памяти — нет. Как будто кто-то вырезал его ножницами.

София протянула руку и накрыла его ладонь своей. Пальцы были тёплыми, шершавыми от бесконечной посуды.

— Это вернётся, — сказала она. — Со временем.

— Нет. — Артур покачал головой. — Кинжал забрал это навсегда. Дженни сказала. Такая цена.

— Тогда ты создашь новые воспоминания.

— Мам...

— Ты создашь новые. — Она сжала его руку. — Сейчас ты смотришь на отца и не узнаёшь. Но ты узнаешь. Потому что он будет рядом. Каждый день. Завтра, послезавтра, через месяц. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что его лицо снова стало твоим. Не тем, которое украли. А новым. Которое ты создал сам.

Артур смотрел на неё. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Держалась, как держалась всегда.

— Ты сильная, мам, — сказал он.

— Я мать. У меня нет выбора.

Они сидели молча. За окном темнело. В гостиной Марк переключил канал, и голос диктора сменился музыкой — старой, незнакомой, с тихим скрипом винила.

— Ты должен поесть, — сказала София.

— Не хочу.

— Знаю. Но нужно.

Она встала, подошла к плите, налила в тарелку суп из кастрюли. Пар поднимался над бульоном, и в нём плавали кусочки моркови и лапши. Она поставила тарелку перед Артуром. Запах был тёплым, куриным — запах дома, от которого он почти отвык.

Артур взял ложку. Поднёс ко рту. Сделал глоток. Вкуса не почувствовал, но тепло провалилось в желудок и разлилось там. Сделал ещё глоток. И ещё.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Она села рядом, положила руку ему на плечо. Артур ел, чувствуя её тепло, и впервые за двое суток ему показалось, что он не один.

После ужина он поднялся к себе. Сидел на кровати, глядя в стену, и не знал, что делать дальше. Спать не хотелось. Рисовать — не умел. Читать — не мог сосредоточиться. Мысли разбегались, как тараканы от света.

В дверь постучали.

— Войдите.

Макс. Он был бледный, под глазами залегли такие же тени, но он держался. Руки — чистые — он сжимал в карманах куртки.

— Привет.

— Привет.

— Твоя мать сказала, что ты не ешь.

— Я поел.

— Она сказала, что ты не ешь нормально.

— Я поел нормально.

Макс прошёл в комнату, сел на стул у стола. Посмотрел на разложенные бумаги — списки, карты, рисунки Лизы, которые она оставила перед отъездом.

— Ты готовишься к Лондону?

— Да.

— Мы летим через пять дней.

— Знаю.

— Ты не спал.

— Ты тоже.

Макс помолчал, потом сказал вполголоса:

— Я не могу смотреть на свои руки.

— Почему?

— Потому что я помню, как они выглядели в крови. Рейчел. Её кровь была везде. На моих пальцах, на рукавах, на лице. Я смотрел на неё и чувствовал... облегчение.

— Она предала нас.

— Я знаю. Но это не оправдание.

— Это единственное оправдание, которое у нас есть.

Макс поднял на него глаза. В них стояла не боль — усталость.

— Ты говорил это уже.

— И повторю.

Замолчали. Тишина в комнате была плотной, только часы тикали на стене да внизу мать гремела посудой.

— Артур.

— М?

— Ты правда не помнишь его лица?

— Правда.

— И что ты чувствуешь?

— Ничего. — Он помолчал. — Это самое страшное. Я должен чувствовать боль, страх, отчаяние. Но я не чувствую ничего. Просто пустоту.

— Как Джек.

— Как Джек.

Макс сжал кулаки — костяшки хрустнули.

— Мы найдём способ. Кейн сказал, что может вернуть твои воспоминания.

— Кейн врёт.

— А если нет?

— Тогда цена будет выше, чем я готов заплатить.

Макс хотел что-то ответить, но не успел. Дверь открылась снова. На пороге стоял Марк Волкер.

