Глава 21: Время не ждет

Весенний туман над Каменным логом висел густой, неподвижный, пропитанный тяжелым, почти одуряющим запахом сырого мха, прелой прошлогодней листвы и цветущего дикого жасмина. Новое прибежище банды, надежно укрытое в глубоком скалистом овраге среди заброшенных, наполовину прогнивших шахтерских построек, казалось идеальным убежищем от закона. Но для людей, которые привыкли к бесконечному движению, соленому ветру прерий и бескрайним просторам Дикого Запада, этот глухой угол быстро превратился в добровольную тюрьму. Прошло чуть больше трех недель с тех пор, как они, измотанные и испуганные погоней в Гатлинберге, спустились сюда, на Юг. Эйден с первого же дня ввел в лагере железный, непреклонный закон — полное, абсолютное затворничество.
– Никаких поездок в город, никаких случайных прогулок к южному тракту, никакого открытого дыма от костров в дневное время. – командовал лидер.
Эйден считал, что Атланта — огромная, бурлящая, манящая своими портовыми огнями, оглушительным стуком железнодорожных узлов и сладким запахом легких денег, она лежала всего в нескольких милях к югу от их убежища. По ночам её грязно-оранжевое, тревожное зарево отчетливо проступало сквозь черные верхушки вековых сосен, напоминая беглецам о бурлящей жизни, от которой они теперь были отрезаны глухой стеной ущелья. Это близость цивилизации медленно сводила молодых стрелков с ума, разжигая внутреннее напряжение сильнее, чем былые дорожные лишения и холод Теннесси. Обида и скука копились под крышей хижины лесорубов, превращая каждый день в испытание для нервов.
Уильям стоял у деревянного, покрытого трещинами борта грузовой телеги, ожесточенно, с силой швыряя мелкие камешки в раскисшую от непрекращающихся дождей глину. Его револьверы со спиленными мушками покоились в кожаных кобурах, скрытые полами свободного плаща, но длинные пальцы парня в засаленной перчатке механически, ритмично барабанили по бедру — привычка, которая всегда выдавала его крайнее раздражение. К телеге неторопливым, тяжелым шагом подошел Эйден. Вожак бережно нес в руках старую, наспех отремонтированную кожаную уздечку, внимательно осматривая прочность швов на ремнях.
– Эйден, ты нас загоняешь, – произнес Уильям. – Мы тут три недели торчим, как крысы в подвале. В Атланте, Тайлер говорил, на рынках золото рекой течет после Гражданской войны. Портовые конторы билеты до Нового Орлеана или Техаса продают на каждом углу, а мы даже носа из этого проклятого лога высунуть не имеем права. Чего мы ждем, Моллис? Пока Пинкертоны сами на этот овраг наткнутся и обложат нас, как волков в капкане?
Лидер остановился напротив стрелка, аккуратно повесив кожаную уздечку на железный крюк телеги. Он медленно поднял свои пронзительные серые глаза, и взгляд его был удивительно спокойным, ровным, лишенным былой гатлинбургской ярости, но в этой глубине по-прежнему читалась непреклонная воля лидера.
– Мы ждем, когда порох затвердеет и дым пороховой утихнет, Билли. – тихо произнес он. – Все северные дороги сейчас перекрыты заслонами, листовки с нашими портретами висят на каждой почтовой станции. Энтони Уайт — далеко не идиот, парень, я повторяю. Он прочесывает ущелья одно за другим. Если кто-то из нас сейчас покажется в портовых доках Атланты или попытается купить билеты на поезд, нас зажмут в мышеловке за пять минут. Ты этого хочешь? Хочешь снова холодную сталь у своего виска ловить в тупике портового склада, как я несколько недель назад? Нам нужна эта тишина.
– Да я лучше б пулю получил в Атланте, чем сидел и тухнул здесь. Парни сохнут, Эйден. Посмотри на Лоренцо, он скоро на стены амбара полезет от этой тоски.
Итальянец, сидевший неподалеку на перевернутом деревянном ведре у коновязи и лениво ковырявший ножом щепку, мгновенно вскинулся, услышав свое имя. Он замахал руками, едва не выронив нож, и поправил свою неизменную суконную кепку с тускло поблескивающей медной бляхой в виде молнии.
