Глава XVI. Take A Slice.

Она не знала, как вообще решилась на эту авантюру, это было глупо, это было так глупо! Скорее всего, на грани сплавленных мозгов ей можно было внушить что угодно, себя она уже даже не спрашивала после всех тех безрассудных вещей, которые вытворяла.

Она могла поступить другим образом: взять машину и проехаться по дорогам, пытаясь высмотреть сектанта с огнеметом, не то, чтобы их было мало. Она могла найти продавца оружия, другого, не того, кто потребовал сраный огнемет взамен на новый прицел, который был разбит на ее винтовке, когда она проснулась в тюрьме с раскалывающейся головой и дыркой в груди, ведущей к сердцу.

Короче, вариантов было много, и разум, все ещё не до конца отошедший от всех наркотических веществ, орал ей, что делает она глупую ошибку. Только вот невиданная сила, тянущая ее к Сидам была сильнее, поэтому она, задерживая дыхание, прижимается спиной к сложенным пирамидой бревнам и доскам, когда слышит голоса.

— Что ты сделал с моей шеей? — возмущенно спрашивает женский голос, — Как я предстану перед Матерью сегодня?!

Мужской, до тошноты знакомый Маше, отвечает:

— Придумаешь что-нибудь, — безразличность Джона вдруг сильнее вывела брюнетку из себя, заставляя сжать кулаки, — Просто не попадайся ей на глаза.

— Это она попросила меня приготовить вам всем ужин сегодня, как это я не покажусь ей на глаза?

Ответа Сида-младшего Мария уже не услышала, они отошли слишком далеко. По ее памяти, огнемёт должен быть у правой стенки церкви; она краем глаза смогла углядеть огромную гору дерева и лежащее рядом с ним оружие в прошлый раз, когда была в самом эпицентре религиозной заразы. Многое могло случиться: огнемёт забрали, он сломался, утопили (черт знает этих святош), — но Маша все равно пришла сюда, надеясь, что он на месте.

Чистую сектантскую форму, украденную из их казарм ещё около Фоллс Энда, девушка покатала по полу после того, как одела, чтобы не отличаться белизной и чистоплотностью: никто из чудаковатых обросших придурков не имел привычки приятно и опрятно выглядеть, очевидно, кроме самих Сидов. Челку она растрепала и заколола где-то сверху, нацепила какие-то декоративные очки без диоптрий, которые не помогали ей видеть. От постеров «Разыскивается» она уже отличалась, и слава Богу. Главное не попадаться на глаза Джону, Джозефу и Вере, а остальные могут ее и не узнать.

— Прохлаждаешься, овечка? — спрашивает ее низкий голос, когда брюнетка поворачивается лицом к костру, опасливо оглядывая окрестности на наличие знакомых лиц. Уже стемнело, поэтому она особо ничего не разглядела. Единственное, что было ясно, так это то, что костёр до сих пор не зажгли.

Поворачиваясь к голосу, Маша с опаской попыталась закрыть лицо челкой, а потом вспомнила, что та, ободком закреплённая на макушке, сегодня ее только выдаст. Чистое, бородатое лицо напомнило ей того, кого раньше она видела лишь на фотографиях и картинах, на которых художники с благоговением изображали семью Сидов. Единственный рыжий в их семье (хотя в полумраке цвет волос было разглядеть тяжело), самый старший брат.

— Джейкоб..? — Мария как-то слишком высоко и нервно спросила, а потом указала на костёр, — Мне сказали зажечь костёр, не могу найти огнемет! У меня зрение не очень, ни-че-го не вижу в этой темени!

— Вон там стоит, — отвечает ей старший из Сидов, указывая пальцем на забор слева от скинутых друг на друга досок, которые должны скоро вспыхнуть, — Не слоняйся без дела.

Он проходит дальше неё, в церковь. Из открытой двери слышится разговор, тихий мужской смех, знакомый женский голос окликает Джейкоба.

Мария проходит к огнемету, слегка отталкивая другого сектанта плечом.

