Глава 24: Часы будущего

Поездка, которая должна была стать быстрой и чистой, обернулась изнурительным кошмаром в тоннелях затопленной шахты. Парни шли пешком, тяжело волоча ноги по раскисшей от весенних дождей глине. Кожаные сапоги промокли насквозь, плащи были испачканы серой угольной пылью и придорожной гарью, а на бледных лицах читалась дикая усталость. Лошадей пришлось оставить далеко за перевалами, чтобы сбить со следа маршалов, и теперь ковбои возвращались в лагерь налегке, прижимая к груди порванный, наспех перевязанный ремнем холщовый мешок.
На поляне перед бревенчатой хижиной лесорубов весело трещал вечерний костер. Лиланд как раз помешивал в чугунке наваристую похлебку, а Мэри складывала сухие дрова у крыльца. Заметив приближающуюся троицу, экономка мгновенно выронила охапку хвороста. Из амбара стремительно вышел Эйден, а Лукас, чистивший револьвер на завалинке, поднялся во весь рост, нахмурив брови.
– Живые! – тихо и с облегчением сказала Мэри, подходя к парням. – Где вы были?! Почему вы пешком? Где кони? На вас что, напали?
– Мэри, успокойся. – тяжело дыша, хрипло сказал Уильям. – Живые мы. Хвоста за нами не было, слава Господи.
– А кони где? – спросил Эйден и подойдя к троице.
– Эйден...
– Рассказывай, Билли. Что вы устроили вновь?
– Почтовую карету взяли. – без задумки и паузы стал говорить Уильям. – Наводка Элизы оказалась верной. Карета конторы «Уэллс Фарго». Везли золото и билеты Восточного побережья.
– Хмм... И как? Взяли?
– Взяли.
– Чисто прошло?
– Почти.
– Это как? Что значит «почти»? –подал голос Лукас, подходя ближе к столу и развязывая кожаный ремень на порванном холсте мешка. – И почему у вас мешок порван?
Уильям раздраженно сплюнул в траву, вытирая рукавом пот и угольную грязь со лба. Он опустился на перевернутый ящик у стола, протягивая ладони к огню костра. Тайлер и Джон сделали то же самое.
– Как сказать... – начал Билли. – Джон отступился в тоннеле шахты, когда мы убегали от засады. Упал на рельсы, мешок лопнул. Половина золотых монет ушла под воду, в глубокий затопленный шурф. Мы не могли стоять и собирать их в темноте, маршалы наступали на пятки.
– Вы золото утопили?
– Именно. – грустно ответил Джон. – Простите меня, парни. И ты меня Эйден тоже прости. не хотел. Подпорка гнилая была, я не заметил в темноте.
– А потеряли-то сколько? – спросил Эйден.
– Может четверть где-то, а может быть чуть меньше половины от всей суммы. – ответил Тайлер и стал наливать себе бренди.
– Чуть меньше половины... – Эйден медленно вытащил руку из мешка и посмотрел на Лукаса. Старый ковбой лишь покачал головой, но на его лице не было злости. Вожак повернулся к парням, и на его обветренном лице внезапно появилась легкая, горькая, но теплая улыбка примирения. – Ладно вам, парни. Главное, что вы целы, да и добычи, в целом, не так много ушло. Для нашего лагеря, для Мэри и детей это огромные, сумасшедшие деньги после целого года голода и затворничества. Нам на этом точно не стоит расстраиваться, куш всё равно получился хороший.
Джон ушам своим не поверил. Он медленно поднял голову, и на его измученном лице впервые за весь день появилась робкая, слабая улыбка облегчения. Уильям довольно, хищно заусмехался, поправляя ремень револьвера под плащом.
– Даже не верится, что это ты говоришь, Эйден. – весело сказал Уильям. – Правда, дело действительно было не самым легким. Этот кучер и его охранники даже пикнуть не успели, а Тайлер их уложил сразу.
– Что, стрелять пришлось? – спросил Лукас.