Он выглядел плохо — бледный, с красными прожилками в глазах, с небритой щетиной. Не спал. Он вообще плохо спал с тех пор, как Артур вернулся.

— Артур, — сказал он. — Мне нужно с тобой поговорить.

Макс поднялся.

— Я пойду.

— Останься. — Марк качнул головой. — Это касается вас обоих.

Макс сел обратно. Марк вошёл, закрыл дверь и прислонился к стене — не было сил стоять прямо.

— Твой друг Лиам звонил сегодня. Сказал, что вы летите в Лондон через пять дней.

— Да.

— Он сказал, что это опасно.

— Всё, что мы делаем, опасно.

— Он сказал, что вы можете не вернуться.

Артур поднял голову. Посмотрел на отца. На его лицо — чужое, но родное. На его глаза — такие же зелёные, как у самого Артура.

— Мы вернёмся.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Потому что у меня нет выбора.

Марк сжал кулаки. Лицо его покраснело — не от гнева, а от бессилия, от того особенного бессилия, которое испытывает отец, не способный защитить сына.

— Ты мой сын, — сказал он. — Ты не должен воевать. Ты должен учиться, гулять, влюбляться. А не...

— А не что, пап?

— А не хоронить себя заживо.

Артур посмотрел на свои руки. На засохшую кровь под ногтями.

— Слишком поздно. Я уже похоронил.

Марк шагнул к нему. Артур думал, что отец ударит его — или обнимет. Но Марк просто встал перед ним, глядя сверху вниз.

— Ты не похоронил, — сказал он. — Ты потерял лицо. Но ты не потерял себя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я твой отец. Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Артур хотел возразить. Что отец не знает его. Что он никогда не знал. Но слова застряли в горле.

Марк опустился на колени — прямо на пол, неловко, тяжело, — и оказался на одном уровне с ним.

— Посмотри на меня.

Артур посмотрел.

— Что ты видишь?

— Не знаю.

— Вглядись.

Артур вгляделся. Форма головы, подбородок, линия волос — всё было правильным, знакомым, но внутри — пустота.

— Я не вижу, — сказал он. — Прости.

— Не извиняйся. — Марк положил руки ему на плечи — горячие, тяжёлые. — Ты не видишь, потому что кинжал забрал воспоминание. Но это не значит, что меня нет. Я здесь. Я рядом. И я никуда не уйду.

Артур смотрел на него. На зелёные глаза, на морщины у глаз — те самые, которых он не мог вспомнить.

— Ты похож на меня, — сказал Марк. — Те же глаза. Те же скулы. Та же упрямая линия рта. Когда ты злишься, ты сжимаешь челюсть точно так же, как я.

— Я знаю.

— Значит, ты помнишь.

— Я помню слова. Но не лицо.

— Тогда запомни сейчас. — Марк сжал его плечи сильнее. — Запомни мои глаза. Мои морщины. Мою улыбку. Создай новое воспоминание. То, которое никто не сможет украсть.

Артур смотрел на него. На его лицо — чужое, но родное. На его глаза — зелёные, как у него самого. На морщины у глаз — те, которые он больше не мог вызвать в памяти.

— Я попробую.

— Не пробуй. Делай.

Они сидели так — отец и сын — и смотрели друг на друга. Макс молчал. В комнате было тихо, только половицы поскрипывали где-то наверху.

Позже, когда Марк ушёл, и дверь закрылась, Артур остался один. Макс сидел на стуле, не двигаясь.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю. — Артур потёр лицо ладонями. — Но, кажется, я начинаю понимать.

— Что?

— Что лицо — это не главное. Главное — что внутри.

Макс кивнул.

— Это ты сейчас мудрый?

— Это я сейчас усталый.

Они усмехнулись. Слабо, безрадостно. Но это была первая усмешка за несколько дней.

В дверь снова постучали — тихо, неуверенно.

