Глава XV. Little Dark Age.

Рассвет только наступал, но тюрьма казалась темнее и пустыннее, нежели раньше. Маша не выспалась, но разжать глаза заставила подступающая клубком свернувшая в груди тревога. Что-то должно было случится, что-то, что она опаздывала исправить. Девушка залезла в карман и раскрыла аккуратно сложенное ею же письмо, которое она подменила в кабинете шерифа. Да, это было оно. И, по идее, оно уже должно быть отправлено. Поэтому никого и нет, - решила она, - все конвоем отправились защищать вертолёт с посыльным.

Разочарование волной прокатилось по телу: она надеялась, что проснется раньше, и она сможет напроситься на вертолет вместе с Хадсон и еще двумя ребятами. Но никто не спросил ее, откуда она так поздно вернулась и никто не предупреждал о письме: эти люди хоть и считались деревенщинами, но не доверяли понапрасну каждому встречному. Восхищенные размышления Марии были прерваны сладким, уже таким неприятным и надоевшим запахом. Тихие разговоры манили своей теплотой, но она слышала их, словно через вату, не разбирая ничего кроме отдельных, вырванных из контекста фраз и слов.

Шаг, два, открыть дверь, длинный и широкий коридор, пройти сквозь ворота, обязательно закрыть за собой дверь — все это будто делала уже не она, завороженная плавной речью, становящейся громче и громче, чем ближе она подходила.

— Нет ничего тяжелее, чем страх своей собственной семьи, — уже разбирает она, устремляясь дальше по мосту, очарованная миражом, который красными лучами рассвета рисует цветущий горизонт, — Нет ничего ужаснее, чем гнев тех, кого ты любишь сильнее всего! Но кровная связь не определяет тебя, семью всегда можно выбрать. Поэтому мы и называем себя семьей, здесь вам нечего бояться, не нужно прятаться за дверями и копить в себе обиду!

Маша дергает головой, отгоняя прорастающие сквозь мозг слова; они слишком сильно задевают, давят на больное, но она продолжает двигаться сама по себе, прекрасно понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт.

— Ты решила присоединиться к нам, дитя? — нежный мужской голос вдруг выводит ее из транса, и холод росы на босых ногах мурашками бежит вверх по позвоночнику, заставляя вздрогнуть.

Картина, наконец, вырисовывается: кучка сидящих кругом людей, стоящий за ними Джозеф, Вера, сидящая в центре. Мария кидает взгляд за их спины и, наконец видит фигуру в паре метров от них, с сочувствием поворачивающую к ней голову.

— Ты снова оказался прав, — слегка улыбается она, наконец, переводя взгляд на своего мужа, и тот делает шаг к Маше. Она делает шаг назад, но его пронзительный взгляд заставляет остановиться, словно статуе.

«Это обычный человек», — говорит она себе, сжимая кулаки, надеясь, что боль освободит от этого чертового наваждения, — «Такой же, как и я, из плоти и крови. И он не прав, не прав во многих вещах».

— Джон не смог найти подхода к твоему сердцу, но он... безрассуден. Он ребенок, который хочет получить игрушку любой ценой, — молвит Сид, укладывая обе руки на плечи девушке, и та понимает, что убежать от разговора у неё не получится. Видение это или нет, но внятного разговора у неё с Джозефом ещё не было, и сейчас, видимо наступил тот самый момент, — Вера мудра, она прошла через многое. Она всегда стоит на защите раненых, а ты ранена.

— Я ранена вашей предсмертной вечеринкой, — скрипит Мария хрипящим, ещё сонным голосом свои первые слова, и тяжесть рук на плечах, кажется, растёт. Смешок Анако из-за спины Сида ее одушевляют, но шутить дальше под строгим взглядом не получается, — Я хочу домой, и меня уже наверняка заждались.

— Но теперь это твой дом, — отвечает мужчина понимающе качая головой, — Мы твоя новая семья, ко-

— Черта с два вы моя семья, — вдруг отталкивает его девушка, шагая, будто, нуждающаяся в защите ближе к девушке в белом платье, одиноко стоящей поодаль, — Ваши философские речи и благие намерения не сотрут крови с ваших рук!

— Помолчи, — вдруг выдаёт Анако, поворачиваясь к ней всем телом, и закрывая собой Джозефа за ее спиной. Мария, удивленная внезапным предательством, заметно расслабляется, когда видит, как черноволосая подмигивает ей, — Все здесь знают свои грехи, но никто не станет судить, потому что мы не Господь Бог, как и ты. За все мы ответим, нас ещё ждут многие испытания.