– Да.
– В упор?
– Охраннику в плечо, — ответил Тайлер, усаживаясь на брезент. — Живой остался. Но сзади конвой кавалерийский шел, человек восемь. Окружной маршал их вел лично.
– Маршал?!
– Маршал.
– Он узнал вас? – Эйден нахмурился.
– Вряд ли. – Уильям покачал головой. – Мы банданы на лица накинули, как ты учил. Про нас они там и не вспомнят. Подумают на местных дезертиров из холмов. Мы чисто сработали.
– Неплохо, Билли. Очень неплохо. – Эйден достал из кармана сигару и глубоко затянулся, выпуская струю серого дыма в сторону камышей. — Ешьте и ложитесь спать. Завтра перепрячем эти деньги в амбаре под половицы, Лиланд присмотрит. Нам эти доллары скоро очень сильно пригодятся, когда туман окончательно рассеется и мы двинемся дальше на Юг.
– Мы что, снова на Юг идем?
– Я сам не знаю, Билли. Сам не знаю.
Лагерь банды постепенно погрузился в спокойный, сытый и мирный сон.

Прошло ещё несколько недель мирной, рутинной жизни под жарким и душным солнцем Атланты, пока май окончательно не вступил в свои полные права.
Воздух в Каменном логу стал густым, неподвижным, пропитанным сильным запахом сосновой смолы, нагретой гранитной крошки и цветущих диких трав. Днем над ущельем стояло марево, а легкий ветерок едва шевелил верхушки исполинских сосен, закрывавших лагерь от внешнего мира.
За эти недели Сантьяго Эрнандес стал заметно лучше изъясняться на английском языке, хотя его гортанный южный акцент никуда не делся. Он по-прежнему забавно путал времена, коверкал сложные слова и вставлял мексиканские фразы, но банда уже понимала его с полуслова. Днем лагерь жил своей привычной, размеренной жизнью: Тайлер и Адриан латали просевшие крыши дубового амбара, Мэри ожесточенно гремела ведрами у колодца, а мистеи Харрисон правил бал у плиты. Вечерами же, когда над шахтерским городком загорались крупные южные звезды, все неизменно собирались у костра, пили кукурузный самогон и слушали неторопливые рассказы о прошлом.
В один из таких тихих, теплых вечеров, когда Сантьяго отложил свое банжо в сторону, а Уильям лениво потягивал виски из кружки, Дядя Лео поправил помятую фетровую шляпу, хитро прищурившись на огонь. Старик выглядел уставшим, его седая борода была покрыта пеплом, а в глазах читалась какая-то застарелая, вековая тоска бродяги, который слишком долго топчет эту землю.
– Ешь, Сантьяго. Нужно хорошо покушать. – дребезжащим, но на удивление звонким голосом произнес Дядя Лео, сплюнув сосновую иголку прямо в угли костра. – Эх, помню еще твой рассказ; про Сьюдад-Хуарес, как ты попал сюда, как маршала убил. А вот у меня никогда не было своего дома.
– Совсем никогда? – спросил Сантьяго.
– Никогда.
– Даже когда был еще маленьким мальчиком, дядя?
– Даже когда я был ребенком, мексикашка. Я ведь сам из Мичигана. Из далекого, холодного лесного Мичигана, где зимой сугробы по самую крышу наметает.
– Да ну, ты из Мичигана? – спросил Уильям. – Я думал ты из южных штатов.
– Если бы, Уильям Лоуренс.
– Семья-то наверно, богатой была. Или ты из приюта бежал?
– Гораздо хуже, Билли. Мои родители... О, я их почти не помню, парни. Они оба умерли от тяжелой чахотки, когда я был еще совсем маленьким, глупым ребенком, мал мала меньше. Остался один на всем белом свете, как волчонок в глухой чащобе.
– И кто вас забрал тогда? – присоединился Адриан.
– Под свою опеку меня сразу захотел взять родной дядя.
– Хороший надеюсь?
