Глава XXII. Absolution.

Когда часы показали семь вечера, она встала с кровати. Ей удалось поспать ещё пару часов, а потом она выпила кофе без молока, залпом, чтобы тело начало хотя бы думать, что у неё есть силы. Мысли о блажи медленно начали отступать, лишь иногда пробиваясь сквозь восторженное ожидание того шоу, которое собирался пережить самодовольный маршал и трусливый шериф. То, что она уже пережила.

Машина, стоящая около моста хранила в себе ключ зажигания. Округ Хоуп принял коммунизм, все, что было когда-то чьим-то стало общим. Оружие, машины, вертолеты, еда. Искаженный термин, которым называли диктаторство в СССР и рядом не стоял с тем, как всем вдруг стало плевать на своё и чужое, когда грянула трагедия.

— Ешь, ешь, — бурчала Мария, заливая в бак бензин из красной лейки.

— Куда поедешь? — спрашивает Рук, из ниоткуда появившийся за ее спиной, и Маша подскочила.

Говорить, что едет понаблюдать за кровавым цирком, что ждёт его начальника, было слишком глупо, поэтому она отмахнулась, закручивая крышку, а потом проходя к водительскому сиденью. Парень, кажется, не обиделся и помахал ей, и она решила помахать в ответ, хоть в скором времени они снова увидятся.

— Удачи на задержании. Она тебе понадобится.

На дороге не было видно белых рубашек и людей на коленях. Олени пробегали вдалеке, но вскоре скрывались за деревьями. Возможно, это то, как выглядел округ до того, как началась гражданская война, а может, из-за того, что большая часть людей сейчас сидела, заперевшись и трясясь, сейчас он больше стал напоминать огромный заповедник. Мост из округа, названный в честь Хенбейн, как нельзя кстати вёл на главную дорогу острова, где она впервые пришла в себя. Белая машина проехала мимо неё, просигналив, и Маша бибикнула в ответ, протяжно, показывая фак через стекло заднего вида. Очень сильно хотелось сдохнуть, но даже на такой резкий знак, сектантская машина не отреагировала, продолжая свою поездку, куда бы то ни было.

Остановив машину недалеко от входа в небольшое поселение около церкви, которое, как она заметила, немного разрослось с ее прошлого визита, Мария грустно взглянула на автомат и не взяла его, выходя и хлопая дверью. Взгляды вооруженных до зубов эдемщиков следили за ней до самой церкви, но никто не сказал даже слова, видя, что при себе у неё оружия не было.

— Привет, дружище, — хлопнув по плечу Джона, который был занят какой-то беседой около костра, который ей когда-то пришлось зажигать, она прошла дальше, не обратив внимания на его удивленный взгляд. Скорее всего, наркотик все ещё не отпустил ее, или деперсонализация ударила в голову, но все происходящее казалось ей смешным и сюрреалистичным. Она всегда была нейтральным наблюдателем, и сейчас она решила, что пора возвращаться к былому, но почему бы не перекинуться парой слов с психопатами, которые так жаждали ее внимания все это время?

— Да будет свет! — услышала она звонкий девчачий голос, когда сделала шаг в церковь, и два плазменных экрана зажглись, являя миру название «проекта». Анако выскользнула из-за левого под смех ее «детей», но вдруг замерла на месте, теряя свою улыбку, когда увидела Марию.

— Йо, — поднимает руку брюнетка, вдруг замечая, как толпа у левого телевизора рассасывается, являя Джозефа.

— Мария? — спрашивает он, а потом поворачивает, в немом вопросе, голову к своей супруге. Та пожимает плечами, а потом немного улыбается, рукой указывая на скамейку.

— Садись, дочь моя.

Время она занимает беседой с каким-то мужчиной, который вываливает на неё всю историю своей жизни. Она не особо слушает, но вовремя кивает, и он закрывает рот, когда остальные Сиды заходят в церковь, и Джозеф начинает читать очередную речь. Они, судя по всему, не особо отличаются от предыдущих, потому что она видит, как Джон зевает, и Джейкоб пихает его под рёбра. Шум вертолета, так напугавший ее прошлой ночью, навевает волну тревожности, и, вдруг, она приходит в себя: что, черт возьми, она тут забыла? Почему не улетела вчера?

