Глава 12: Мутная вода

Дорожная пыль Пенсильвании въелась им под кожу, кажется, наглухо, смешавшись с засохшим потом и гарью оружейного пороха. Лошади шли тяжело, низко опустив головы. Их бока мерно вздымались, выталкивая со свистом горячий воздух в сырые предрассветные сумерки. Каждый шаг копыт по каменистой тропе отдавался глухим, монотонным стуком в висках Эйдена Моллиса. Он не спал уже больше тридцати часов. Глаза жгло, словно в них плеснули речного песка, а пальцы, сжимавшие кожаные поводья белого жеребца Князя, онемели и превратились в холодные плети.
- Чуть-чуть, Князь. Еще чуть-чуть... - успокаивал коня Эйден.
Князь, его верный спутник сквозь сотни миль прерий и грязных переулков Восточного побережья, едва заметно прихрамывал на левую переднюю ногу. Эйден чувствовал эту хромоту всем своим телом, каждым нервом. Животные были измотаны не меньше людей. Эвакуация из лагеря у Чёрного ручья была похожа на паническое бегство, как бы сам Эйден ни пытался называть это «тактическим отступлением». Они бросили половину тяжелого скарба, оставили гнить у догоравшего кострища старые палатки и часть посуды. Главное, что успела забрать Мэри — это цинки с патронами, мешки с сухарями и мукой, и скудные денежные запасы банды, запертые в кованом сундучке.
Позади, в полумиле назад, остался Чёрный ручей. Эйден всё ещё чувствовал на своих ладонях липкую, остывающую кровь Леонарда Сакса. Этот хитрый лис, носивший пасторский воротник как ширму для своей гнилой души, умер слишком быстро. Вспышка пороха, короткий захлёбывающийся вскрик, и строгий чёрный сюртук ростовщика навсегда слился с грязью низины. Но принесла ли эта казнь облегчение? Эйден обернулся в седле, бросив взгляд на растянувшуюся цепочку всадников. Прямо за ним ехал Лукас. Старый ковбой сидел в седле прямо, словно вбитая в землю свая, но его взгляд был устремлен куда-то сквозь лошадиные уши. В этой пустоте Лукаса крылась самая большая опасность для банды. Год назад, когда Лукас уходил к своей швее Скарлетт, на его лице была жизнь. Теперь, после её смерти, от Лукаса веяло могильным холодом. Он не произнес ни слова с того момента, как Эйден спустил курок у Чёрного ручья. Он просто молча помогал привязывать труп Сакса к седлу, чтобы утопить его дальше в болотах, а затем так же молча вскочил на коня.
Чуть левее, то и дело пришпоривая своего Росса, крутился Уильям. Молодой стрелок был на взводе. Его револьверы со спиленной мушкой покоились в кобурах, но пальцы парня постоянно барабанили по бедру. Уильям то и дело оглядывался назад, вглядываясь в густую пелену тумана, поднимавшегося от земли. Он ждал погони. Для Уильяма Пинкертоны и солдаты капитана Хартленда были не просто угрозой, а вызовом. Его молодой, горячий мозг, выросший в трущобах, требовал действия, перестрелки, криков. Он не понимал тяжести тишины, которая так давила на Эйдена.
Позади всех, придерживая нагруженную припасами повозку, ехала Мэри. Её лицо, обветренное и суровое, казалось высеченным из серого гранита. Рядом с ней, уцепившись за борта телеги, сидели испуганные дети — Джон и его сестра Энн. На них было больно смотреть. Банда вытащила их из нищеты и петли Филадельфии, но вместо спасения подарила им жизнь на пороховой бочке. Энн куталась в старую шерстяную шаль, её плечи мелко дрожали от утренней прохлады и страха. Джон же пытался выглядеть взрослым, сжимая в руках старый карабин, но его бледное лицо выдавало его с головой. Замыкал шествие Тайлер — их недавнее приобретение. Беглый морской пехотинец, бунтарь и дезертир, всё ещё носил остатки своей порванной военной формы. Он то и дело поправлял помятую шляпу и с опаской поглядывал на угрюмых ковбоев. Тайлер понимал, что армейский трибунал, от которого его спасли в Питтсбурге, теперь покажется ему детской забавой по сравнению с тем, какая охота развернется на эту банду.