– Sí, Билли прав, сэр. – воскликнул Росси. – В этом городе я слышал от проезжих погонщиков у ручья, есть большой итальянский квартал! Там по вечерам люди пьют настоящее вино, поют портовые песни, там есть красивые, веселые девушки, которые не смотрят на тебя так, словно хотят пристрелить за порванную куртку или грязные сапоги! Мне нужно туда, Эйден. Просто на один короткий вечер, клянусь мамой! Куплю Мэри свежей зелени для супа, Лиланду привезу хорошего оливкового масла для еды. Никто меня в этой толпе не узнает, я обычный бродяга, скиталец с корабля!
– Никакого города, Лоренцо. – жестко отрезал Эйден. – Ты портовыми газетами в Филадельфии торговать умеешь, а вот язык за зубами держать — нет. Спьяну разболтаешь в первой же южной таверне про нашу банду, про Черную скалу или Гатлинберг, и к утру федеральные маршалы перекроют единственный выход из этого ущелья. Будешь сидеть в лагере и помогать Адриану вычесывать коней. Это приказ. Вопросы есть?
– Нет, сэр...
Итальянец утих. К разговору подошла Элизабет. Девушка стояла у крыльца центральной хижины, крепко скрестив руки на груди и лениво прислонившись плечом к дубовому косяку открытой двери. Её зеленые глаза лукаво, с легкой усмешкой прищурились от яркого полуденного солнца, пробивавшегося сквозь сосновые кроны.
– Эйден прав, мальчики. Не нужно привлекать лишнего шума. – произнесла отчетливо она. – Вы слишком много кричите на этой поляне. В Теннесси мы тоже думали, что самые умные и хитрые, когда дом ростовщика грабили, а в итоге едва шкуры свои из той избушки лесорубов вытащили под пулями Уайта. Атланта никуда от нас не убежит, она большая. Пусть законники сначала решат, что мы ушли через Луизиану в Техас, пусть потеряют след. Осторожность еще никому не мешала.
– Да кому нужна эта Луизиана и Техас, Гаррисон? Ты просто трусливая девчонка. – отрезал ее Уильям. – Ты не забыла, как ты карманы чистила у каждого прохожего? Нашей  банде нужно движение, понимаешь ты это своим девичьим умом или нет? Без движения, без налетов и стука подков мы просто куча грязных оборванцев в лесу, а не вольные наездники Дикого Западе. Мы теряем время.
– Я боюсь только глупости, мистер Лоуренс. глаз. А её в твоей горячей голове всегда было с избытком. Спроси у Джона, он тебе подтвердит, если говорить разумеет после вашего налета на ферму.
– Не напоминай.
Девушка круто повернулась и ушла внутрь темного помещения хижины, громко стукнув дверью. Уильям яростно выругался сквозь зубы, круто развернулся на каблуках и быстрыми, размашистыми шагами направился в сторону дальнего оврага, где у коновязи мирно стоял его конь Росс.
Лукас, всё это время молча сидевший на поваленном бревне у остывшего кострища и лениво куривший свою старую трубку, медленно выпустил густую струю серого махорочного дыма. Старый ковбой посмотрел на Эйдена, прищурив обветренное лицо.
– Эйден, они так долго не протянут. Они здесь сидят, словно дикие звери в клетках. – произнес негромко Лукас. – Молодая, горячая кровь, им дело нужно, запах пороха и стук золота в сумках. Обида внутри отряда копится с каждым днем, как сухой хворост. Уильям в одном абсолютно прав — это затворничество делает из вольного волка ленивого цепного пса. А цепные псы, когда им скучно, рано или поздно начинают бросаться на своего собственного хозяина. Тебе нужно что-то решать с этим лагерем, пока искры не полетели.
– Я все понимаю, Лукас. Всё прекрасно знаю и вижу сам. Каждую ночь об этом думаю. Но пока этот ищейка Уайт топчет дороги Теннесси, ворота Каменного лога будут закрыты для всех наглухо. Живыми мы отсюда не выберемся, если начнем высовываться в Атланту раньше времени. Привыкайте к этой тухлой тишине, Лукас. Скоро она покажется нам самой большой роскошью в жизни.
Вожак банды медленно повернулся и пошел в сторону конюшен, оставляя поляну погружаться в тяжелое, гнетущее полуденное затишье, в котором уже отчетливо и страшно угадывались контуры будущих внутрисемейных бурь.