Вера улыбается, заглядывая ей в глаза и подмигивая, а Анако прислушивается и вдруг одними губами произносит беззвучное «беги», но Маша не двигается с места, будто прибитая к скамейке.

Голоса людей за белыми стенами поднимаются, словно волна. Крики, мольбы, угрозы. Каждое слово отдаёт в ушах, словно молотком ударяя по голове, и белые искры снова начинают плясать перед глазами.

— Нет, нет, нет, — шепчет она, оглядываясь, но не замечая ничего, что могло бы хотя бы издалека напоминать наркотик.

Двери распахиваются, и трое мужчин проходят вперед, к Отцу, а девушка остаётся снаружи и закрывает вход в церковь.

— Что-то случится. Вы чувствуете, да? Что мы приближаемся к краю пропасти, — сквозь тихий скрип полов вещает Джозеф, пока мужчины медленно шагают в его направлении, опасливо оглядываясь. Рук слегка хмурится, когда видит Марию, но она переводит взгляд обратно на фигуру Сида, — Что грядет час расплаты. Вот зачем нужен Проект. Мы знаем, что случится дальше: они придут. Чтобы забрать все. Забрать оружие, забрать свободу... даже веру. Но мы им не позволим.

— Шериф, ну же! — не выдерживает маршал, и Мария хочет подорваться и уйти, но все ещё не может даже пошевелиться.

— Еще рано, маршал... — спокойно поднимает руку Эрл.

— Не позволим их жадности, их безнравственности, их порочности одержать верх, — перебивает его Отец, будто не обращая внимания на подступающих мужчин. Все, кроме Маши вдруг поднимаются со скамеек, проходя вперед, медленно, испытывающе. Угрожающе.

— Шериф...

— Мы больше не будем страдать!

— Главное — не спешить. Спокойно...

— Все, нахер. Джозеф Сид! У меня ордер на ваш арест по обвинению в похищении с умыслом на причинение вреда. Живо, выйдите вперед и держите руки перед собой.

Как тучи сгущаются перед штормом, между маршалом и Отцом стали сгущаться человеческие тела. Они не были людьми — вдруг решила Маша, — просто пушечное мясо, выдрессированное умирать. Кто-то крикнул «нет».

— Вот они... саранча в нашем саду. Они пришли за мной, пришли, чтобы забрать меня у вас!

Все больше людей теснилось около возвышения, они начинали что-то говорить, умолять, кричать, но голос Джозефа, словно раскат грома, прорезался сквозь шум сильно и резко.

— Чтобы разрушить все, что мы строим!

— Спокойно! — шериф делает шаг назад, опуская руку на пистолет на своём поясе, — Оружие сейчас ни к чему. Всем стоять!

«Сейчас, давай же», — Мария сжимает зубы, пытаясь двинуться, — «Ну же, поднимись, беги, беги!»

— Ладно, вы, пушки на землю! — повышает голос маршал, — Так, всем стоять! Пушки на землю!

Отец вдруг делает шаг вниз, с подиума, руками касаясь двух мужчин закрывающих ему проход к Руку, и те делают по шагу назад.

— Мы ждали этого момента. И мы подготовились.

Вся проклятая семейка медленно заходят к подиуму, к алтарю, которого раньше Мария не видела. Джейкоб и Джон слева, Анако и Вера справа. Все они кажутся слишком спокойными для ситуации, которая вот-вот случится.

— Всё, всё... — словно успокаивая ребёнка после кошмара, тихо говорит Отец эдемщикам, и те, не отводя взгляда от помощника посередине, проходят к выходу из церкви, — Бог не позволит им забрать меня.

— А, ну да, — вырывается у помощника, и Маша вдруг чувствует, как кровь приливает к ногам. Она резко переводит взгляд на Ану, и та снова одними губами повторяет то, что уже ей сказала. «Беги».