Туман начал редеть, когда копыта коней наконец коснулись мягкой, илистой почвы. Впереди послышался мерный, тяжелый рокот воды. Это была река Огайо — один из главных притоков великого штата Огайо. Они пересекли невидимую границу штатов. Пенсильвания с её лесами, засадами Хартленда и трупом Сакса осталась позади. Впереди лежали земли Огайо, холмистые, покрытые густым ивняком и дубовыми рощами. К северу отсюда раскинулся Цинциннати — бурлящий, грязный портовый город, окутанный черным дымом пароходных труб и заводских окраин.
- Стой, - Эйден поднял руку, останавливая Князя у кромки воды. - Лошадям нужен отдых. Переправимся через русло, там, в низине у излучины, разобьем временный лагерь. Костров не разводить. Мэри, выдай людям по куску солонины и по сухарю. Нам нужно затаиться хотя бы до полудня.
Люди начали медленно, словно во сне, слезать с коней. Земля Огайо приняла их молчанием, но это молчание не приносило покоя. Каждый из них понимал: это не конец пути, это лишь передышка перед новой, ещё более кровавой главой их жизни.
Сырая низина у излучины реки Огайо неохотно принимала беглецов. Речной туман, густой и липкий, словно портовое сукно, лениво полз по камышам, цеплялся за колеса телеги и укутывал уставших коней по самые брюхи. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом гниющей водоросли, прелой ольховой коры и речной сырости. Этот запах разительно отличался от сухого, смолистого воздуха Пенсильвании. Он казался более старым, обжитым и опасным. Земля под ногами чавкала, увязая под тяжелыми каблуками ковбойских сапог, оставляя глубокие водянистые следы, которые Мэри тут же сердито закидывала сухими листьями и ветками, заметая пути. Лагерь обустраивали в глухом овраге, сокрытом от реки плотной стеной дикого ивняка. Никаких палаток — на их установку не было ни сил, ни времени. Мужчины просто сбрасывали на влажную траву пропотевшие попоны, тяжелые седельные вьюки и кожаные чехлы с карабинами. Все движения были заторможенными, механическими. Люди двигались как тени в сумерках, стараясь не издавать лишних звуков. Скрипнула уключина на далекой лодке, закричала где-то в вышине болотная птица — и вся банда одновременно замерла, руки парней синхронно легли на холодные рукояти револьверов. Страх погони не ушел с пересечением границы штата. Он просто трансформировался в звенящую, подспудную тревогу.
Мэри хозяйничала у телеги с тихой, ожесточенной сосредоточенностью. Она не раздавала приказов, зная, что сейчас это бесполезно. Её сильные руки ловко вскрыли деревянный ящик с солониной. Нож с широким лезвием глухо стучал по доске, нарезая волокнистое, пересоленное мясо на ровные куски. Рядом на перевернутом ведре лежали черствые галеты. Это был их ужин и завтрак одновременно. Костер разводить запретили, и мысль о горячем кофе казалась сейчас несбыточной роскошью из прошлой, мирной жизни. Мэри бросила сухарь и мясо Джону, который сидел на корточках у колеса, бережно протирая подол куртки своей сестры Энн, испачканный в прибрежной тине. Девочка молчала, уставившись в одну точку, её пальцы судорожно сжимали края старой шали. Тайлер чувствовал себя среди этих людей чужаком, запертым в клетке с дикими хищниками. Его синяя армейская куртка со срезанными пуговицами и споротыми шевронами выглядела нелепо среди засаленных кожаных жилетов и пыльных плащей. Полковое знамя, которое он сломал в пылу пьяного бунта в Питтсбурге, теперь казалось ему глупостью из совсем другой жизни. Здесь, в этом овраге, законы регулярной армии США не стоили и цента. Тайлер прислонился спиной к стволу старого дуба, чувствуя, как сырость коры пропитывает сукно на лопатках. Он пытался поймать взгляд Уильяма или Эйдена, но лидеры были заняты своими мыслями, а молодой стрелок Уильям демонстративно игнорировал новичка, всем своим видом показывая, что доверие в этой банде нужно заслужить кровью, а не дезертирством. Тайлер достал из кармана складной нож и принялся ковырять засохшую грязь под ногтями, стараясь казаться спокойным, хотя его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
