Глава 15: Пепел на снегу

Зима пришла в скалистые ущелья горного хребта Грейт-Смоки внезапно, за одну-единственную полярную ночь перекрасив мрачные, серые гранитные скалы в ослепительно белые, искрящиеся полотна. Ещё вчера вечером с юга дул сырой, гнилой ветер, приносивший из долин Теннесси лишь запах прелой травы и болотной сырости. Но ближе к полуночи небо заволокло тяжёлыми, пузатыми тучами, пришедшими со стороны Кентукки. Огромные хлопья снега бесшумно повалили на землю, укутывая просевшие крыши старой избушки лесорубов, ложась толстым, пушистым слоем на узловатые ветви диких яблонь и надёжно пряча каменистые тропы от чужих, недобрых глаз. К утру мороз наконец сковал горные ручьи прозрачным, звонким льдом.
Накануне Рождества, 24 декабря 1887 года, Эйден Моллис впервые за долгое время разрешил развести большой, настоящий костёр на поляне перед хижиной. Горные хребты надёжно прикрывали лагерь от пронизывающего ветра, а густой снегопад прибивал серый дым к самой земле, не давая ему подняться выше верхушек сосен. Люди истосковались по настоящему теплу. Они сидели плотным, живым кольцом вокруг весело трещащих сосновых поленьев. Подложив под себя тёплые шерстяные попоны и старые кожаные сёдла, они ловили каждое мгновение этого редкого мирного затишья. Яркие оранжевые искры взлетали вверх, забавно тая в холодном ночном воздухе.
Уильям протянул ладони к самому пламени, чувствуя, как тепло приятно обжигает замерзшие за день пальцы. Его револьверы со спиленными мушками покоились в кобурах под тяжелым зимним плащом, но сам стрелок впервые за неделю выглядел расслабленным.
- Отлично горит, Эд. - тихо произнес Уильяи, глядя на дым.
- Да, - отозвался Тайлер, сидевший рядом. - По-настоящему тепло.
- Чикаго в это время на улицах был сущий ад,  - Уильям покачал головой, вспоминая свое детство.  - Грязь, лед, портовые рабочие пьют дешевый джин прямо из бочек и дерутся за кусок угля у железнодорожных путей. Законники там зверели от холода, хватали каждого встречного мальчишку.
- В Бостоне не лучше, Билли. - отозвалась Мэри Деннис. Она аккуратно помешивала в чугунном котелке ароматный травяной отвар, от которого поднимался густой белый пар. - Там с океана такой ледяной ветер дует, что зубы стучат, даже если ты сидишь у самой печи в кирпичном доме. Помню, как мы с девчонками укутывали ноги в старые газеты и мешковину, чтобы просто дойти до швейной лавки через засыпанные набережные. Холод пробирал до самых костей.
Итальянец Лоренцо Росси, сидевший чуть левее в своей неизменной суконной кепке с медной бляхой в виде молнии, забавно шмыгнул носом и поправил воротник порванной куртки. Итальянец совершенно не унывал из-за горной стужи.
- Мои английские друзья... - начал он.
- В каком плане английские? - спросил напряженно Уильям.
- Ой.... мать его... Точнее, американские друзья. Вы не знаете что такое настоящий холод. В Неаполе, конечно, солнце греет как хорошая печка круглый год. Но когда я плыл сюда на грузовом корабле через Атлантику... О, Санта-Мария! Мы сидели в каюте третьего класса, на самом дне, у железных бортов. Вода, которая просачивалась сквозь заклепки, замерзала прямо на полу. Мы спали друг на друге, как мешки со свежей свининой, чтобы просто не превратиться в ледышки к утру. Я тогда серьезно думал, что мои уши отвалятся от мороза и упадут в тарелку с супом.
- И как ты спасся, Росси? - спросил Джон. , сильнее прижимая к своему боку младшую сестру Энн. Девочка внимательно слушала иностранца, затаив дыхание.
- Пел! Очень громко пел наши южные, горячие песни про неаполитанских девушек и вино. Когда поешь такие песни, Уильям, кровь внутри начинает бегать быстрее, как испуганная молодая лошадь в прерии. Попробуй как-нибудь на досуге, помогает.
- Я б лучше выпил просроченное пиво, и им бы грелся. - буркнул Уильям.