— Я видел, как Агнец снял первую печать, — поднимает Отец руки к небу, — И услышал громовой голос одного из четырёх животных: иди и смотри...

Мария тихо поднимается, но из-за толпы, покидающей церковь все ещё не может выйти.

— Выйди вперёд! — психует маршал.

— Я взглянул, и вот... конь бледный, — брюнетка, сквозь стиснутые зубы бормочет ругательство на русском, поворачивая голову обратно к алтарю, и видит, как Джозеф подходит к Руку, подавая ему две руки для ареста, — И Ад следовал за ним.

Наконец, последний человек проходит мимо неё, и девушка выходит, медленно направляясь к дверям, но все ещё не может отвести взгляда от картины за ее спиной.

— Салага, давай, в наручники его.

Маша вдруг видит, как помощник поворачивает голову в сторону темноволосой девушки за спиной отца. Сквозь пылинки, летящие на свету за их спинами, Мария видит хищную усмешку, растянувшуюся на ее лице. Она кивает. Рук резко звенит наручниками, шериф качает головой.

Пробираясь к выходу из церкви, Мария не заметила фигуры, прошедшей мимо маршала и задев его плечом. Она не увидела, как Анако попыталась схватить фигуру за рукав, не увидела, как Джейкоб с ухмылкой проводил ее взглядом, и как Вера нахмурилась, сжимая кулаки. Брюнетка ошалевшими глазами окинула толпу сектантов, хищно впившихся в неё взглядом, ожидая увидеть Отца в кандалах. Хадсон удивленно смотрит на девушку, пока та медленно отходит от церкви.

Хлопнувшая снова дверь церкви оторвала внимание всех от девушки, и та поплелась в сторону выхода из поселения, пока рука не закрыла ей рот, затягивая в небольшой амбар справа от неё. Крик не прорвался сквозь мужскую руку, вцепившуюся в ее лицо.

— Тсс, — шепчет знакомый голос ей на ухо, и она вдруг начинает сильнее вырываться, понимая, к кому она попала. Джон резко разворачивает ее к себе лицом, сильно ударяя спиной и затылком о деревянную стену позади, и Маша вскрикивает. Она понимает, что никто не услышит, даже если она попросит о помощи: за закрытой дверью амбара разгорелось представление, и каждый из сектантов начинал орать как угорелый, когда Отца проводили мимо, — Камилла, да?

Его голос звучит иронично, насмешливо, и это бесит девушку ещё сильнее. Она хочет спросить его о том, что ему от неё понадобилось, но к тому моменту, как она открывает только освободившейся от его хватки рот, рука Джона грубо хватает ее за шею, ещё сильнее прижимая к стене.

— Мария, Мария, — девушка чувствует дыхание сначала на щеке, а потом на ухе, и мурашки скопом пробегают по шее, отчего она резко дергается, а мужчина сильнее сжимает пальцы, — Маленькая лгунья.

— Сам виноват, что не разглядел, — хрипит она, к счастью, все ещё имея возможность дышать, — Может, купишь себе настоящие очки, а не свои сраные солнцезащитные?

Он игнорирует ее наглую насмешку, слегка отстраняясь и разглядывая ее хмурое выражение лица. Ухмылка на его губах лишь гуще разжигает желание у Марии врезать ему со всей силы, которой, к несчастью, от ужаса всего происходящего, у неё совсем не осталось.

— Вера почти стащила тебя у меня под носом, — его хитрый голос течёт в ее разум, и она возмущённо хмыкает. Стащила? Она сама удрала ноги! — Но мы все наверстаем. Обещаю, я тебя не разочарую. Мы так хорошо проведём время... а его у нас будет очень много!

— Завидуешь, что у твоей сестренки получилось лучше, чем у тебя? — скалит зубы Мария, а потом шипит, когда его рука на ее шее предупредительно сжимается. Но она не собирается затыкаться: сколько она слушала его — пусть теперь послушает он, — Ревнуешь, Джонни?

— О, да! Я ревную, Мария, — смеётся он, однако голубые глаза, оказавшиеся слишком близко напротив карих, совсем не веселые, — Я всегда получаю то, что хочу. И люди — не исключение. Поверь мне, дорогая, только я знаю, каков твой грех, и только я смогу очистить твоё тело от него.