— Джейкоб сказал мне зажечь костёр, — говорит она ему, хватая огнемёт в руки, и тот, увидев их разговор, но ничего не услышав, выбирает поверить ей на слово. 

Управляться с огнеметом оказывается не так уж и сложно, особенно с перчатками, которые ей отдаёт тот мужчина. Костер вспыхивает после того, как Мария около минуты держит деревянные доски и куски ящиков под пламенем. Девушка задирает голову, щурясь, еле способная увидеть край костра сверху, а затем вешает оружие себе на спину и кидает сектанту, что забирает это, а новое им привезут завтра. Он снова ничего не спрашивает, а только кивает, и Маше даже начинает нравится, как никто из них никогда не задаёт вопросов.

И когда она уже собирается выбрать на какой из сектантских машин ей свалить в закат, голос ее вдруг останавливает.

— Овечка, почему бы тебе не поужинать с нами?

Она замирает на месте, а потом надевает самую из своих одержимых улыбок, поворачиваясь к нему лицом.

— Это не обязательно! Я не достойна делить ужин с вами, братья-

— Это не обсуждается. Оставь огнемёт на месте и иди за мной.

Слабый стук вилок и ножей по тарелкам смолк, когда Мария сделала осторожный шаг в церковь, нервно наклоняя голову, чтобы очки отсвечивали от свечей, расставленных по столу, расположенному там, где должен был находится алтарь, но предусмотрительно исчез за одним из плазменных телевизоров. Тяжелые шаги Джейкоба, шедшего за ней, эхом отталкивались до стен и возвращались к нему, Машу же слышно не было, возможно, привычка ходить беззвучно стала ее вечным спутником в этом чертовом месте.

— Ты сказала, что ничего не видишь, но ты в очках, — начинает разговор Джейкоб, когда усадил Марию за один из двух пустых стульев, а сам сел на второй.

— Это просто аксессуар, мне они идут, да? — она нервно поправила очки, когда Вера вспорхнула со своего места, взяла тарелку брюнетки и наложила туда рагу из большого блюда посередине.

— Красота лишь социальный конструкт, — Ана, не поднимавшая на неё глаз, замечает холодным тоном, и Джозеф подхватывает.

— Юность увянет, лишь красота и чистота души останутся с тобой в Эдемском Саду.

— Да, верно, — нервно смеётся Маша, аккуратно наблюдая за Джоном справа от неё, подозрительно буравящего ее взглядом, и повторила снова, — Да.

Тишина длится какое-то время, прикрываемся лишь тяжелыми вздохами Аны, стуком посуды и тихим шепотом ее мужа ей на ухо. Мария долго мнётся, а потом все-таки решается.

— Почему вы позвали меня?

Молчание продолжается какое-то время, и девушка начинает думать, что это очередной приход, но запаха цветов не чувствует. Лишь слабый запах нежных духов от девушки справа от неё, витающей в облаках.

— Сегодня я выбирал, кого пригласить к нам, — Джейкоб отвечает, проглотив кусок мяса.

— Это важно: приглашать наших детей к ужину каждую неделю, — вдруг подает голос Анако, все так же разглядывая нетронутое блюдо на своей тарелке.

— Так мы можем узнать о том, все ли в порядке в нашей пастве, — продолжает за ней Джозеф.

— И тебя я вижу впервые, — заканчивает, наконец, Джейкоб.

Ана вдруг поднимает глаза на Марию и слегка приоткрывает рот в удивлении. Никто, кроме нее, кажется, не узнает лицо за нелепыми квадратными очками строгой учительницы 11-ых классов.

— Это... это большая честь, — нервно бурчит Маша во вновь наступившей тишине, чтобы сбавить неловкость, жмущую ее со всех сторон.

Анако не сдерживает легкого смешка, не спуская глаз с напряженного лица подруги, и Джозеф смотрит на неё.

— Что такое, мой свет?

— Я..., — неопределенность в выборе рассказывать всем или нет об истории, которую она вспомнила, для Марии открывается истинной причиной задержки: она думает, что бы такое придумать, — Я вспомнила, как Джон споткнулся о ступеньку на одной из церемоний.