  Элизабет Гаррисон сидела чуть в стороне от парней, у самого края брезентового навеса. Она задумчиво смотрела на пляшущие языки пламени, лениво перебирая пальцами бахрому на своей замшевой куртке. Её зеленые глаза отражали оранжевые искры костра, а на бледном лице читалась легкая грусть. Она стала говорить:
- А мне нравится зима. Люблю смотреть на заснеженные горы. Когда выпадает первый сильный снег, Грейт-Смоки словно засыпают под огромным белым одеялом. Вокруг становится так тихо, что слышно, как падает снежинка на ветку. Будто весь мир за пределами этой долины просто вымер. И нет больше никаких наглых шерифов, никаких долгов, никаких старых ростовщиков с их коваными сундуками. Есть только ты, этот вековой лес и чистое небо. Настоящая, честная свобода, о которой все мечтают.
- Свобода, красавица. - Уильям цинично хмыкнул, доставая из кармана очередную зубачистку. - это когда у тебя в седельной сумке лежит пара тысяч чистых золотых долларов, а на хвосте не висит Агентство Пинкертона во главе с ублюдком Энтони Уайтом. Вот это свобода. А зимний туман, сугробы и холод — это просто хорошая, плотная ширма, чтобы временно спрятать наши грешные шкуры от виселицы. Не путай теплое с мягким.
- Ты ничего не понимаешь в красоте и свободе, Билли.
- А должен?
Девушка стала вновь смотреть на огонь.
Эйден слушал их неторопливые разговоры молча и тихонько смеялся. Он сидел, прислонившись широкими плечами к шершавому стволу вековой сосны, и мерно затягивался самокруткой. Серый дым табака смешивался с белым паром от его дыхания. Вожак перевел взгляд на противоположный край большого костра. Там, в густой тени от навеса, сидел Лукас. Старый ковбой лениво вытачивал из сосновой ветки рукоять для нового ножа, но делал это механически, почти не глядя на дерево. Глухая стена молчания и застарелая обида, возникшая между двумя основателями банды еще на берегах реки Огайо, изнуряла Эйдена сильнее, чем любые зимние метели и постоянный страх засады. Это противостояние внутри отряда нужно было заканчивать. Завтра наступал день Рождества, и Эйден твердо решил, что они должны наконец поговорить лицом к лицу, как в старые добрые времена на Диком Западе.
«Может начать? - подумал Эйден. - Надо бы.»

 
  Утро Рождества опустилось на ущелья Грейт-Смоки пронзительно ясным, слепящим глаза холодом. Снег, выпавший накануне, успел схватиться лёгкой ледяной коркой. Наст хрустел под тяжелыми подошвами сапог так громко и сухо, что этот звук, казалось, разносился по замершему зимнему лесу на добрую милю вокруг. Эйден и Лукас шли вдвоем по узкой, едва заметной тропе, которая круто сбегала из их горного укрытия прямо к низине, где раскинулись окраины Гатлинберга. Коней брать не стали. Эйден рассудил, что два пеших путника в поношенных теплых пальто и глубоко надвинутых шляпах вызовут у местных жителей куда меньше ненужного любопытства, чем вооруженные всадники на породистых жеребцах.
Заснеженный Гатлинбергв этот праздничный день выглядел на удивление мирно, почти сказочно. Суровая партизанская история этих мест словно укуталась в белоснежное полотно, спрятав старые шрамы от пуль на бревенчатых стенах. Из деревянных и кирпичных труб аккуратных домиков валил густой, тяжелый белый дым. Он пах сосновой смолой, домашним уютом и запеченным рождественским окороком с гвоздикой. На массивных дубовых дверях некоторых лавок и жилых хижин висели скромные, наспех сплетенные венки из еловых лап, остролиста и омелы. Немногие прохожие, закутанные по самый нос в тяжелые шерстяные шали и полосатые шарфы, торопливо шагали по сугробам в сторону местной деревянной церквушки. Оттуда уже вовсю доносился глухой, размеренный и чистый звон колокола, плывущий над замерзшей долиной.
Эйден шел впереди, заложив руки глубоко в карманы своего тяжелого суконного пальто. Снежная пыль серебрила его густую щетину.
- Красиво тут. - сказал он.
- Да. - коротко ответил Лукас.
- Тихо-то как.
- В такую глушь Пинкертоны зимой не сунутся, Эйден. Они любят городские салуны.
- Надеюсь на это, Лукас.