— Войдите.

На пороге стояла София. Старый халат, распущенные волосы, лицо — как у человека, который не спал несколько ночей.

— Артур, можно мне войти?

— Конечно, мам.

Она прошла, села на край кровати рядом с ним. Макс дёрнулся уйти, но она остановила его:

— Останься. Ты тоже часть этой семьи.

Макс опустился обратно на стул.

София посмотрела на Артура долгим взглядом, потом заговорила:

— Твой отец рассказал мне, что ты ему сказал. Про лицо.

— Мам...

— Дослушай. — Её голос был твёрдым. — Ты потерял лицо отца. Это страшно. Я не могу представить, каково это — смотреть на человека и не узнавать его. Но ты должен понять одну вещь.

— Какую?

— Ты не один. У тебя есть мы. Есть Лиза, Макс, Дженни, Эмма. И если ты будешь замыкаться в себе, ты потеряешь не лицо — ты потеряешь нас.

— Я не замыкаюсь.

— Ты не спишь. Не ешь. Сидишь в этой комнате и смотришь в стену. Это называется замыкаться.

Артур хотел возразить, но не мог. Она была права.

— Что мне делать? — спросил он.

— Жить. — София взяла его за руку. — Не выживать. Жить. Есть, спать, разговаривать. Даже если не хочется. Даже если больно. Потому что если ты перестанешь жить, ты действительно потеряешь себя.

Артур смотрел на её руку — тёплую, с обкусанными ногтями, с простым золотым кольцом на безымянном пальце.

— Я попробую.

— Не пробуй. Делай.

Она встала, наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы были сухими, тёплыми, пахли кухней и усталостью.

— Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мам.

Она вышла. Макс поднялся.

— Я тоже пойду. Завтра рано вставать.

— Зачем?

— Нужно готовиться к Лондону.

— А сегодня?

— Сегодня — спать. Твоя мать права. Нам нужно жить. Не выживать.

Он вышел. Дверь закрылась.

Артур остался один. Он сидел на кровати, глядя в стену. В голове было пусто — но не той пустотой, что раньше. Другой. Тихой. Спокойной.

Он лёг, укрылся одеялом. Закрыл глаза.

За окном шумел ветер. Где-то на холме, в особняке «Генезис», горел серый свет. Кто-то с красным глазом смотрел на город.

«Мы вернёмся, — подумал Артур. — Обещаю».

Он уснул через час. И ему ничего не приснилось.

24 октября 1986 года. Брукфилд. Подвал дома бабушки Дженни. День.

В подвале сильно тянуло угольной пылью, сырой старой мебелью и каким-то приторным, сладковатым душком. Этот запах за последние недели словно намертво въелся в бетонный пол и кирпичные стены. Выветрить его было невозможно. Он стоял там как немое напоминание или предупреждение.

Лиза горбилась на перевёрнутом деревянном ящике, намертво вцепившись левой рукой в карандаш. Правая рука, туго замотанная толстым слоем бинтов с проступившими жёлтыми пятнами йода, неподвижно висела на марлевой перевязи. Девочка тупо смотрела на белый лист, приколотый к планшету, но грифель даже не касался бумаги.

Макс стоял у стены, подперев спиной покосившийся стеллаж с пыльными банками варенья. Он не сводил с неё глаз. Смотрел на её серое, осунувшееся лицо с тёмными синяками под глазами, на искусанные, сухие губы. Лиза толком не спала с тех самых пор, как её выписали из больницы.

— Ты можешь не смотреть, — тихо сказала Лиза, не поднимая головы. — Я всё равно не рисую.

— Да я и не смотрю. Просто стою.

— Ты стоишь и смотришь.

— Это разные вещи.

Она наконец подняла на него глаза. В них читалась такая глубокая, глухая усталость, будто она шла откуда-то из самого нутра. Но в уголках глаз горело что-то ещё — злая, бессильная ярость. На саму себя. На неподвижную правую руку, которая её предала. На весь мир, который так грубо её сломал.