– По маминой линии. Денег у него водилось знатно, ферма была огромная на севере штата, скотина, батраки. Но человек он был страшный, гнилой до самого основания. Этот мой дядя... Бог ему судья. Помню, я лежал в своей комнате и он заходит; начинает снимать штаны и трусы. Я не понимал: чего он хочет? Не идиот ли он? Я это понял, когда он меня схватил; повезло, что тогда пришла сестра мамы. Если бы немного еще... Смотрел на меня так, что у меня кожа инеем покрывалась от ужаса в его комнатах. Хотел сделать со мной то, о чем и говорить грешно перед детьми.
– Что? – лишь сказала Мэри.
Вдруг воцарилась резкая тишина. Белла невольно, испуганно прижалась к плечу Адриана, пряча лицо, а Эйден сурово нахмурился, крепче сжав зубами мундштук своей остывшей трубки. Джон, сидевший у края поляны, замер, вытаращив глаза на старика.
– И что ты сделал, дядя? Терпел его? – спросил он.
– Да как его терпеть-то, Джонни... – Дядя Лео решительно стукнул своей суковатой палкой о землю. — Я дико, до судорог боялся, что останусь с ним навсегда в том проклятом деревянном доме на отшибе. И в один прекрасный день, когда мне едва четырнадцать стукнуло, я просто собрал свои скудные шмотки в грязный узелок, дождался, пока дядя напьется своего кукурузного виски, и посреди ночи удрал через окно кладовой. Покинул родительский дом навсегда. С тех пор и скитаюсь по всей огромной Америке, от Мичигана до самой Калифорнии. Золотишко в горных ручьях ищу, из Ремингтона постреливаю, ворую понемногу, когда прижмет. Вся жизнь — на колесах дилижансов да на чужих сеновалах.
– А что с твоим дедушкой стало? Помнишь, ты нам рассказывал про него. Правда не помню где ты рассказывал, но не важно. То, что в Детройте у тебя есть родня? Богатая. Почему туда не пошел?
– А мне про это очень стыдно рассказывать... Спустя три года моих безумных скитаний по штатам, когда мне исполнилось семнадцать, я совсем оголодал. Зима тогда стояла лютая, мороз под сорок градусов, жрать нечего, пальцы на ногах отмерзали, спал на вокзалах среди вшей. Мне вообще, понимаете, вообще некуда было идти на этом свете. Тупик полный. Ну я и вспомнил, что у моего родного деда по отцовской линии в усадьбе под Детройтом в железном сейфе всегда лежали тяжелые золотые монеты. Я пробрался к нему в дом глубокой ночью через подвал, хотел просто забрать мешок со стола и уйти тихо, чтобы никто не заметил. Но старик проснулся от скрипа половицы.
– И он узнал тебя? – спросила Элизабет.
– Узнал, Элиза. Узнал внука-выродка. Схватился за тяжелую железную кочергу у камина, закричал на весь дом, что сдаст меня шерифу, что мне место на каторге... Я дико испугался, парни. В голове помутилось от страха и голода. Сдуру схватил со стола тяжелый чугунный подсвечник и... ударил его по голове. Со всей силы ударил, не думая. Старик упал мертвым прямо на ковер, даже пикнуть не успел.
– Ты убил его?? – спросил Уильям удивлено, даже поперхнулая висками.
– Убил.
– Хрена себе.
– Да, убил. Я забрал золото, сбежал в Техас. Но эти деньги не принесли мне счастья, они сгорели за месяц в салунах. А вот грех остался. Я каждую ночь, все эти сорок лет, вижу его седую голову и кровь на ковре. Я очень, парни, очень сильно жалею о том, что затеял в ту зимнюю ночь под Детройтом. Это мой самый главный, неизлечимый грех. И самое страшное... я до сих пор живу с этим. Столько лет прошло, все мои друзья и враги давно в земле гниют, а я... я еще почему-то не умер. Бог меня не забирает, заставляет мучиться, ходить по этим дорогам и помнить всё до последнего дюйма. Лучше бы маршал в Гатлинберге меня пристрелил, честное слово.