Они прошли еще пару сотен ярдов, миновав старую лесопилку, колесо которой намертво вмерзло в лед ручья. Наст продолжал монотонно скрипеть под ногами. Эйден чувствовал, что если они не поговорят сейчас, эта стена между ними останется навсегда. Он резко остановился прямо посреди тропы и повернулся к другу лицом.
- Лук, поговорим? - спросил он.
Лукас замер, вопросительно приподняв бровь. Его взгляд больше не был холодным или мертвым, как в Огайо. В нем читалась лишь глубокая, вековая человеческая усталость.
- Скажи, ты еще злишься на меня? После той истории с Саксом. - прямо спросил Эйден, глядя в глаза другу.
- Я не знаю. Еще думаю. - вздохнул Лукас. Он опустил голову, потирая замерзшие пальцы - Я не злюсь на тебя, Эйден. Правда. Я просто... я чертовски устал бояться за всех нас. Устал видеть кровь и грязь там, где мы, как мне казалось, могли бы обойтись без этого. Я просто устал, Эд. Устал бежать.
- Послушай, друг. Сакс бы нас продал любой ценой. Уайт и его ищейки зажали бы нас прямо в той пещере у Чёрного ручья. Ты думаешь, мне хотелось, чтобы Билли нажимал на тот курок? Думаешь, мне приятно видеть лицо этого пастора-ростовщика во сне каждую чертову ночь? Нет. Но я защищал нашу семью. Тебя защищал, Мэри, детей. У меня не было другого выбора, пойми ты это наконец.
Лукас долго молчал, всматриваясь в серые, полные искренней боли глаза своего вожака. Затем он тяжело, прерывисто выдохнул, словно отпуская что-то внутри себя. Старый ковбой сделал шаг вперед и уверенно положил свою широкую, мозолистую ладонь на плечо Эйдена.
- Я все понимаю, Эд. - сказал Лукас. - Я... я...
Губы его дрогнули, но он продолжил:
- Прости меня. слишком долго держал это в себе и молчал как сыч. Эта чертова смерть Скарлетт... она просто выжгла меня до самого основания. Мне казалось, что если этот мир так несправедлив и жесток ко мне, то и я должен платить ему тем же — жестокостью и безразличием ко всему. Но ты абсолютно прав. Без твоей твердой руки банда бы давно развалилась, Билли бы сгнил в тюрьме, а дети оказались бы на улице.
- Все позади, братец. - похлопал по плечу Эйден. -  Мы с тобой прошли больше ста миль. Ты — истинное сердце этой банды. Если ты сдашься и опустишь руки, я тоже долго не протяну один.
- Я не сдамся. Хватит этой глупой молчанки. Мы начали это дело вместе у Чикаго, когда пытались ограбить друг друга у меня в хижине, вместе и дойдем до конца. До самой Канады.
Они пожали друг другу.
- Уверен? - Эйден прищурился.
- Уверен.
- На все сто?
- На все сто. Как никогда уверен, Эйден. Пошли в город, у меня от этого разговора аж ком на душе.
  Они продолжили свой путь по центральной заснеженной улице Гатлинберга, чувствуя, как огромный, тяжелый камень, давивший на грудь обоих мужчин последние полгода, наконец-то с грохотом свалился, уступая место прежнему, нерушимому мужскому доверию и преданности. Они как раз миновали небольшую городскую площадь, двигаясь мимо массивного кирпичного здания местной мэрии, над которым на ветру лениво колыхался флаг США, как вдруг Эйден резко остановился на месте. Его серые глаза мгновенно сузились, фиксируя точку у стены противоположного здания. Лукас, подчиняясь многолетнему инстинкту беглеца, тут же плавно переместил руку под пальто, и быстро оглядел крыши и переулки. Но прямой опасности, засады или затаившихся законников на этот раз не было. Перед ними разворачивалась совсем другая, тихая и раздирающая душу человеческая драма.
У обледенелой, потрескавшейся стены старого портового склада, прямо на голой, покрытой настом земле, сидели двое афроамериканцев. В этот светлый праздничный день на них было больно и страшно смотреть. Их одежда давно превратилась в тонкие, засаленные и изорванные лохмотья, которые совершенно не защищали тела от пронизывающего до костей горного ветра Теннесси. Пальцы на ногах, торчащие из порванных, завязанных грязными веревками кожаных ботинок, посинели от обморожения. Перед ними на затоптанном снегу лежала старая, помятая фетровая шляпа, в которой не поблескивало ни единого цента. Местные жители, сытые, нарядные и спешащие на рождественскую службу, демонстративно проходили мимо, брезгливо отворачивая лица и делая вид, что этих двоих несчастных просто не существует на свете.