— У меня не получаются круги, — голос её едва заметно дрогнул. — Левая рука не держит линию. Начинает трястись, и выходят... каракули какие-то.

— Покажи.

Лиза помедлила. Пальцы разжались, и карандаш с сухим стуком покатился по бумаге. Она перехватила его снова — неуклюже, всей пятернёй, как маленький ребёнок, — и с трудом повела грифель вниз.

Линия вышла рваной, кривой, с резкими изломами. Она сильно виляла, повторяя дрожь в пальцах. Лиза стиснула зубы, надавила сильнее и попробовала ещё раз. Снова те же рывки.

— Видишь? — она шумно выдохнула. — Это не круг. Это вообще чёрт знает что. Паутина какая-то.

Макс подошёл ближе, подошвы кроссовок тихо скрипнули по бетонному полу. Он наклонился над листом. Линия действительно была корявой, но в ней чувствовалось какое-то странное, давящее напряжение.

— Она работает? — спросил он вполголоса.

— Не знаю. Я ещё не проверяла.

— Проверь.

Лиза резко вскинула голову. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на панический страх вперемешку с надеждой.

— Как?

— Нарисуй самый простой круг. И позови тень.

— Здесь нет никаких теней.

— Откуда ты знаешь?

Лиза промолчала. Она снова прижала карандаш к бумаге и медленно, сосредоточенно повела руку, до крови закусив нижнюю губу. Грифель мелко дрожал, но она больше не останавливалась. Круг, подкова, пересекающиеся дуги — штрих за штрихом. И чем больше линий появлялось на листе, тем спокойнее становилось её лицо, словно разглаживаясь изнутри.

— Готово, — выдохнула она.

Макс посмотрел на рисунок. Круг получился кривобоким, с рваными краями, но контур замкнулся.

— Ну что, работает? — спросил он.

— Не знаю. Позови тень сама.

— Я не умею.

— Тогда позови меня. — Лиза протянула левую руку и пальцами коснулась его запястья. Кожа у неё была совсем ледяной. — Я буду тенью. Попробуй перешагнуть.

Макс сделал короткий шаг вперёд и тут же наткнулся на что-то. Никакой видимой преграды не было, но воздух вокруг Лизы вдруг стал плотным, тяжёлым, будто превратился в густой невидимый кисель. Стену перед собой он почувствовал почти физически.

— Работает, — выговорил Макс, чувствуя, как сдавило грудь.

— Правда?

— Да. Я не могу пройти дальше.

Лиза шумно, с облегчением выдохнула. Плечи её опустились, и она выронила карандаш — тот покатился по полу и забился под стеллаж.

— Значит, я всё ещё могу рисовать, — едва слышно прошептала она.

— Ты всегда могла.

— Нет, не всегда. Мне приходится учиться заново. Каждая эта линия — сплошная боль. Не физическая, нет. Другая.

— Какая?

— Сама не пойму. Будто я с каждым штрихом отрываю от себя что-то важное. Прощаюсь с чем-то.

Макс очень хотел сказать ей что-то правильное, подбодрить, но нужные слова просто вылетели из головы. Он молча опустился рядом с ней прямо на пыльный пол, привалившись спиной к ящику, и крепко положил руку ей на плечо. Лиза не отодвинулась. Только чуть заметно прижалась к его плечу.

— Артур сказал, что через четыре дня мы летим в Лондон, — нарушила она тишину.

— Знаю.

— Я лечу с вами.

— Твоя рука...

— Я лечу, Макс. — В её голосе вдруг прорезался прежний, жёсткий тон. — Я здесь оставаться не собираюсь. Не после всего, что произошло.

— И ты сможешь рисовать левой?

— Криво, косо, но смогу. Этого хватит.

