Тигровый

Глава 15. Тигровый

Я не спал.

Лежал на диване, закрыв глаза, слушал, как она ходит по квартире. Лёгкие шаги. Босые ноги по паркету. Иногда — скрип маленьких лап. Цербер следовал за ней везде. Как тень. Как привязанный.

Я слышал, как она открыла кран. Как налила воду в миску. Как поставила на пол. Как сказала:

— Цербер. Ждать.

И он ждал. Я слышал, как он стоит. Как дышит. Как переступает лапами от нетерпения, но не подходит к миске. Пока она не сказала:

— Можно.

Только тогда он бросился. Зачавкал. Она засмеялась. Тихо. Но я услышал. Я всегда слышал её смех. Даже когда она смеялась не для меня. Даже когда она смеялась с кем-то другим. Даже когда она смеялась во сне.

Я открыл глаза. Медленно. Повернулся. Она стояла на кухне. В моей футболке — слишком большой, доходившей до колен. Волосы собраны в небрежный пучок. На щеке — след от подушки. А рядом — он.

Цербер.

Я видел его только мельком, когда привёз. Ночью. Тогда он был комком шерсти и ушей. Теперь я разглядел его. Чёрно-тигровый. С чёрной маской на морде. С ушами торчком, как у летучей мыши. С глазами — тёмными, умными, внимательными. На шее — яркий ошейник. Радужный. Она купила его сама. Я видел пакет в прихожей. Он не сочетался ни с чем. Но ей было плевать. Он сидел у её ног. Смотрел на неё. Как будто она была центром вселенной. Как будто весь мир — это она и миска с кормом.

Я сел. Медленно. Она заметила. Посмотрела на меня. Холодно. Но не так, как раньше. Не как врага. Просто холодно. Как соседа. Как человека, с которым она делит квартиру. Как человека, которого она ещё не простила. Но уже не ненавидит.

— Доброе утро, — сказал я.

— Утро, — ответила она.

Она не сказала «доброе». Но и не послала. Прогресс. Маленький. Но прогресс.

Она взяла поводок. Цербер вскочил. Завилял хвостом. Всем телом. Он ещё не умел вилять только хвостом. Вилял всем. Как будто хотел разорваться от счастья.

— Пойдём, — сказала она. — Работаем.

Она вышла в коридор. Цербер — за ней. Я встал. Подошёл к двери. Смотрел.

Она надела на него поводок. Потом ошейник. Потом — я не поверил — достала из кармана маленький кусочек лакомства. Показала. Он сел. Сам. Без команды. Она ничего не сказала. Просто подождала. Потом сказала:

— Рядом.

И он пошёл. Рядом. У её левой ноги. Не тянул. Не отвлекался. Не прыгал. Просто шёл. Как будто делал это всю жизнь. Как будто родился воспитанным.

Я стоял и смотрел. На неё. На него. На то, как она ведёт его. Как она говорит с ним. Не сюсюкает. Не кричит. Просто говорит. Спокойно. Уверенно. Как будто они понимали друг друга без слов. Она останавливалась. Он садился. Она шла. Он шёл. Она поворачивала. Он поворачивал. Она говорила «ждать». Он ждал. Она говорила «можно». Он подходил. Она давала лакомство. Он брал. Аккуратно. Как Тайфун. Как будто знал, что нельзя кусать. Нельзя обижать. Нельзя делать больно.

Я думал, что знаю её. Знал её злость. Её драки. Её маты. Её крики. Её слёзы. Её броню. Но я не знал этого. Не знал, что она умеет так.— Терпеливо. Мягко. На Какстойчиво. Не знал, что в ней есть это. Это спокойствие. Эта сила. Эта... любовь. Настоящая. Без условий. Без боли. Без крови.

Цербер сел у её ног. Посмотрел на неё. Она присела. Погладила его. По голове. По ушам. По спине. Он лизнул её в щёку. Ту самую. Где было пятно. Оно уже почти сошло. Почти. Она засмеялась. Тихо. Настоящим смехом. Я почувствовал, как что-то в груди сжалось. Больно. Приятно. Опасно.

— Ты чего уставился? — спросила она, не оборачиваясь.

Я не ответил. Не мог. Просто смотрел.

Она встала. Отвела Цербера в комнату. Закрыла дверь. Он скулил. Недолго. Потом замолчал. Она вернулась на кухню. Налила себе воды. Выпила. Посмотрела на меня.

— У меня сегодня две тренировки, — сказала она. — Бокс в десять. Конный в два.

— Я отвезу.

— Я не просила.

— Я отвезу.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом пожала плечами.

хочешь.