Лукас сидел поодаль от всех, выбрав самое темное место под навесом сплетенных ветвей ивняка. Он полностью отстранился от бытовых хлопот лагеря. Перед ним на куске брезента лежали детали его разобранного револьвера. Его пальцы, огрубевшие от многолетней работы с поводьями и лассо, двигались с пугающей точностью часовщика. Он чистил оружие. Это было не просто обслуживание механизма, это был его личный ритуал, стена, которой он отгораживался от мира, где больше не было его жены. Масляная ветошь мерно скользила по граням барабана, стирая нагар от прошлых выстрелов. Лукас не смотрел на Мэри, не смотрел на испуганных детей. Для него существовал только этот кусок вороненой стали, холодный и предсказуемый — в отличие от жизни, которая забрала у него всё.
Эйден стоял у самой кромки оврага, глядя сквозь ветви туда, где на юге небо окрашивалось в грязно-серый, тревожный цвет. Там, всего в нескольких милях ниже по течению, дымил Цинциннати. Эйден помнил этот город по рассказам старых речных бродяг. Сто лет назад здесь стоял лишь деревянный форт Вашингтон, защищавший первых поселенцев от томагавков индейцев шауни. Но река Огайо — эта великая водная дорога Америки — превратила захолустье в бурлящий котел. В первой половине века Цинциннати взлетел на торговле свининой, за что американцы прозвали его «Поркополисом» (Свиным городом). Сюда плыли тысячи немецких и ирландских иммигрантов, бежавших от голода в Европе. Они строили заводы, пивоварни и заселяли холмы, превращая город в «Королеву Запада». Но к 1887 году золотой век Цинциннати начал подходить к концу. Гражданская война перерезала старые торговые связи с Югом, а железные дороги Чикаго начали душить речное пароходство Огайо. Город ожесточился, погряз в коррупции и дыме угольных палат. Всего три года назад, в 1884 году, Цинциннати содрогнулся от страшных погромов, когда разъяренная толпа сожгла здание суда из-за продажных судей и безнаказанных убийц. Это был город, где жизнь стоила дешево, а законы Пинкертонов действовали со всей безжалостностью индустриальной эпохи.
Эйден вздохнул, чувствуя, как речной туман забирается под жилет. Цинциннати со своими трущобами, портами и тысячами безликих рабочих казался идеальным местом, чтобы затеряться. Но он также понимал, что этот город — огромная мышеловка. Если Пинкертоны перекроют мосты и портовые доки, банде Моллисов будет некуда бежать. Река Огайо катила свои мутные воды на юг, и Эйден чувствовал, что время, отпущенное его людям, тает так же быстро, как утренний туман над штатом.

***
Сырая темнота окончательно проглотила овраг, стерев границы между раскисшей землей и нависшим небом штата Огайо. Река — теперь Эйден точно знал, что это были мутные, глубокие воды самой Огайо, а не её притоков — глухо билась о глинистый берег. Вода шла сплошной темной массой, унося на юг вырванные с корнем коряги и портовый мусор из верхних поселений. Великая река дышала холодом. скользкому склону к самой кромке воды, где на поваленном грозой тополе сидел Лукас. Вожак неслышно присел рядом, хрустнув под сапогом сухой ракушкой. Он достал из кармана помятый кожаный кисет, пахнущий дешевым вирджинским табаком, и молча протянул его другу. Лукас даже не повернул головы. Его пальцы двигались механически, методично втирая масляную ветошь в вороненый металл разобранного барабана своего Кольта.