Старший из них, крепкий, широкоплечий мужчина с суровым, но до предела изможденным лицом, на вид лет двадцати семи, бережно и крепко прижимал к своей груди молодую девушку. Его собственные руки крупно дрожали от лютого холода, но он упорно, раз за разом пытался укрыть свою спутницу остатками своего изорванного шерстяного плаща. Девушка, совсем молодая, на вид не больше двадцати лет, тихо и прерывисто дышала, уткнувшись носом в его плечо. Её лицо было пугающе бледным, губы потрескались от мороза до крови, а на тонких запястьях, высунувшихся из рваных рукавов, отчетливо виднелись страшные, багровые шрамы от старых, глубоко въевшихся в кожу веревок.
- Подайте... ради Христа... - произнес афроамериканец. - Хоть один цент. На кусок хлеба. Ей совсем плохо, сэр... Она просто не перенесет эту ночь на морозе. Она умирает. Прошу...
Эйден Моллис молча смотрел на эту пару в течение нескольких долгих, звенящих секунд. В его голове мгновенно пронеслись картины из прошлого — Нью-Йорк, голодные, чумазые сироты в трущобах Пятого пункта, которым он когда-то без колебаний раздал все десять тысяч долларов, добытых при налете на банк. Этот суровый лидер банды наездников мог без тени сомнения пустить пулю в лоб предателю вроде Сакса или законнику в Цинциннати, но он никогда, ни при каких обстоятельствах не мог пройти мимо истинного, невинного человеческого страдания.
Моллис подошел к парочке.
- Вы из Гатлинберга? - спросил он.
- Нет, - покачал головой мужчина, прижимая к себе ослабевшую девушку. - Мы беглые. Сюда через леса Кентукки шли трое суток без остановки. Нам совершенно некуда идти, сэр. Местные городские не дают работу таким, как мы. Нас просто оставили здесь подыхать на снегу, как собак. Бог им судья...
- Уверен, что сможешь подняться и идти дальше, парень?
- Ради нее я на все готов. сделаю всё, что прикажете. Буду чистить коней, таскать бревна. Только спасите её от холода, или дайте хотя бы пару центов... Молю вас...
Эйден медленно поднялся во весь рост, поправив поля своей шляпы. Он повернул голову и посмотрел на Лукаса. Старый друг одобрительно и понимающе кивнул — он читал мысли вожака без лишних слов. Банда Моллисов снова собиралась нарушить все писаные и неписаные законы этого сытого цивилизованного общества.
- Имя есть? - спросил Эйден.
- Есть. - ответил негр. - Адриан.
- Адриан?
- Клейборн. Адриан Клейборн.
- А она?
- Белла Джексон.
- Поднимайся, Адриан. Забирай свою девочку на руки. Вы идете вместе с нами. Прямо сейчас. В нашем горном лагере есть горячая еда, сухая одежда и теплый костер. Мы принимаем вас в нашу семью.
- П-правда?..
Эйден достал из кармана пальто несколько тяжелых золотых монет, уцелевших после Бостона, и аккуратно опустил их в пустую фетровую шляпу на снегу.
- Пошли.
Адриан Клейборн своим ушам не поверил. Он лихорадочно, часто закивал головой, из его глаз невольно покатились крупные слезы, мгновенно превращаясь в ледышки на бледных щеках. Он бережно, словно величайшую драгоценность, поднял Беллу на руки. Два старых ковбоя уверенно повели своих новых, обретенных в день Рождества спутников прочь из этого холодного, бездушного города, обратно в безопасные, укрытые снегом ущелья гор Грейт-Смоки.
- Белла! Бог нас услышал! - завопил от радости Адриан. - У нас все будет! Только потерпи чуть-чуть!
  В лагере появление новых гостей вызвало лёгкий переполох. Уильям мгновенно положил ладонь на рукоять револьвера, а Тайлер и Лоренцо удивлённо переглянулись, прервав чистку оружия. Однако Мэри отреагировала мгновенно, без лишних расспросов. Сильные, натруженные руки экономки быстро забрали полуобморочную, дрожащую Беллу из рук измождённого Адриана. Через полчаса девушка уже сидела у весело трещащего костра внутри просторной хижины, бережно укутанная в три тёплых шерстяных одеяла, которые ей принесла испуганная, но сострадательная Энн. Белла медленно, маленькими глотками пила обжигающий, пахнущий лесом отвар.