Так незаметно, в полной изоляции от внешнего цивилизованного мира, прошел целый год. На дворе стояла цветущая, удушливо-жаркая весна. За этот долгий, изматывающий период банда окончательно обжилась на новом месте, превратившись в замкнутый, автоматический механизм. Каждый человек теперь работал четко, как отлаженная деталь тяжелых часов. Былые бунтарские обиды утихли, сменившись тупой, ежедневной рутиной. Люди смирились со своей долей беглецов, но вынужденное бездействие и отсутствие крупных, рискованных дел начали постепенно, дотла выжигать отряд изнутри.
Мэри за этот год стала в разы суровее, жестче и требовательнее к окружающим. На её обветренном, покрытом глубокими морщинами лице больше не появлялась былая теплая улыбка. Огромная ответственность за быт одиннадцати голодных ртов в условиях полной конспирации превратила её в строгого лагерного надзирателя. Она органически не терпела лени, праздных разговоров у кострища и малейшего беспорядка в хижине.
В это апрельское утро на поляне перед домом было особенно шумно. Мэри стояла у большого деревянного корыта, тяжело вздымая сильные плечи, а её руки были по самый локоть в мыльной, серой пене. Она сердито, исподлобья посмотрела на Элизабет. Девушка лениво сидела на пороге хижины, греясь на солнышке и неторопливо подтачивая ногти осколком прозрачного стекла.
– Ты долго еще сидеть будешь? – громко, на всю поляну крикнула Мэри, со шлепком бросая мокрую рубаху в воду.
– А что? В чем дело? – не понимая спросила Гаррисон.
– Почему телега не загружена?! Мешки солью пропитались после вчерашнего дождя, гнить начнут! А у тебя пальцы не поднимаются, чтобы помочь!
– Не прогниют. Успею. Время есть.
– Время не ждет, мисс Гаррисон! Почему вы тут сидите и прохлождаетесь?! Мистер Харрисон работает, мистер Эванс ходит бледный вон, дрова рубит, задницу рвет! А вы? Ногти точите?
Прежде чем Элизабет успела вскинуть голову или перехватить удар, в душном весеннем воздухе раздался хлесткий, звонкий звук. Жесткая, натруженная ладонь Мэри со всей силы опустилась на бледную щеку девушки. От этой внезапной, яростной пощечины осколок стекла вылетел из пальцев Элизабет, со звоном ударившись о камни, а на её лице мгновенно проступил багровый след от пальцев.
– Живо работать, мисс! – скомандовала Мэри.
На поляне в ту же секунду воцарилась звенящая, мертвая тишина. Тайлер, чинивший изгородь неподалеку, замер с поднятым молотком. Лоренцо испуганно прикусил язык, а Белла, сидевшая у колеса телеги, инстинктивно вжалась в дерево, пряча руки под шаль. Элизабет медленно подняла ладонь к горящей щеке. Её зеленые глаза опасно сузились. Она медленно, плавно поднялась на ноги, и её рука привычно, механически скользнула к рукояти охотничьего ножа на поясе.
– Еще раз, – тихо произнесла Гаррисон, делая шаг вперед к Мэри. – Еще раз, Деннис ты меня ударишь...
– То что? – перебила ее Мэри. – Зарежешь меня? Пырнешь ножом?
– Не трогай меня, Деннис.
– Для тебя я мисс Деннис. Теперь брось свое орудие и живо за работу, юная леди. Или катись отсюда ко всем чертям собачьим!
Из-за угла амбара, тяжело волоча ноги и опирась на суковатую палку, медленно вышел дядя Лео. Старик за этот год изрядно сдал, его седая борода окончательно запуталась, а порванный плащ покрылся новыми заплатками. Он хитро прищурился, глядя на раскрасневшуюся от гнева экономку.
– Мэри, дорогая. Чего орешь так? С утра пораньше кричишь. – зевая говорил старик.
– Заткнись, дядя. – она развернулась к дяде. – От тебя работы, как от быка молока.
– От меня? Я коней проверял.
– Знаю, как ты их проверяешь! Наверно снова воровал виски из заначки мистера Лоуренса? Марш тоже работать! Старый бродяга.
– Но у меня спина больная!
– Меня это не интересует.
– Чокнутая женщина..
Дядя Лео направился обратно в амбар.
Мэри перевела свой яростный, ищущий новую жертву взгляд на Беллу, которая испуганно перебирала крупу в жестяной миске.