Джозеф тихо смеётся, и Маша удивленно наблюдает за этой очаровательной семейной картиной, пока Джон недовольно не вздыхает.

— Если я вспомню каждый раз, когда ты спотыкалась на ровном месте, рассказы займут весь вечер, — возмущается он, а Джозеф улыбается нежнее, ладонью обхватив ее маленькую ладошку.

— Брат мой, не стоит упрекать девушку за ее хрупкость.

— Она не хрупкая, — складывая руки на груди, Джон откидывается на спинку стула.

— Как бы то ни было, как у тебя дела, Джон? Как идёт восстановление твоего знака на холме? — Ана пускает хитрый взгляд на Марию, и та нервно вжимается в стул.

— После того, как та... Мария, — он кашлянул в кулак, не давая другому слову вырваться изо рта, — Разрушила его, восстановление идёт полным ходом. Не без вашей помощи, Отец, Матерь.

Анако удовлетворенно кивает, и Маша хочет что-то сказать, пока Вера вдруг не обращается непосредственно к ней.

— Ты испачкалась, — она салфеткой вытирает уголок ее губ, заглядывая в глаза и нежно улыбаясь, когда туристка замечает, что соус от рагу и правда остался у неё на лице. Кусок в горло не лез, и единственную ложку еды, которую она съела, она чуть не пронесла мимо рта. Вспомнив о ложках, брюнетка вдруг осторожно заглянула в руку Анако, сидящей напротив. Она держала вилку. Более того, рядом лежал нож.

— Что такого интересного в руках Матери? — спрашивает блондинка рядом, и Маша себя одергивает.

— Ничего, ничего, просто...

— «Просто» что? — Вера приближается, влезая в личное пространство, — Мы все любим ее и заботимся, но ты, кажется, заботишься о ней... по-другому.

— Ты из региона Веры? — вдруг перебивает сестру Джейкоб, — Неудивительно, что я тебя не видел.

— Нет, я первый раз ее вижу, — пожимает плечами упомянутая, возвращаясь к своей трапезе.

— Я из региона Джона, — хрипит Мария и прокашливается после.

— Какой у тебя грех? — Сид-младший слегка хмурится, и Маша видит, как он напрягает извилины.

— Алчность, — не задумываясь отвечает она ему, поправляя край белой кофты.

— Да, припоминаю.

«Ничего ты не припоминаешь», — ловит его на лжи Мария, но, из здравого смысла, решает не говорит об этом вслух.

— Как твоё имя? — вдруг спрашивает Ана, отодвигая от себя наполовину полную тарелку и подперев подбородок ладонью.

— Ты снова не доела, — качает головой Джозеф, кажется, полностью безразличный к персоне гостьи, что не может брюнетку не радовать.

— Я хочу съесть десерт. Так как тебя зовут?

— Камилла, — девушка называет первое пришедшее в голову имя, стараясь звучать естественно.

— Как ты считаешь, Камилла, включает ли Господь тебя в свой помысел?

Все вдруг замирают, переводя взгляды на гостью. Провокационные вопросы Аны к их собеседникам на вечер были любимой частью ужина, пожалуй, для всех, кроме тех, на кого они были направлены. Благодаря им, зачастую, можно было узнать и мнение паствы о нынешней ситуации, и течения мысли последователей Отца.

— Да, — «Камилла» отвечает однозначно, и видит краем глаза, как Вера удивленно открывает рот, — Я имею в виду, что... каждый из детей отца, что следует за ним, он... мы, следуя за ним, становимся частью Божьей Воли.

Джозеф улыбается, нежно глядя в глаза брюнетки и слабо кивая.

— Всё верно. Каждый из наших с Анако детей – часть плана Господнего. Без любого из вас, сие не было бы осуществимо.

— Даже не знаю, как мы справимся без огнемета, — под нос себе усмехается Джейкоб, и Ана вдруг разрывается в приступе смеха, а Мария нервно сжимает вилку в руке.

— Зачем тебе огнемёт? — Джон поднимает бровь, недоуменно усмехаясь, и Джозеф кивает, проглатывая последнюю порцию рагу.