– Мы все не вечны, дядя. Когда-нибудь мы все выйдем отсюда. Нам бог судья.
Старик замолчал, уставившись неподвижным взглядом в догорающие угли очага. Его трагическая, страшная исповедь оставила тяжелый, неизгладимый след в душах ковбоев. Даже дерзкий Уильям притих, опустив глаза в землю, а Эйден лишь молча выдохнул серую струю табачного дыма в сторону темнеющего неба Атланты, понимая, что у каждого человека у этого лагерного костра есть свое личное, несмываемое клеймо на сердце, с которым им всем придется жить до самого конца.

Утро следующего дня, как неожиданно!
Утренняя роса тяжело висела на папоротниках, а воздух был прохладным и чистым. Лагерь ещё спал, укутанный тишиной, когда Уильям сидел на крыльце центральной хижины, подтянув колени к груди, и внимательно читал свежий номер городской газеты, доставленный накануне с почтовым дилижансом из Атланты. На первой полосе крупным жирным шрифтом красовался отчёт о дерзком нападении на транспортные фургоны известного промышленника.
– Хм-хм-хм... – посвистывал Лоуренс.
Строчки пестрили громкими заголовками о дерзости неизвестных грабителей, устроивших засаду на тракте. Автор статьи с пафосом расписывал масштабы ущерба, понесённого магнатом, и сокрушался по поводу беспомощности местных стражей порядка.
– Что читаешь? Про нас? – раздался за спиной спокойный, ровный голос Эйдена.
Уильям даже не дёргался. Он медленно опустил газету на колени и скосил глаза на вожака, который бесшумно подошёл по мягкой хвое, держа в руках кружку с чёрным кипятком. Лицо Эйдена было спокойным, но в серых глазах затаился привычный холодный присмотр.
– Да, про карету. – ответил Уильям.
– И что?
– Ничего.
– Пишут?
– Пишут.
– Нашли что-то?
– Нет.
– Нет? Законники из кожи вылезают, а найти и не могут.
– Хороши концы значит прятали. Или эти копы просто глупы, как камни.
– Одно другому не мешает.
– Это точно.
– Убери газету, Билли. – Эйден кивнул на шуршащую бумагу. — Нечего глаза мозолить. Скоро сюда прибудет новый гость, если верить слухам с нижнего тракта. Нам лишняя шумиха сейчас ни к чему.
– Что? Кто-то сюда придет?!
– Верно.
– Кто?
– Скоро узнаешь. Дядя должен привести.
День тянулся медленно, наполненный привычной лагерной возвратной суетой. Мужчины занимались седлом и расчисткой старых загонов, женщины возились с сушкой белья, а Лиланд грохотал посудой в полевой кухне. Солнце перевалило за макушки деревьев, когда из лесной чащи донёсся сдавленный шорох шагов и тяжёлое, хриплое дыхание. Все насторожились. Из-за зарослей кустарника показался Дядя Лео. Старик шёл не один. Рядом с ним семенила худая, оборванная девушка. На вид ей едва можно было дать восемнадцать лет, но лицо её было серым от дорожной пыли, одежда превратилась в лохмотья, а исхудавшие плечи мелко дрожали от лихорадочного озноба.
– У нас гости, народ! – позвал всех дядя Лео.
Мэри мгновенно бросила тряпку, сорвалась с места и кинулась к нежданной гостье, увлекая её к теплу очага. Девушку посадили на бревно, всунули в руки железную миску с горячим бульоном, и та зажарила пальцы о жесть, жадно припав губами к еде.
– Как тебя зовут, дорогая? – спросила Мэри, поглаживая девушку по спутанным волосам.
Девушка не ответила.
– Мэм? – повторила Мэри.
– Миранда. – ответила девушка.
– Миранда?
– Грей.