- В этом штате совсем другой воздух как будто. - сказал Эйден. - Пахнет большой водой. Пахнет свободой, Лукас. Нам нужно пройти еще немного на север. В Канаде у нас будет своя земля. Настоящая, честная земля. Купим тебе большой дом с деревянной верандой. Скарлетт любила бы такие рассветы, она бы...
- Заткни свою пасть... - оборвал Лукас.
Голос старого ковбоя был тихим, лишенным каких-либо эмоций, но в нем прозвучала такая леденящая сталь, что у Эйдена перехватило дыхание. Пальцы Лукаса на секунду замерли на металле.
- Не смей вообще произносить ее имя, Эд. - так же тихо продолжил он, по-прежнему глядя на реку. - Не в этой грязи. И точно не после того, что мы устроили у Чёрного ручья. Ты притащил её имя к костру, от которого до сих пор несет чужой кровью.
- Сакс получил то, что должен. - нахмурился Эйден. - Он продал нас, Лукас. Сдал как скот на бойню. Из-за этого поршивого ростовщика Уильям чуть не словил свинец в Питтсбурге, а Мэри с детьми сейчас могли бы болтаться на городской виселице под улюлюканье толпы. Я защищал банду. Я защищал тебя. Ты понимаешь?
- Понимаю?? Ты защищал себя, Эд! Свою
мать его гордость! Мы были ворами. Были наездниками на Западе, грабили тех, у кого карманы трещали от чужих денег. Но кем мы стали теперь, на этом чертовом Восточном побережье? Мы пытаем людей в ночных лесах, как стая бешеных волков. Сакс был гнидой, да. Но он был нашей единственной ниточкой к фальшивым паспортам. Теперь этой ниточки нет. Ты пристрелил его в упор, и его труп найдут. Пинкертоны не идиоты, Эйден. Они поймут, чьих рук это дело. Собаки капитана Хартленда найдут нас быстрее, чем твоя выдуманная «свобода» вообще наступит.
- Не найдут. - отрезал Эйден. - Мы запутали следы в каменистом ручье. Собаки потеряли наш запах еще на границе Пенсильвании. В Цинциннати огромный порт, там тысячи таких же оборванцев, рабочих и матросов, как мы. Мы затеряемся в этой толпе за один день. Я знаю, что делаю, Лукас! Я вел нас все эти годы!
- Ни хрена ты не знаешь! - Лукас встал и с обидой стал смотреть на Эйдена. - Ты ослеп от собственной праведности, Эйден. Раздал десять тысяч долларов беднякам в Нью-Йорке — и ради чего? Чтобы Агентство Пинкертона открыло на нас сезон охоты и оценило твою голову в три с половиной тысячи? А теперь награда выросла до пяти. Ты убил Сакса и думаешь, что смыл грехи банды? Это ублюдство выдаст нас с головой. Федеральное правительство не прощает, когда убивают их информаторов. Ты нацепил на каждого из нас мишени размером с Техас. Ты ведешь нас на бойню, а не в Канаду.
- Рот закрой свой, Смит. Во-первых не я убил, а Билли. Я лишь сказал. А во-вторых тон смени. Я делил с собой последний сухарь и последнюю пулю, когда мы бежали через пустыню! И я вытащу нас из этой дыры в Огайо, хочешь ты того или нет! Слышишь меня?! Слышишь?!
Лукас даже не шелохнулся. Он не попытался убрать руки лидера со своего воротника, который схватил его и начал трясти. Он просто спокойно, с какой-то пугающей, мертвой покорностью посмотрел на сжатые пальцы Эйдена, а затем поднял взгляд на его серые, полные ярости глаза.
- Мы были вместе как братья, Эйден. - тихо произнес Лукас. - Но в мае этого года, когда Скарлетт опустили в могилу на Род-Айленде... ты просто забыл закопать меня рядом с ней. То, что стоит сейчас перед тобой и держит револьвер — это просто кусок мяса. Оболочка, которая умеет нажимать на курок. И этот кусок мяса говорит тебе: Эйден, мы уже покойники. Мы все. Просто наши сердца еще почему-то стучат.