— Еретики, они... — брюнетка судорожно пытается найти ответ в своём отражении в вилке, — Они подрисовали усы на всех плакатах Матери в одном из отвоеванных аванпостов, и я думала... что будет лучше их всех поджечь, чем врываться туда и... ну, снимать по одному.

Анако откидывается на спину, задыхаясь в смехе, Джейкоб улыбается, а Джон разражается в хохоте вместе с названной Матерью.

Джозеф не веря смотрит на жену, с легкой полуулыбкой.

— Чем ты их так разгневала, моя любовь?

Но девушка не может ответить, тыкаясь носом в его плечо и беззвучно трясясь, иногда икая. Маше вдруг самой становится смешно, но она сдавливает губы, чтобы не раскрыть своей роли.

— Нести десерт? — Холли показывается в дверях, и Отец утвердительно кивает.

— Камилла, — вдруг обращается к брюнетке Джон, — Будь добра, оставь мне один из этих плакатов, я повешу его в своей спальне.

Джозеф награждает его строгим взглядом, а Матерь шепчет тихое «извращенец», пока ее муж не упрекает ее.

Сектантка снова открывает дверь в церковь, занося вишневый пирог и забирая тарелки.

— Что с твоей шеей? — Вера с хитринкой поглядывает на Джона, который отводит взгляд куда-то в темный угол.

— А... это, — Холли пытается вжать шею в плечи под пристальный взгляд Отца, звеня тарелками, но Ана поднимает руку.

— Вера, не стоит задавать такие вопросы при мужчинах, — она слабо сжимает руку мужа, когда тот садится на место, положив кусок пирога себе, и кусок побольше жене, — Мне было бы неловко, если бы ты спросила меня о таком.

— Но ты замужем!

— Может, Холли собирается замуж, — Матерь упрекает Веру, и та недовольно хмыкает, а Джон усмехается под скептический взгляд Джейкоба напротив.

— Мы отдадим тебе огнемёт, — вдруг вспоминает о Марии Анако, или специально переводит тему с Холли, которая благодарно выбегает из церкви, — Джейкоб, займешься этим после ужина? Уверена, у тебя или твоих людей найдётся огнемёт. А то нам нечем будет зажигать костёр на завтрашнее омывание.

— Да, найдём, — кивает тот. Мария краем глаза смотрит на него, а затем Вера снова привлекает ее внимание.

— Расскажи нам, Камилла, как ты к нам присоединилась?

Маше удалось расслабиться, когда налитый ей Верой чай она уже выпила на половину. Выдуманная история о том, как она уехала из Франции в Америку на учебу, а затем бросила ее и под шумок купила билеты в Монтану, где и познакомилась с Отцом, текла из ее уст, как Хенбейн за окном. Анако особо не слушала, Маша могла понять почему, а другие не задавали вопросы. Взгляд Джозефа, буравящий в ней дырку иногда заставлял запинаться и сбиваться с мысли, но она была уверена, что все прошло, как по маслу.

Джон начал расспрашивать, на кого она училась, а потом они немного пообсуждали адвокатское дело.

— Но что именно привлекло тебя в нашей пастве, дитя? — спрашивает Джозеф, делая глоток чая, когда его тарелка опустела от пирога.

Марию вдруг ударило воспоминание о том, что Джозеф видит, когда ему лгут. Может, когда-то приснилось, а, может, никогда и не случалось: от него чувствовалось за версту, что он умеет читать людей, открывая каждого и облизывая пальцы перед тем, как прикоснуться к листам бумаги. Ана, наконец, тоже доела пирог, на что Джозеф, так добивавшийся этого весь вечер, не обратил внимания, продолжая сверлить взглядом девушку в очках.

— Принятие и прощение, — отвечает девушка спустя пару секунд молчания, — Не каждый примет тебя таким, какой ты есть. Не каждый способен прощать, — она награждает взглядом Отца, а затем переводит его на Матерь, — И не каждый способен просить прощения.

Супружеская пара обменялись понимающими взглядами, о сути которых Маша могла лишь сделать предположение, но, увидев добрую улыбку на устах Отца, заметно осмелела, выпрямляя спину.