– А ты чего сидишь Белла?! Что замерла, как столб?! – закричала она.
– Я... я перебираю... – испуганно сказала Белла.
– Давай быстрее! Мистер Харрисон ждет! У нас голодные рты, а ты сидишь тут! Переворачиваешь! Двигай!
– Да, мэм.
Элизабет постояла на крыльце еще несколько секунд. Её тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, а пальцы медленно сползли с рукояти ножа. Она презрительно сплюнула под ноги экономке, развернулась и тяжелым шагом направилась к телеге с мешками солью. Конфликт утих, но внутреннее, глухое напряжение, сковавшее Каменный лог за этот год бездействия, стало еще на одну каплю тяжелее, приближая неизбежный взрыв внутри их кочевой семьи.
– Не слишком ли она жестока с девочками и дядей? – спросил Лукас у загона и курил трубку.
– Она просто выполняет свою работу, Лук. Все нормально. – сказал ему Эйден.

***
За весь этот долгий, изнурительный год затворничества банда под строгим командованием Эйдена промышляла лишь мелкими, исключительно осторожными кражами на дальних рубежах округа. Никаких налётов на крупные банки под Атлантой, никаких громких перестрелок в городских переулках штата Джорджия. Эйден действовал как старый, умудрённый опытом лис: они тайно, под покровом ночной темноты обчищали заброшенные повозки редких иммигрантов на дальних просёлочных трактах, уводили по паре коров с уединённых южных ферм или обворовывали лесные склады лесорубов, увозя инструменты, верёвки и мешки с солониной. Эти редкие вылазки приносили ровно столько денег и продуктов, сколько требовалось для того, чтобы просто не протянуть ноги со страху в Каменном логу.
Однако, к середине апреля 1890 года ситуация в лагере стала по-настоящему критической. Последние три недели проливные весенние дожди заливали ущелье так, что дороги размыло до состояния сплошного месива. Тяжёлая грузовая телега Мэри не могла сдвинуться с места, а последние запасы муки и соли в дубовом амбаре окончательно подошли к концу. Настоящий, жестокий голод настиг кочевую семью. Люди осунулись, глаза парней лихорадочно блестели у остывающего пустого кострища, а Лиланд лишь беспомощно разводил руками у холодной плиты, не зная, из чего сварить похлебку для испуганных, молчаливых детей.
– Черт, еды не хватит даже на неделю. – бормотал себе под нос лидер.
Эйден понимал, что банда находится на самой грани излома. Ему нужно было достать еду немедленно, любой ценой, пока люди не начали бунтовать. И вожак решился на крайний, почти унизительный для вольного наездника шаг — пойти в одиночку на ночную кражу обычной домашней птицы на крупное, преуспевающее ранчо «Одинокая сосна», располагавшееся всего в трёх милях к северу от их оврага.
– Надо это сделать... – снова сказал себе под нос Моллис.
Ночь выдалась тёмной, душной, окутанной плотной пеленой мелкой мороси. Эйден шёл пешком через сосновый бор, оставив Князя в лагере, чтобы не привлекать внимания местных собак стуком подков. Его тяжёлый плащ насквозь промок, а пальцы в кожаных перчатках привычно сжимали рукоять Кольта под жилетом. Спустя час изнурительного пути сквозь лесные завалы деревья наконец расступились, открывая взору широкие пастбища. Это было богатое хозяйство: длинный белый дом с верандой, огромный бревенчатый загон для скота и массивный хлев, у стен которого мирно спали две рабочие повозки. Эйден, пригнувшись, бесшумной тенью пересек невысокую изгородь заднего двора. Он двигался мягко, крадучись, прислушиваясь к каждому шороху ветра. На его счастье, огромные псы хозяев, убаюканные шумом непрекращающегося дождя, спали под навесом веранды и не подняли лая. Вожак плавно скользнул к массивной двери хлева, нащупал пальцами ржавую щеколду и аккуратно, стараясь не издавать лишних звуков, потянул её на себя. Дверь неохотно, с тихим сухим скрипом поддалась, открывая путь в душное, тёмное нутро строения.
Внутри хлева сильно пахло сухим прелым сеном, навозом, старой конской упряжью и куриными перьями. Эйден пробрался в глубь строения, ориентируясь по тихому, сонному квохтанью птиц в дальнем углу. Это был обычный курятник, обустроенный среди соломенных стогов.