Эйден медленно, палец за пальцем, разжал хватку. Руки его бессильно опустились вдоль тела. Лукас сделал короткий шаг назад, поправил воротник куртки, наклонился и аккуратно собрал с брезента части своего Кольта. Он развернулся и молча ушел вверх по склону, растворившись в густой прибрежной темноте. Эйден остался стоять у воды один, слушая, как река глухо и равнодушно ворочает камни на дне.

В паре сотен ярдов ниже по течению, за густой стеной дикого ивняка, тяжелый разговор лидеров заглушался мерным рокотом речной воды. Здесь, у пологих камней, на корточках сидел Уильям. Его длинные пальцы ловко насаживали жирного, извивающегося дождевого червя на самодельный, грубо выгнутый крючок. Рядом с ним, вцепившись обеими руками в длинное удилище из свежесрубленного орешника, стоял Джон.
- Держи крепче, парень. - сказал Уильям, не выстаскивая изо рта зубочистку. - Рыба здесь хитрая. Она за версту чувствует, когда у рыбака руки трясутся от страха или холода. Не хлюпай водой.
Джон тяжело сглотнул, перехватив скользкую ветку поудобнее. Его ладони уже были покрыты жесткими мозолями от грубой лагерной работы, коней и карабина.
- Я не боюсь, Билли. - тихо отозвался подросток, всматриваясь в темную гладь реки. - Просто... там, у Чёрного ручья. Когда Эйден выволок Сакса из телеги. Сакс так кричал. Просил пощады, вспоминал Бога. Я до сих пор слышу этот крик, когда закрываю глаза.
- Кричал. Этот говнюк пытался мне мозги промыть. Все они кричат, Джонни. Абсолютно все, когда понимают, что их фальшивые святые воротнички, полные карманы золота или дутые законы Восточного побережья не способны остановить летящий в брюхо свинец. Привыкай. Мир вокруг нас — это огромный котел с дерьмом, парень. И у кого револьвер в кобуре сидит правильнее, да рука не дрожит, тот в этом котле и держит ложку. Сакс решил, что он самый умный. Решил поиграть с нами и с Пинкертонами одновременно. За это и заплатил.
Джон помолчал, глядя на поплавок, едва заметный в ночной воде. Одинокая речная птица вскрикнула где-то на том берегу, заставив парня вздрогнуть. Он спросил Уильяма:
- Билли... а ты помнишь своего отца? Эйден мне рассказывал, что его казнили еще в Чикаго.
Уильям замер. Его указательный палец, придерживающий леску для контроля поклевки, на секунду натянулся, превратившись в струну. Стрелок посмотрел вдаль, туда, где на горизонте небо Огайо сливалось со свинцовой мглой. Уильям нехотя говорил:
- Помню. Помню запах дешевого виски, конского пота и махорочного табака. Он не был хорошим парнем, Джонни. Далеко не был. Грабил почтовые дилижансы, спал в сапогах на голой земле, проигрывал последние центы в карты и часто хватался за нож. Он однажды взорвал поезд в Алабаме. В Бостоне он убил маршала и пытался бежать, но его поймали в Иллинойсе. Они не стали устраивать долгий суд. Окружной судья просто подписал бумагу, и отца вздернули прямо на центральной городской площади Чикаго, на глазах у сотен зевак. Я стоял в этой грязной толпе, среди торговцев и портовых шлюх, и смотрел, как его ноги в рваных сапогах дергаются в воздухе. Смотрел и думал, что я следующий. Что у меня просто нет другого пути.
- А что потом?