– Откуда путь держите, мисс Грей? — присел рядом Эйден, глядя на неё без угрозы, открыто и прямо.
– Из-под Мейкона. Родители сгорели в лихорадку прошлой осенью. Дом отобрал за долги банк. Я работала прачкой на постоялом дворе, да хозяин... побежать пришлось. Шла лесом. Этот мужчина подобрал меня на дороге, когда я уже не могла стоять на ногах.
– Сирота?
Миранда кивнула.
– Повезло тебе на старика нарваться. Здесь тебя не обидят, ешь давай. – сказал Эйден.

Позже вечером, когда лагерь успокоился, Миранда сидела на краешке пустой бочки возле навеса. Мимо с тяжёлым мешком дров проходил Джон. Парень неловко зацепился сапогом за корень и едва не выронил вязанку, но девушка тихонько хихикнула, впервые за долгое время искренне и звонко, и сама окликнула его первой, нарушив неловкую тишину.
– Тяжело? – продолжала она хихикать.
– Тяжело. — ответил Джон, вытирая шею рукавом. – Но бывало и хуже. Как чувствуете себя?
– Немного лучше. Мы кстати не знакомились. Я Миранда.
– Джон.
– Ты такой... такой... не страшный. Как тот здоровяк, который револьвер крутит.
– Ты про Билли? – Джон ухмыльнулся. – Нет, он не страшный. Он просто нервный.
Джон впервые за долгое время улыбнулся в ответ, чувствуя, как от этой простой девчоночьей болтовни отпускает ледяной узел в груди.
Как ни странно, со временем они начали проводить всё больше вечеров вместе. Сидели на брёвнах, шептались о всякой чепухе, пока остальные пили у костра. И в кой-то веки на измученном лице Джона проступило то самое, почти забытое чувство, от которого в груди становилось легко и тепло, словно этот жестокий мир вокруг на мгновение перестал нестись в пропасть.
Так незаметно наступил май. Для Джона этот май пах по-другому. Он всё чаще задерживался возле навеса, где Миранда помогала Мэри с сушкой трав или чисткой овощей. Они перекидывались короткими фразами, и с каждым днем этот нехитрый лагерный диалог становился все теплее.
— Опять без дела сидишь, Джонни? — проходя мимо с охапкой дров, подмигнул ему Тайлер.
— Не твое дело, — с легкой улыбкой бросил парень.
– Смотри, Мэри увидит — заставит воду носить.
– Успею.
По вечерам они с Мирандой сидели на старых бочках у заброшенного входа в шахту, куда не долетал громкий смех остальных мужчин. Девушка рассказывала о тихих улочках Мейкона, о запахе свежего хлеба из пекарни, где работала ее тетка, а Джон слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что тяжелый камень, висевший на его душе с того самого страшного дня на ферме Расмусонов (этих Расмусонов он будет еще долгое время помнить), стал понемногу таять. В кой-то веки он чувствовал себя по-настоящему живым и даже немного счастливым — простым девятнадцатилетним парнем, а не затравленным волчонком с револьвером наперевес.
Но долго прятаться в южных горах было невозможно. В один из душных вечеров, когда лагерь уже собирался гасить костры, из лесной чащи на поляну вылетел запыхавшийся Лукас. Его мустанг тяжело дышал, бока лошади были покрыты пеной, а сам старый ковбой выглядел мрачнее тучи. Он соскочил с седла, даже не привязав коня, и сразу направился к Эйдену, который сидел на крыльце с трубкой.
– В чем дело, Лукас? – спросил лидер банды, идя на встречу другу.
– Пинкертоны. – коротко сказал Лукас.
– Что?
– Пинкертоны! На нижней переправе!
– Много?
– Человек шесть. И там этот сукин сын Уайт.
– Далеко?
– Миль пятнадцать. Они расспрашивают местных фермеров про людей с Юга. Ищут следы кареты.
– Значит этот... Бруквуд сказал? Здесь нельзя надолго оставаться...