– Кур-кур-кур, ко мне птички... – шепотом произносил лидер.
Вожак уже достал из-за пазухи холщовый мешок, намереваясь ловко, за шею поймать пару жирных куриц для лагерного котелка, как вдруг его многолетний инбиглик беглеца заставил его намертво замереть на месте.
В глубине хлева, прямо на большой куче сухой соломы у дальней деревянной стены, сидел человек.
«Не хозяин ли?» - подумал он.
Эйден мгновенно затаил дыхание. Его сердце бешено заколотилось о рёбра, а правая ладонь сама собой с глухим металлическим кликом взвела курок тяжёлого Кольта в кармане плаща. На секунду вожак испугался, решив, что это сам хозяин ранчо «Одинокая сосна» караулит свое имущество с двустволкой наперевес и сейчас переулок озарится смертоносной вспышкой пороха. Но выстрела не последовало. Силуэт в темноте не шевелился. Лишь бледный свет луны, пробившийся сквозь узкую щель в крыше амбара, позволял разглядеть очертания незнакомца. Это был совсем молодой парень, который сидел, обняв колени руками, и испуганно смотрел на вожака своими огромными тёмными глазами. На нём не было дорогой одежды фермера — лишь рваное пончо, холщовые штаны и стоптанные кожаные гуарачи на ногах. От него веяло одиночеством и диким страхом забитого скитальца.
Эйден медленно, не опуская взведённого револьвера, сделал два осторожных шага вперёд, мягко ступая сапогами по сухой соломе. Незнакомец инстинктивно вжался спиной в бревенчатую стену хлева, приподняв худые ладони вверх в примирительном жесте. Вблизи стало отчётливо видно, что этот парень — бродяга мексиканского происхождения.
«Точно мексиканец.» - подумал Эйден.
Его лицо было худым, скуластым, покрытым слоем дорожной пыли, а тёмные кудрявые волосы буйно выбивались из-под рваных полей старой соломенной шляпы.
– No dispare, señor. [Не стреляйте, сеньор] – сказал на испанском парень с испуганным голосом. – Не стрелять, прошу.
– Ты еще кто? – спросил Эйден, убирая свой револьвер. – Что ты тут делаешь?
– Me estoy escondiendo [Я прячусь]. Спать... пойти дождь... Я путник. Путник.
«Снова путник? - подумал Эйден. – Что же вас так много?»
– Хозяин где?
– Нет! Нет! Хозяин злиться. У него оружие. Я прятаться от него...
Эйден внимательно присмотрелся к его исхудавшему лицу, к порванному пончо и бьющейся от холода крупной дрожи в теле. Он плавно спустил курок револьвера с боевого взвода и убрал оружие обратно в глубокий карман плаща. На его обветренном лице внезапно появилась лёгкая, горькая усмешка.
– Собрал называется куриц... – Эйден покачал головой. – А звать тебя как? Nombre? [Имя?]
– Сантьяго.
– Сантьяго что?
– Эрнандес. Сантьяго Эрнандес.
– Откуда ты, Сантьяго?
– Мексика. Я из Мексика. Бегал.
– Законники? Охотники за головами?
– Маршал... Плохой человек. Забрал земли. Убить моего брата. Я взять... нож и убить маршала. Много кровь.
– Прямо в контре его?
– Sí, amigo. Потом солдаты искать меня. Я бежал ночью сквозь реку Рио-Гранде. Прятался в поездах. Пришёл в Америка. Но тут тоже полиция. Злые люди. Плохо знаю ваш язык. Жрать нечего. Сплю с коровами.
Эйден слушал его сбивчивый, искренний рассказ молча, и в его серых глаза разгорался огонёк глубокого человеческого понимания. История этого парня один в один напоминала ему предысторию остальных сирот и скитальцев, которых он за эти годы подобрал по всей стране и сделал членами своей кочевой семьи. Парни посмотрели друг на друга в полумраке хлева, среди сонного квохтанья кур, и внезапно, одновременно заливисто и тихо рассмеялись. Это был горький смех двух загнанных в угол воров, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте на земле.
– Бросай все, Сантьяго. – сказал вдруг Эйден. – Куриц мы сегодня воровать не будем, бог с ними. Пойдёшь со мной?
– К-куда? – спросил мексиканец.