- Потом... когда толпа начала расходиться, ко мне со спины подошел широкоплечий мужчина с суровым лицом и пронзительными серыми глазами. - он слегка улыбнулся. - Он ничего не спросил. Просто сунул мне в руку завернутый в газету теплый мясной пирог и сказал: «Идем, малец, в этом городе тебе больше ловить нечего». Это был Эйден. Он забрал меня с той площади. Привез в лагерь, отмыл, дал одежду. А потом научил меня стрелять из этих малышей, — Уильям похлопал по рукоятям своих Кольтов со спиленными мушками. — Он сказал мне тогда важную вещь: «Если ты будешь самым быстрым стрелком, парень, никто и никогда во всем мире не посмеет надеть петлю на твою шею». И я поверил ему. Он учил меня читать, писать, считать и стрелять, а еще управлять лошадьми.
- А я помню... Он меня спас в Филадельфии, когда меня сдернуть хотели. Мы ведь тогда с голоду еще помирали... Мама моя бросила сестру и меня, а отца... отца я своего не помню. Какое-то время я работал в бакалейной лавке, но однажды... я убил хозяина.
- Все-таки ты убил?
- Ага. Этот козел мне не платил деньги за выполненную работу, и я его на фарш пустил. Я уже думал что все, меня сдернут; и тут слышу выстрел, я уже почувствовал надежду.
- Да, Эйден всегда умел подбирать все самое нужное.
Леска со свистом рассекла воздух, и из темных вод Огайо, отчаянно извиваясь и сверкая в лунном свете крупной серебряной чешуей, вылетела жирная речная рыба. Она с глухим шлепком упала на прибрежные камни, забив хвостом.
- О! Смотри малой! Рыба! - Уильям довольно оскалился, наступая сапогом на бьющуюся добычу. Он взял ее в руки. - Ха-ха! Отлично!
Уильям стал рассматривать рыбу.
- Кажется, это карп или налим. Ужин у нас будет что надо. Мэри сварганит уху, если Эйден разрешит развести крошечный костер в глубине оврага. А насчет Сакса, Хартленда и Пинкертонов... выкинь это из головы, Джонни. Пока у меня под рукой эти железки, ни один законник не подойдет к нашему лагерю ближе, чем на сто ярдов. Мы прорвемся. Мы всегда прорывались.
- Какая большая... - сказал Джон.
- Джонни! Поплавок твой!
Джон схватил свою удочку и пытался вытащить леску.
Он дернул удочку, и появилась рыба.
- Билли! Билли! Рыба! - закричал от радости Джон.
- Молодец, так держать!
Джон схватил в руки живую рыбу и стал ее осматривать. Рыба в его руке барахталась и пыталась выбраться.
- Это кажется карась. - сказал Уильям. - Все равно молодец.
Джон был вне себя от счастья. На мгновение ледяной ужас Чёрного ручья отступил, уступая место простому, пускай и призрачному, чувству безопасности у чужого костра на берегу чужой реки.

Ночь окончательно прижала лагерь к сырой земле Огайо. Звёзд не было. Небо над рекой казалось огромным куском закопчённого чугуна, который вот-вот рухнет на верхушки старых вязов. Речные брызги, приносимые резким ночным ветром, кололи лицо Эйдена, словно мелкие осколки стекла. Он стоял на самом краю оврага, положив ладонь на холодную луку седла Князя. Белый жеребец тихо прядал ушами, чутко вслушиваясь в ночные шорохи большой воды. Снизу, со стороны телеги, послышался глухой шаг. Мэри поднялась по склону, тяжело дыша. На её плечи был накинут засаленный шерстяной плащ, а в руках она держала остывшую жестяную кружку с речной водой.
- Уснули? - спросил Эйден, не оборачиваясь.
- Энн спит. - Мэри остановилась рядом, глядя туда же, куда и вожак — на юг. - Джон карабины караулит. Глаза выпучил, сидит. Боится.
- Пусть боится. Ценнее будет.
- Он с Билли притащили по две рыбы. Карася и налима кажется.
Эйден горько усмехнулся, выпустив изо рта едва заметное облачко пара.
- Костер не зажигали?
- Нет. Сырую солью засыпала. Жевать будем так. Нам только дыма сейчас не хватало, Моллис.