Макс скользнул взглядом по белому кокону бинтов на её правой руке. Перед глазами снова встала та картина: падающая деревянная балка, дикий крик Лизы и то, как она ползла по битому стеклу, оставляя кровавые полосы, и упрямо чертила линию левой рукой.

— Ты сильная, — тихо сказал он.

— Я просто уставшая.

— Это практически одно и то же.

Она слабо, одними уголками губ улыбнулась.

Сверху, со стороны кухни, послышались тяжёлые шаги. Скрипнула ветхая дверь, и по деревянным ступеням в подвал спустилась бабушка Дженни. В руках она несла старый жестяной поднос, от которого пахло свежими горячими пирожками и мятным чаем.

— Ну-ка ешьте, — строго велела она, со стуком опуская поднос на свободный край стола. — Худые оба, смотреть тошно. Одни щепки остались.

— Спасибо, бабуль, — отозвалась Лиза.

Бабушка Дженни постояла рядом, поочерёдно оглядывая их долгим, пронзительным взглядом. Посмотрела на перебинтованную руку, на карандаш, на корявый круг на планшете.

— Ты со всем справишься, девочка, — твёрдо произнесла она. — Бруксы никогда не сдавались. А Волкеры — и подавно.

Лиза молча кивнула.

Когда шаги бабушки затихли наверху, Лиза взяла с тарелки пирожок и откусила кусочек. Она жевала медленно, механически, совершенно не чувствуя вкуса еды.

— Тебе пора идти, — сказала она, не глядя на Макса.

— Куда?

— К тому полицейскому. Артур ведь ждёт.

— Откуда ты знаешь?

— Он вчера говорил. Сказал, что сегодня вы вдвоём пойдёте к Брауну.

Макс тряхнул головой. Из-за всей этой суматохи он совсем забыл про встречу.

— Ты тут нормально будешь? Одна?

— Я не одна. — Лиза кивнула в сторону нарисованного круга. — Защита у меня есть.

Макс поднялся на ноги, лениво отряхнул ладонями запылившиеся джинсы.

— Только много не рисуй. Устанешь ведь.

— Я и так устаю от всего, Макс. От этой жизни, от войны, от того, что рука теперь никогда не станет прежней. Но останавливаться нельзя. Если я сейчас остановлюсь, я просто сломаюсь.

— Тогда не останавливайся.

— И не подумаю.

Он повернулся и пошёл к лестнице. Лиза осталась одна в полумраке. Она снова потянулась за карандашом, пальцы левой руки свело лёгкой судорогой, но она упрямо принялась за новый круг. Кривой, дрожащий, но настоящий.

24 октября 1986 года. Брукфилд. Полицейский участок. День.

Здание участка представляло собой унылую серую коробку из бетона с выцветшим, обвисшим флагом над крыльцом. Внутри густо пахло дешёвым пережжённым кофе, едкой хлоркой и старой бумагой. Под ногами желтел линолеум, вытертый в коридоре до самого основания, а блёкло-зелёные стены были сплошь заклеены какими-то инструкциями и ориентировками.

Макс с Артуром замерли у высокой деревянной стойки дежурного. Артур по-прежнему прижимал к боку куртку — ту самую, в которой дрался с Маэстро. Ткань была густо перепачкана бурой, засохшей кровью и от этого стала жёсткой, словно картон. Стирать её Артур наотрез отказался. Не смог.

— Вы к кому, парни? — лениво поинтересовалась женщина за стойкой. Она была плотной, круглой, в волосах торчали пластиковые бигуди, а очки качались на тонкой цепочке.

— К детективу Брауну, — ответил Артур. — Мы договаривались.

Женщина смерила их долгим взглядом поверх стёкол. Посмотрела на их серые лица, на окровавленную куртку Артура, на руки Макса, которые тот никак не мог унять от дрожи в карманах.

— Второй этаж, третья дверь по коридору, — буркнула она и отвернулась к какому-то журналу.