Адриан, переодетый в старую суконную куртку Тайлера, сидел рядом на деревянном чурбаке. Его пальцы наконец перестали крупно дрожать от холода. На бледных, искусанных морозом щеках Беллы начал проступать робкий, здоровый румянец. Вся банда молча собралась вокруг них в предвкушении истории. Все прекрасно понимали: просто так люди в рваных лохмотьях через зимние перевалы Теннесси не бегут.
- Вам как? Получше? - спросил Уильям.
- Намного, - с облегчением ответил Адриан. - Спасибо большое
- Рассказывай, парень. За вами кто-то шли? Шериф? Законники? Пинкертоны?
- Хуже. За нами по пятам идет банда Колтеров. Знаете таких?
- Это те, которые убили многодетную семью в Монтане? - нахмурился Лукас. - Слышали. Отпетые, безжалостные ублюдки из Юты. На их счету еще три ограбленных поезда, сожжённые фермы и куча трупов. Вы-то как умудрились к ним попасть?
- Я работал у них конюхом, погонщиком. В основном за лошадьми ухаживал. Нам с Беллой просто некуда было податься после Юты. Колтеры пообещали платить честно, но они оказались не вольными наездниками. Они дикие, бешеные звери, которым чуждо всё человеческое. Особенно старшие братья — Пол и Ричард Колтеры. Они держали в страхе и повиновении весь отряд.
- Пол и Ричард? Два печально известных ублюдка?
- Именно.
Белла Джексон слегка шевельнулась под тяжелыми одеялами. Её темные, глубокие глаза наполнились застарелым, парализующим ужасом, когда она продолжила рассказ тихим, сбивчивым от волнения голосом:
- Мисс Джексон, вам получше? - спросил Лукас и налил ей горячий кофе.
Белла взяла в руки кружку и стала делать маленькие глотки.
- Спасибо вам... Я уже видела самого Бога... - сказала она и слабо улыбнулась. - Неделю назад они разбили временный лагерь в глухих лесах Кентукки. Пол Колтер... он давно смотрел на меня как на домашнюю скотину. В ту ночь он сильно напился кукурузного виски и ворвался в мою палатку. Он начал грязно издеваться, сорвал одежду, стал домогаться... Грозился, что если я издам хоть звук, он лично пристрелит Адриана прямо у коновязи, а труп скормит волкам. Я дико испугалась, но нащупала рукой на полу его же собственный охотничий нож, который выпал у него из ножен при борьбе. И я... я ударила его. Со всей силы. Прямо в горло. Извините...
- Ничего, все хорошо. - успокаивала Мэри девушку, а Уильям цокал и качал головой.
- Пол Колтер захлебнулся собственной кровью, прямо передо мной. - Белла глотнула свои слезы. - Его брат, Ричард Колтер, когда вошёл в палатку и увидел труп, пришел в дикую, звериную ярость. Он связал мне руки жесткими веревками — вот, шрамы до сих пор горят, - она показала руки, где были видны хорошо замеченные шрамы и царапины. - и хотел на следующее утро заживо содрать с меня шкуру перед всей бандой, а потом вздернуть на суку. Никто из Колтеров не заступился. Всем было наплевать. Всем, кроме Адриана.
- Это правда, Адриан? - спросил Уильям, крутя зубочистку во рту.
Адриан поднял голову, и в его темных глазах вспыхнул огонь истинной, непоколебимой решимости.
- Да, это правда. - сказал он. - Я не мог на это смотреть. Белла — это всё, что у меня осталось в этом проклятом мире. Когда ночью банда Колтеров мертвецки уснула после попойки на поминках, я тайно зарезал часового у палатки. Развязал Белле руки, мы угнали двух лучших, самых выносливых коней из табуна и рванули на юг, через границу Теннесси. Кони пали два дня назад прямо на скалистых перевалах, они просто не выдержали обледенелого подъема. Мы шли пешком сквозь сугробы, без еды и тепла, пока не упали от бессилия на той площади в Гатлинберге. Если бы не Эйден и Лукас... мы бы замерзли там до рассвета. Ричард Колтер поклялся найти нас, где бы мы ни прятались, и вырезать наши сердца. Сэр Моллис, я знаю, что мы принесли вашему отряду огромную опасность. Если нужно — мы уйдем прямо сейчас.