Они помолчали. Ветер усилился, заставив ивовые ветви испуганно зашелестеть над их головами. Где-то далеко, на портовой стороне реки, глухо и протяжно взвыл гудок речного парохода. Этот звук, принесённый с юга, заставил обоих вздрогнуть. Он напоминал крик раненого железного зверя, запертого в кирпичных стенах цивилизации.
- А где Лукас? - спросил Эйден.
- У лошадей сидит. Коня своего чистит. Щёткой так машет, словно шкуру содрать хочет.
- Разговаривала с ним?
- Пыталась, но он молчит. Ты зря его трогал, Эйден. Ему сейчас не Канада твоя нужна. Ему бы пулю в лоб, да чтобы побыстрее. Я думаю, что он скучает по Скарлетт.
- Я не могу дать ему пулю, Мэри. Он мой друг.
- Друг? Друзья так не смотрят, Эд. Вы как два кобеля перед дракой. Одной искры хватит.
Эйден ничего не ответил. Он поднял взгляд и всмотрелся в южный горизонт. Там, сквозь плотную пелену речного тумана и угольного смога, проступало зловещее, грязно-оранжевое зарево. Это горели тысячи газовых фонарей, топились доменные печи и дымили портовые окраины Цинциннати. Огромный город раскинулся на холмах, как затаившийся хищник, поджидающий свою добычу. Отсюда, из тишины дикого оврага, это зарево казалось неестественным, пугающим и притягательным одновременно. Там была еда. Там были новые патроны. Там были люди, среди которых можно было раствориться, смыв с себя запах крови Чёрного ручья.
- Слушай, Мэри. Как ты думаешь: Цинциннати - хорошой город? Или такой же паршивый, как все остальные?
- Не представляю, Эд. Я в Цинциннати никогда не была.
Сзади раздался хруст ветки. Из темноты оврага медленно вышел Тайлер. Его синяя армейская куртка в темноте казалась почти чёрной. Он остановился в паре шагов, не решаясь подойти ближе к лидерам.
- Митчелл, ты что ли? Что не спишь? - Эйден повернулсч к нему головой.
- А вы что не спите? - спросил Тайлер.
- Мне не спится.
- Мне тоже.
- Садись с нами.
- Город впереди.
- Город.
- Цинциннати? Или как его?
- Он самый.
- Вы были там? - спросила Мэри.
- Проездом. Когда полк везли. Грязное место. Порт огромный, пароходы в три ряда стоят. Если коней на баржу погрузить, можно до самого Луисвилла доплыть. Или дальше, в Миссисипи уйти.
- А я знал, что это такой же грязный город. - усмехнулся Эйден.
Но в момент Эйден повернулся к парню всем телом и спросил заново:
- Ты сказал баржу?
- Баржу, сэр.
- Мне не послышалось?
- Нет, сэр. Торговые баржу. За пару долларов капитан любого черта на борт возьмет и документы не спросит.
- Уверен?
- Сам видел?
- Не обманываешь?
- Нет, сэр.
- Точно?
- Зачем мне врать, мистер Моллис? - Тайлер горько усмехнулся, подняв руки ладонями вверх. - Моя голова на рынке в Питтсбурге теперь тоже денег стоит. Нам всем туда надо. В порт.
Эйден перевёл взгляд обратно на далёкие портовые огни. План, смутный и опасный, как сама река Огайо в половодье, начал обретать чёткие контуры в его утомлённой голове. Город-мышеловка мог стать их спасением, если они окажутся быстрее и хитрее ищеек Агентства Пинкертона.
- Решено. Завтра на рассвете седлаем коней. Пойдём вдоль берега, прямо к южным докам. Мэри, пересчитай монеты. Нам нужны деньги на билеты. Уильям пойдёт впереди, как разведчик. Джон останется при телеге. - сказал Эйден.
- А Лукас? - тихо спросила Мэри.
Эйден на мгновение замер. Его челюсть сжалась так, что заходили желваки под густой щетиной. Он вспомнил мёртвый, пустой взгляд своего лучшего друга и те страшные слова, сказанные у воды.
- Он пойдет с нами. - ответил Эйден. И плевать, живым или мертвым. Мы вместе начали, вместе и закончим.