Бокс

Зал находился в подвале старого здания на Таганке. Пахло потом, кожей и железом. Я стоял у стены. Смотрел. Она переоделась в чёрные шорты и майку. Забинтовала руки. Сама. Быстро. Профессионально. Тренер — мужик лет сорока, с разбитым носом и ушами, как у борца, — кивнул ей.

— Готова?

— Всегда.

Она встала в стойку. Я видел, как напряглись её мышцы. Как она сжала кулаки. Как посмотрела на тренера. Не как на человека. Как на цель. Как на врага. Как на того, кого нужно победить.

Они начали. Медленно. Разведка. Потом быстрее. Она била. Прямо. Сбоку. Снизу. Уклонялась. Уходила. Возвращалась. Тренер отвечал. Иногда попадал. Она не морщилась. Не отступала. Только злее. Только быстрее. Только сильнее.

Я видел, как выступила кровь. Из её губы. Она провела перчаткой. Размазала. Посмотрела на тренера. Улыбнулась. Зло. Настояще.

— Ещё, — сказала она.

Они продолжили. Я не дышал. Я смотрел на её руки. На её ноги. На её глаза. На то, как она двигается. Как будто танцует. Как будто убивает. Как будто живёт. Я никогда не видел её такой. Ни с лошадьми. Ни с собакой. Ни со мной. Только здесь. В этом подвале. С кровью на губах. С яростью в глазах. Она была прекрасна. И страшна. И моя. Хотя не моя. Пока не моя.

После тренировки она подошла. Вся мокрая. Тяжело дышала. Губа разбита. На костяшках — ссадины. Тренер похлопал её по плечу.

— Хорошо. В четверг — спарринг.

— Буду.

Она взяла бутылку. Выпила половину. Посмотрела на меня.

— Доволен?

— Ты хорошо бьёшь.

— Знаю.

Она пошла в раздевалку. Я остался. Смотрел на ринг. На кровь на канатах. На её кровь. И думал: она не шторм. Она — ураган. Она — война. Она — жизнь. Настоящая. Которая не просит разрешения. Которая просто есть.

Конюшня

Мы приехали к двум. Конюшня стояла за городом. Пахло сеном, навозом и весной. Тайфун услышал её издалека. Я видел, как он выглянул. Как прижал уши. Как потом — я не поверил — тихо заржал. Мягко. Как будто звал.

Она подошла. Он ткнулся носом в её щёку. Осторожно. Как будто чувствовал разбитую губу. Как будто знал. Она обняла его. Уткнулась лицом в шею. Долго. Он стоял. Не двигался. Ждал. Она отстранилась. Пошла в денник. Почистила. Оседлала. Вывела.

Синьор Маттео ждал. Увидел её губу. Нахмурился.

— Опять дралась?

— Бокс, — сказала она.

— А. Ну, тогда ладно.

Она села в седло. Тайфун напрягся. Но не дёрнулся. Она погладила его. Что-то шепнула. Он успокоился. Они пошли. Шаг. Рысь. Галоп. Потом — прыжки. 120. 130. 140. 150. 155. Она летела. Я смотрел. Не дышал. Ждал. Каждый раз. Каждый барьер. Каждое приземление. Она справлялась. Всегда. Как будто не умела падать. Как будто не знала страха. Как будто была сделана из чего-то другого. Не из плоти. Из огня.

После — расседлала. Обняла Тайфуна. Поцеловала в нос. Он положил голову ей на плечо. Она стояла. Долго. Я видел, как дрожат её руки. Как устала. Как держится. На одном характере. На одном упрямстве. На одной злости. И на чём-то ещё. На том, что не давало ей сломаться.

Она вышла. Увидела меня. Улыбнулась. Уголком губ. Разбитым. Усталым. Но настоящим.

— Домой? — спросила она.

— Домой.

Она села в машину. Откинулась на сиденье. Закрыла глаза. Я завёл мотор. Поехали. Молча. Как всегда. Но тишина была другой. Не пустой. Наполненной. Её дыханием. Её запахом. Её кровью. Её силой. Я вёл машину и думал: я купил ей собаку. Я хотел, чтобы у неё было что-то живое. Что-то, что будет рядом. Что-то, что не ударит. Что-то, что не бросит. Но теперь я видел: она сама — живая. Сама — рядом. Сама — не ударит. Не бросит. Если захочет. Если позволит. Если простит.

Она не простила. Ещё. Но она была здесь. Рядом. В моей машине. С разбитой губой. С усталыми руками. С собакой, которая ждала дома. С лошадью, которая любила её. С жизнью, которую я не заслужил. Но которую хотел. Очень.

Продолжение следует...