Эйден достал из кармана сигару и закурил ее. Он подошел к к Адриану и крепко, надежно положил свою широкую ладонь ему на плечо, обведя строгим взглядом всю свою притихшую банду. Он выпустил дым и сказал:
- Вы принесли нам не опасность, Адриан. Вы принесли нам историю о настоящем мужестве. Я тоже хорошо знаю этих засранцев Колтеров. Они хуже дикой собаки. Они трусливые, паршивые псы, умеющие воевать только со связанными женщинами. Если этот Ричард Колтер сунется со своими ублюдками в эти горы, его банда найдет здесь только свои безымянные могилы. С сегодняшнего дня вы с нами. А банда  своих людей в обиду никому не дает. Добро пожаловать в семью, Адриан и Белла.
  Адриан и Белла переглянулись, и на их измученных, обветренных лицах впервые за долгое время появилось глубокое, абсолютное чувство безопасности и покоя.
Рождественский вечер окончательно и плавно опустился на заснеженные ущелья Грейт-Смоки, окутав старую бревенчатую избушку лесорубов плотным, защитным покрывалом черной горной темноты. На поляне перед домом продолжал уютно и тихо трещать большой костер, подсвечивая падающие хлопья снега, но вся банда в полном составе собралась внутри просторной, жарко натопленной гостиной. Здесь было удивительно тепло, пахло сосновой смолой, свежим травяным чаем и настоящим, долгожданным праздником.
Мэри в этот вечер превзошла саму себя. Из остатков припасенной пшеничной муки, сушеных лесных ягод и чистого кленового сиропа, который Элизабет раздобыла во время своего недавнего налета, экономка приготовила потрясающие рождественские десерты — пышные, ароматные сладкие пироги. Каждый член банды получил по огромному куску и по жестяной кружке горячего, крепкого чая.
Джон и Энн весело переговаривались с Беллой, которая уже вовсю робко улыбалась, постепенно забывая о пережитых кошмарах Кентукки. Тайлер и Лоренцо о чем-то увлеченно спорили с Адрианом, обсуждая достоинства его новой теплой куртки и повадки лошадей, а Уильям лениво протирал карабин, довольно и сыто щурясь на огонь в очаге.
Внезапно Лукас молча поднялся со своего места и ушел в самый дальний, темный угол хижины, где среди старого хлама лесорубов лежал завернутый в пыльную мешковину массивный предмет. Когда он вернулся к общему костру и аккуратно снял плотную ткань, вся банда удивленно и синхронно ахнула. В руках старого, сурового и молчаливого ковбоя была акустическая шестиструнная гитара со сколами на корпусе, но вполне целая и крепкая. Никто в банде — даже сам Моллис, знавший его больше пятнадцати лет — не имел ни малейшего понятия о том, что этот прямолинейный и жесткий мужчина умеет играть на музыкальных инструментах.
- Ни хрена себе. Откуда у тебя это, старик? - спросил Уилья. Даже зубочистка изо рта выпала.
- Нашел в подвале у того самого ростовщика, когда вы мешки с добром тащили, - весело ответил Лукас. - Подумал, что нашему празднику сегодня очень нужна хорошая музыка.
- Музыка?
- Именно она, Билли.
Лукас аккуратно, на слух настроил струны. Металлический колок тихо, натужно скрипнул, и старый ковбой сделал первый, мягкий и невероятно профессиональный перебор по струнам. Гитара отозвалась глубоким, чистым и удивительно теплым звуком, который мгновенно заполнил всю комнату, заставив людей благовейно замолчать. Лукас запел. Голос его, обычно хриплый, сухой и резкий, сейчас звучал на удивление мягко, с легкой благородной хрипотцой, идеально ложась на праздничный мотив старинного рождественского гимна «Silent Night».
- Святая ночь, тихая ночь, спокойная ночь... - запел он, перебирая струны.
Через минуту к нему плавно присоединилась Мэри, подпевая своим глубоким, сильным материнским альтом. Затем робко и чисто запела маленькая Энн, Лоренцо Росси начал тихонько, в такт отстукивать ритм ладонью по своему колену, а Элизабет и Белла дружно подхватили припев. Даже горячий Уильям и суровый Эйден тихо, вполголоса напевали знакомые с самого раннего детства слова, не сводя глаз с танцующих языков пламени в очаге.
  Эйден точно знал: ради таких минут стоит жить, стоит бороться изо всех сил и стоит ехать дальше, сквозь любые туманы, капканы и метели, до самого победного конца.