***
Сырой утренний воздух Пенсильвании казался липким и пах тухлой болотной водой. Четыре тёмных силуэта в глухих шерстяных пальто и круглых котелках медленно продвигались сквозь густые заросли ивняка у Чёрного ручья. На их груди под распахнутыми бортами курток тускло поблёскивали серебряные жетоны с гравировкой: «Национальное детективное агентство Пинкертона. Мы никогда не спим».
Среди них был печально известный Энтони Уайт - высокий, поджарый мужчина с бледным лицом и аккуратно подстриженными усами. Он резко остановился, подняв руку в кожаной перчатке. Гончие псы, которых они вели на коротких поводках, зашлись хриплым, победным лаем, бросаясь в сторону глубокой низины.
- Вы что-то нашли? - спросил Оливер Морган. Он был шире в плечах, курил короткую сигару и постоянно сплёвывал под ноги табачную жвачку.
- Нашли.
- Уверены?
- Уверены.
Морган подошёл ближе, раздвинув сапогом мокрые ветки папоротника. В грязной жиже у самого края ручья, раскинув руки, лежал Леонард Сакс. Строгий чёрный сюртук ростовщика полностью промок и покрылся зеленоватой тиной. На груди, прямо поверх грязного пасторского воротника, запеклась тёмная, почти чёрная корка. Вода вокруг тела окрасилась в бурый цвет. Его мёртвые глаза были широко открыты и стеклянными зрачками уставились в серое пенсильванское небо.
Двое других агентов остались чуть позади, удерживая рвущихся с поводков собак. Один из них брезгливо прикрыл нос платком.
- Это кто? Наш ростовщик Сакс? - Морган присел на корточки, приподняв край шляпы убитого кончиком своего хлыста.
- Кажется он.
- Давно он тут лежит?
- Очень. Может часов восемь-девять. С ночи скорее всего.
Энтони Уайт наклонился и аккуратно, стараясь не испачкать пальцы, коснулся бледной шеи покойника. Тело уже полностью окоченело. Уайт перевёл взгляд на рану в центре груди. Сукно сюртука вокруг неё обгорело — стреляли почти в упор.
- В него стреляли? - спросил Уайт.
- Да, стреляли. - подтвердил один из Пинкертонов.
- В упор?
- В упор. Револьвер скорее всего крупного калибра. Может сорок пятый калибр.
- Его подвергали пыткам?
- Неизвестно. Посмотрите сами.
Морган перевёл взгляд на ладони Сакса. Ногти ростовщика были сорваны, а пальцы мелко раздроблены, словно по ним били рукоятью тяжелого оружия. Банда Моллисов уходила в спешке, но время на то, чтобы выбить из предателя информацию, они нашли. Уайт поднялся во весь рост, вытирая перчатку об брезентовый плащ. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, словно он осматривал не труп информатора, а сломанную деталь заводского станка.
- Выдал нас. - сказал Уайт.
- Не понял. Выдал? - спросил Морган.
- Нас выдал. Моллисы теперь знают, что мы шли по наводке из Филадельфии. Сакс рассказал им всё перед тем, как лопнуть. Скорее всего, за это он и отхватил.
- И куда они могли пойти?
Уайт повернулся к реке, за которой начинались бескрайние холмы, уходящие на запад. Он внимательно осмотрел примятую траву, сломанные ветки кустов и глубокие следы копыт, которые уводили прочь от Чёрного ручья, за пределы Пенсильвании. Уайт сказал:
- В Огайо.
- В Огайо? Энтони, ты уверен?
- Уверен. След собаки держат.
- Догоним?
- Должны. Передайте Хартленду в порт Питтсбурга, пусть сворачивает засаду. Птички улетели. Теперь это наше дело. Наведаемся в соседний штат.
Двое младших агентов молча принялись связывать ноги покойника веревкой, чтобы вытащить его из болотной жижи, а Уайт и Морган уже шагали обратно к своим лошадям. Охота Пинкертонов официально вышла на новый уровень.