– В мой лагерь, юный друг. Там есть сухие дрова, тёплые одеяла и горячая еда. Накормлю тебя. Дадим чистую одежду. Нам такие отчаянные придурки, которые маршалов на южной границе режут, всегда нужны. Сможешь идти?
– Смогу! Grasias, señor! [Спасибо, сеньор!]
– Я Эйден кстати. Эйден Моллис.
– Очень принято, сеньор Моллис.
Две тени — широкоплечий ковбой и худой мексиканец в рваном пончо — бесшумно выскочили из дверей хлева ранчо «Одинокая сосна», направляясь в сторону безопасного ущелья.
Возвращение в лагерь банды прошло без приключений. Первые предрассветные сумерки едва начали окрашивать верхушки сосен Каменного лога в нежно-серый цвет, когда Эйден и его новый мексиканский попутчик показались на поляне перед хижиной. Мэри, которая из-за бессонницы и тревоги за вожака уже вовсю гремела ведрами у колодца, мгновенно замерла на месте, заметив чужака. Из амбара высунулся сонный Лиланд, а Уильям, дежуривший на скалистом уступе, плавно спустился по тропе, держа руку на кобуре.
– Мистер Эйден! – закричала Мэри, уперев руки в бока. – Вы вроде сказали, что пойдете искать еду? А привели сюда какого-то человека! Или мы его съесть должны?
– Очень смешно, мисс Деннис. – сказал лишь Эйден.
– Кто это такой?!
– Сэр Сантьяго Эрнандес. Говорит, что он беженец. Некуда идти и все такое. Мистер Харрисон! Накормите этого бедолагу. Третий день ничего не кушал.
Лиланд понимающе кивнул.
Через полчаса Сантьяго, отмытый у ручья и переодетый в чистую одежду, уже сидел у весело трещащего костра внутри просторной гостиной. Парень жадно, большими глотками пил горячую похлебку, блаженно зажмуривая свои тёмные глаза после каждой ложки. Вся банда в полном составе собралась вокруг него.
Эйден подсел ближе к огню, закурил самокрутку и начал неторопливо рассказывать Сантьяго историю их собственной банды. Мексиканец слушал затаив дыхание, его ломаный английский постепенно прояснялся в этой теплой семейной атмосфере. Вожак рассказал ему про Чикаго, где они когда-то познакомились с Лукасом, про благородный налет в Нью-Йорке и раздачу денег беднякам, про кровавое предательство Сакса у Чёрного ручья и про засаду на Пятой улице. Сантьяго понимающе кивал головой, его глаза наполнялись уважением к этим суровым, но справедливым людям.
– Вот это да, сеньор Эйден... – произнес Сантьяго, бережно отставляя пустую тарелку на пол. – Не просто бандитос вы тут, большая семья. Я благодарю вас...
Мексиканец плавно потянулся к своему загадочному свертку в мешковине, который он принес с собой. Когда грязная ткань упала на пол, вся банда удивленно притихла. В руках Сантьяго оказалось старое, потертое, но с идеально натянутыми металлическими струнами пятиструнное банжо. Оказалось, что этот беглый бродяга просто великолепно играет на нём.
– Что это у вас, мистер Эрнандес? – спросила тихо Мэри.
– Мой банжо. – ответил коротко мексиканец.
– Банжо?
– Я играть на нем.
Сантьяго ласково провел тонкими пальцами по струнам. Банжо отозвалось звонким, чистым, невероятно задорным южным звуком, который мгновенно заполнил всю просторную гостиную, заставив людей забыть о былых бытовых спорах и пощечинах. Лоренцо от удивления даже рот приоткрыл, а Уильям уважительно присвистнул, поудобнее устраиваясь на своем ящике. Лукас, сидевший в углу, одобрительно качнул головой.
– Что играешь, дружище? – спросил Уильям.
– Песня дома. – ответил Сантьяго.
Все в лагере стали говорить:
– Валяй.
– Давай!
– Делай это!
– Покажи, кто тут папочка!
Сантьяго запел. Голос мексиканца был чистым, певучим. Он пел старинную народную балладу своей далекой родины про вольных всадников Рио-Гранде, любовь и бескрайние прерии. Лоренцо мгновенно подхватил ритм, весело отстукивая ладонями по коленям, Тайлер начал мерно щелкать пальцами в такт, а Элизабет и Белла тихонько подпевали мелодичный припев, качая головами.