Мария пытается разобраться в мыслях: сплошная каша из каламбуров и вопросов, на которые она никак не могла найти ответа. Молчание затягивается, отчего вторая рука Джона скользит в ее волосы, резко сжимая ладонь, и девушка снова тихо вскрикивает.

—...и какой же у меня грех, до-ро-гой? — она передразнивает мужчину, обеими ладонями упираясь ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но, конечно, без какого-либо успеха. Ее спина издаёт хруст, и та снова морщится.

— Взгляни на себя: ты предпочитаешь убить, нежели выслушать. Твоё мировоззрение для тебя единственно верное, и ты, даже под страхом смерти, его не изменишь, — его шёпот воздухом развозится по ее лицу. Кажется, он жевал мятную жвачку до того, как схватил ее: чертов пижон, — Гордыня, Мария. Вот твой грех. И я избавлю тебя от него.

— Поцелуй мой-

Дверь амбара открывается, женская фигура темным пятном закрывает свет с улицы.

— Джон, пора.

— Мы продолжим, — усмехается Сид, напоследок дернув девушку за волосы, а потом отстранился, поправил жилетку, и вышел за Анако. Свежий воздух окончательно приводит ее в себя, и она бежит к лесу. Около ее машины стоит несколько сектантов, и она бросается мимо, резко садясь в кусты.

Никто, кажется, даже не обращает на неё внимания, поглощенные своими страданиями, не отводя взгляда от человека, что все ещё идёт гордой поступью, хоть и закован в наручники. Сектанты давят их дальше, к вертолету, но все ещё не решаются использовать оружие, только мольбы оставить их Отца в покое. Марие вдруг кажется, что это конец: сейчас на вертолёте они скроются за горами, и, наконец-то, этот страшный сон закончится. Когда Джозефа сажают на единственное свободное место, девушка выдыхает и улыбается. Это конец.

Она вдруг отворачивается, закрывая лицо руками, стараясь сдержать крик и кусая ладони, когда слышит выстрелы. Словно в фильме ужасов, под всеобщие оры и плачь, она видит лицо Анако, которое она увидела в церкви перед тем, как выйти. Когда она поворачивается обратно, резко вздрагивает, слыша выстрел. Между лопастями, будто, что-то застревает, и прямо перед нею падает лишь половина лысой сектантки, похожей на Ангела. Она отталкивается ногами, закрывая лицо руками, и падает на спину, истошно крича, но не слышит своего голоса за грохотом взрыва.

Где-то справа начинается пожар, и она, тяжело дыша и не отводя взгляда от мертвой девушки, ползёт в сторону взрыва. Она видит, как Отец лезет в перевернутый, уже чёрный от копоти, вертолёт. Девушка не слышит, что он говорит за пламенем, но вдруг видит, как к ее машине, медленной походкой двигается Матерь.

— Ана, — тихо говорит себе Мария, сама не зная зачем, и та резко переводит взгляд в лес, прямо на неё, хотя услышать ее она не могла.

— Уходи уже, — утробно рычит темноволосая, пока эдемщики отвлекаются на выходящего из вертолета Джозефа.

— Отец спасен под тенью крыльев Господа! — восклицает один из сектантов, и остальные собираются вокруг него. Он касается плечей своих детей.

— Все идёт согласно плану Господа нашего. Я все ещё с вами.

Он поднимается на капот машины, на которой она приехала, и затем залезает на крышу, подавая руку Анако, которая принимает ее, и он помогает ей залезть.

— Первая печать сломана. Коллапс начался. Мы возьмем все, что нужно. И сохраним все, что имеем. Убьем всех, кто встанет у нас на пути. Они — вестники рока — узрят истину.

Мария, словно в замедленной съемке наблюдает за тем, как Отец и Матерь поднимают сцепленные руки наверх, а потом кричат так, словно хотят, чтобы весь округ услышал их слова:

— ДА НАЧНЕТСЯ ЖАТВА!