— Да, в этом есть своя прелесть, — кивает Вера, наливая ещё чая в свою опустевшую кружку, — Каждый из нас гнался за ложными убеждениями всю свою жизнь, пока, наконец, не встретил Отца. Даже наша Матерь имела такую оплошность, с которой, хоть и довольно поздно, нам удалось справиться. Джон как-то заметно напрягся и заерзал, а Джозеф тяжело вздохнул, когда Ана подняла холодный взгляд на блондинку.

— Как ты думаешь, Камилла, — сквозь вязкую, как болотная жижа, атмосферу, прорывается голос Джейкоба, — Сильна ли ты достаточно, чтобы пройти то же самое, если натворишь дел?

— Это не вопрос силы, — отвечает девушка, рассматривая узор на скатерти. Скорее, дело привычки и удобства, не смущения, — А вопрос веры. Если ты не способен пройти испытания, уготованные тебе, то достоин ли ты спасения души?

— Каждый достоин спасения, — вдруг, усмехаясь, подаётся вперёд Анако.

— Но не каждый его хочет, — девушку возвращает на берег Хенбейн в ту ночь, когда они с Анако, наконец, встретились и обсудили все, — Ответственность, легшая на плечи Отца за все те жизни, что, он считает себя обязанным спасти, с-... едва ли, не сломала его.

Молчание заставляет Марию открыть рот, хоть она и знает, что ничего хорошего за этим не последует. Учителя молчат, чтобы заставить учеников продолжить говорить. Родители молчат, чтобы ты рассказал всю историю целиком, и именно там они подлавливают их на том, за что их можно отчитать.

— В этом прелесть нашей семьи, — Мария закрывает глаза, вспоминая свою бабушку, — Каждый здесь будет готов поддержать в тот момент, когда кажется, что все идёт прахом.

— В твоих словах есть доля истины, хоть об этом, обычно, не говорят за пределами этого стола, — наконец, говорит Джозеф, подхватывая нить ее разговора, — Мы примем наших детей любыми, простим их, чего бы они не сделали, поддержим в момент душевной слабости. Это то, чего ты искала... Камилла?

Марию бросает в дрожь. Поняли? Или не поняли? Он один понял? Или просто пытался вспомнить имя? Почему по имени, почему не такое привычное «дитя»? Она не оставляет ответа, сжимая зубы под хищными взглядами всей семьи, кроме Джона, который ковырялся в своем пироге и Аны, потянувшейся к мужу и прошептавшей что-то ему на ухо. Он кивает, а потом обращается к Джейкобу:

— Отдай огнемёт нашей гостье.

Девушка встаёт на негнущихся ногах и следует за махнувшим ей рыжим мужчиной.

Когда дверь в церковь закрывается, Вера недовольно складывает руки на груди, откидываясь на спинку белого стула.

— Почему вы ее отпустили? Мы могли бы сделать все быстрее!

Джон непонимающе смотрит на свою семью, но успевает надеть маску безразличия перед тем, как взгляд Джозефа настигает его лица.

— Мы не сможем достучаться до ее сердца силой, — говорит он, закрывая глаза и наклоняя голову назад, — Займись ею, Вера. Ты знаешь дорогу к человеческим душам. Будь добра и милостива, не позволяй греху руководить тобою.

Получив огнемёт, Мария не решается угнать сектантскую машину под строгим взглядом Джейкоба, поэтому, решая не испытывать себя в лабиринте из железного забора, она идёт в одному выходу отсюда, который заприметила перед входом в церковь.

Все ещё подрагивая, она обхватывает плечи руками, проходя по неровному пляжу реки, то и дело спотыкаясь о камни. До моста было около километра, и через лес идти не было смысла, а плыть через Хенбейн ей не позволила она сама: очередного передоза так скоро после больничной койки она вряд ли бы пережила.

— Сопротивление, нужна помощь, приём, — тихо бормочет она в рацию, одолженную Шерифом пару дней назад, будто ее тихий голос не способны услышать сектанты на открытой линии.

— Это Датч, с чем нужна помощь? Приём.