Они двинулись вверх по лестнице. Деревянные ступени противно поскрипывали под кроссовками. Макс мысленно считал их — одна, две, три... Не из страха, а просто чтобы хоть как-то занять мысли и отвлечься от дурацкого гула в ушах.

Дверь в кабинет детектива Брауна была приоткрыта. Сам он сидел за заваленным столом и хмуро листал какую-то папку. Услышав шаги, он поднял голову.

— Артур Волкер? — спросил он, прищурившись.

— Да.

— А это кто с тобой?

— Макс Робинсон. Мой друг.

Браун коротко кивнул в сторону двух потрёпанных стульев с виниловой обивкой.

— Присаживайтесь.

Парни сели. Артур без лишних слов выложил жёсткую от крови куртку прямо перед детективом. Браун скользнул взглядом по бурым пятнам, но расспрашивать не стал.

— Ты сказал по телефону, что дело срочное и серьёзное, — детектив откинулся на спинку стула, отчего тот жалобно скрипнул. — Ну, я слушаю.

Артур крепко вцепился пальцами в край стола. Ногти побелели от напряжения.

— Детектив Браун... Я даже не знаю, с чего лучше начать.

— Начни с самого начала.

— С начала? — Артур выдавил короткий, сухой смешок. — Начало было год назад. Когда мы нашли этот чёртов особняк «Генезис». Когда заперли Кроули. И когда Джек остался там, внутри.

Браун не перебивал. Он сидел неподвижно, сцепив крупные пальцы в замóк на животе, и внимательно слушал.

— Мы не шли к вам раньше, потому что банально струсили. Думали, вы нам не поверите, посчитаете сумасшедшими и упрячете в дурку. Но сейчас нам действительно нужна помощь. Позарез.

— И какая же?

— Через четыре дня мы улетаем в Лондон. Там засел человек по имени Кейн. Он хочет нас убить или использовать в своих целях, а может, и то и другое сразу. Раньше он работал на «Круг», потом предал их, а сейчас собирает собственных психов. И мы для него — главная цель.

Браун смотрел на Артура в упор. В его глазах не было ни капли насмешки или недоверия — только глухая, вековая усталость.

— Почему вы пришли именно ко мне?

— Потому что вы — единственный нормальный коп в этом городе, который не забросил дело о пропаже Джека, — голос Артура на секунду дрогнул, но он справился с собой. — Вы же приходили к нам домой. Задавали вопросы. Искали. Вы единственный, кто не забыл.

— Я не забыл, — тихо подтвердил Браун.

— Вот поэтому мы здесь. — Артур подался вперёд, положив ладони на стол. — Я не требую, чтобы вы верили каждому нашему слову про чертовщину. Я просто прошу... прикройте нам тыл, пока нас не будет в стране. Присмотрите за родителями. За Лизой — она только-только из больницы. За Джеком... Он ведь до сих пор там, в особняке, и с каждым днём всё больше теряет себя.

Детектив долго молчал. Его взгляд блуждал по окровавленной куртке, по подрагивающим пальцам Артура и по лицу Макса — бледному, но каменно-серьёзному.

— Вы же понимаете, что официально я ничего сделать не могу, — наконец заговорил Браун. — У меня нет на это никаких полномочий. Нет зацепок, нет официальных свидетелей, ничего.

— Мы знаем.

— И всё равно пришли.

— Потому что больше идти не к кому.

Браун тяжело поднялся, ножки стула пронзительно шаркнули по полу. Он подошёл к узкому окну и уставился на улицу, где под серым небом мок тёмный асфальт.

— Десять лет назад я потерял сына, — глухо произнёс он, не поворачиваясь к ребятам. — Он утонул в озере. Тело вытащили только на третьи сутки. Помню, как стоял над ним и просто не мог осознать, что всё. Что это правда. Что я больше никогда его не увижу, не поговорю с ним.

Макс затаил дыхание, боясь пошевелиться. Артур опустил голову, разглядывая мыски своих кроссовок.

— После этого я и пошёл в полицию. Наивно думал, что смогу спасать чужих детей, помогать людям. Но тех, кто уже сгинул, спасти нельзя. Я это чётко осознал, когда искал вашего Джека. Я ведь тогда каждый подвал в округе перевернул, все чердаки и канавы обшарил. И пусто.

Он повернулся к парням лицом.

— Вы говорите, что он заперт в «Генезисе» и всё ещё жив. Не знаю, укладывается ли это в моей голове. Но я точно знаю: вы мне не врёте.

— Как вы это поняли? — тихо спросил Макс.

— Да потому что я слишком часто вижу в этом кабинете лжецов, парень. У вас в глазах лжи нет. Там только дикий страх.

Браун вернулся к столу, грузно сел на место и придвинул к себе чистый лист бумаги. Достаток из кармана простую шариковую ручку.

— Официальной охраны я вам дать не имею права. Людей выделить — тоже. Но обещаю: пока вы там мотаетесь, я лично буду присматривать за вашими семьями. Ошиваться возле домов. Если замечу хоть что-то подозрительное — сразу подниму шум. В любое время дня и ночи.

Артур вскинул голову, его плечи заметно расслабились.

— Спасибо вам.

— Пока не за что. — Браун отложил ручку в сторону. — Главное — вернитесь назад. Все до единого.

— Мы постараемся.

Детектив снова посмотрел на куртку с бурыми пятнами.

— Оставьте её здесь. Пусть полежит у меня. Как напоминание.

Артур согласно кивнул. Они поднялись со своих мест и пошли к выходу.

— Детектив Браун, — окликнул его Макс, уже взявшись за дверную ручку.

— Что?

— Вы так и не сказали, как его звали.

Браун на секунду замер, пальцы его крепче сжали край стола.

— Да, — едва слышно отозвался он. — Не сказал.

— Как его звали?

— Томас. — Мужчина сглотнул ком в горле. — Томас Браун. Ему было семь лет.

— Я запомню, — пообещал Макс.

Он толкнул дверь, и они с Артуром вышли в коридор.

На улице вовсю моросил мелкий, холодный осенний дождь. Макс остановился у крыльца, закинул голову вверх и подставил лицо под колющие ледяные капли.

— Ты как вообще? — негромко спросил Артур, натягивая капюшон.

— Сам не знаю. — Макс опустил голову и уставился на свои ладони. Чистые, целые, без единой царапины. — Но мне кажется, я начинаю кое-что понимать.

— Что именно?

— Почему некоторые люди никак не отпускают свою боль. Дело не в том, что им нравится страдать. Просто когда у тебя отбирают вообще всё, боль остаётся единственным доказательством того, что ты ещё жив.

Они молча зашагали по раскисшей дорожке в сторону дома Волкеров. Дождь крупными каплями стекал по их лицам, смешиваясь со слезами. Или это был просто дождь — никто из них уже не разбирал.

А в сыром подвале дома бабушки Дженни Лиза как раз заканчивала выводить пятый по счёту круг. Левая рука уже нестерпимо ныла, пальцы сводило тяжёлой судорогой, но девочка упрямо продолжала работу. Линии ложились неровно, дрожали, кривились, но упорно смыкались друг с другом.

— Я нарисую этот выход, — шептала она в темноту подвала, сквозь зубы. — Для всех нас.

Карандашный грифель с тихим шуршанием царапал бумагу.

И в то же самое время на пустынном холме, за толстыми стенами заброшенного особняка «Генезис», Джек сидел на холодном полу тёмного подвала. Он слушал, как наверху размеренно, глухо тикают старые напольные часы. Мальчик уже давно потерял счёт часам и дням, но он твёрдо знал: они вернутся.

Он ждал. Он всегда умел ждать.