— Испытания, — усмехается брюнетка, нащупывая в кармане ещё один сложенный два раза кусок от карты. Где-то неаккуратно помятый, где-то слегка смазанный, но все ещё хранящий на себе нежно нарисованный кусочек ада, каким она представляла ад Анако. Та вопросительно смотрит на листок, когда Мария протягивает его ей.

Джозеф, тоже заинтересованный, подходит к ней, ласково обхватив ее талию рукой. Но нежность проходит быстро, и Маша по привычке тянется к винтовке на спине, которой, к сожалению, на ней нет, когда мужчина хмурится. Холод в глазах, такой знакомый ей, поднимается на ее лицо, а затем на Анако, которая как-то побито поднимает на неё свой взгляд.

— Похоже, ты способна видеть худшее в людях, — вдруг одергивает себя Сид, забирая рисунок из рук жены, — Пожалуй, я не совсем правильно разглядел тебя.

— Если хочешь найти змею, которую ты пригрел, — Мария делает шаг вперёд, теперь стоя с ним, будто бы на равных, наконец, убедив себя в том, что нет в Сиде ничего такого, чего нет в обычном человеке, — То это я. И никто другой.

— Так ли это? — его рука скользит вверх по талии Анако, и та стыдливо отворачивает голову, зная, что любая ложь, сказанная ему будет разоблачена. И она не хотела сильнее злить его. Истории, которая случилась после побега, не должно было произойти.  Хрусталь доверия, разбитый столько раз, сколько не мог быть склеен, наконец-то смолк под их ногами, и даже больше не впивался в окровавленные ноги, после ночи, которая заставила их вновь позабыть обиды.

— Откуда... ты знаешь это? — шепотом спрашивает Ана брюнетку, потому что знает, что наигранный тон будет легче услышать вслух.

— Я видела это, — Мария не отрывает глаз от Сида, — Вы вдвоём, в полях блажи, спорящие о вечном и уходящем, о божественном и земном.

Джозеф, вдруг разворачивается, хватая Марию за руку, и ее тело поддаётся, когда он тянет ее в круг людей, которые за это время даже не отвлеклись на них, продолжая свой разговор.

— Ты сплавишь ей мозги, Джозеф, — возражает Анако, хватая Машу за другую руку, — Не будь гордым.

Тот будто просыпается ото сна, заглядывая в расширенные зрачки брюнетки, ходящие ходуном по слабо видимой красноватой радужке.

— Ангелы тоже прекрасны, — подаёт голос Вера, плавно поднимаясь на ноги.

— Не это ее предназначение, — задумчиво хмурится Джозеф, отпуская руку и давая Марие упасть в объятья своей жены, которая что-то шепчет ей на ухо и толкает куда-то в туман.

«Иди прямо», — слышит девушка в голове, снова и снова, пока, наконец, не падает. Голова ударяется об асфальт, но боли она больше не чувствует.

— Вы стали больше ссориться, — Вера ковыряет землю носком своих балеток, когда ангелы, наконец, обретают свою форму.

Ана мёрзнет, сильнее прижимаясь к рукам мужа, который пытается согреть ее хрупкую форму.

— Это лишь ещё одно испытание, которое нам нужно пройти, — отвечает он, слабо целуя жену в макушку.

— Доверие очень хрупко, — шепчет Анако, прикрывая глаза и отдаваясь блажи, — Но я знаю, что делает его тверже стали.

Вера хочет спросит: что? Но девушка тянет Джозефа за собой к машине, хихикая, и тот улыбается, следуя за ней. Рисунок в его кармане отдаёт огнем, хоть он и старается проигнорировать это, отдаваясь такой привычной им вере в то, что о чем-то, все же, задавать вопросы не стоит.

***

Маша неловко поежилась, сидя перед Аной за столом, пока Джозеф перекладывал еду со сковороды на тарелку. Пахло вкусно, да и выглядело тоже неплохо, — решила Маша, готовая набить урчащий живот даже жаренной блажью, но свою тарелку она так и не получила.

Ни Ана, ни даже Джозеф не наградили ее взглядом, и девушка было обиделась, но вгляделась в фигуру Анако, и напряженно нахмурилась. Грудь, левое плечо и руки у неё были перебинтованы, волосы короче и темнее, а взгляд, как был на столе, так на нем и остался. Она выглядела гораздо безжизненней, нежели раньше, какой представала перед Марией.

— Что с тобой случилось? — спрашивает она, и голос немного срывается. Не из-за переживаний: переживать она уже устала, — скорее, из-за долгого молчания. Вопрос остаётся без ответа.

— Ана, поешь, — вздыхает Джозеф, когда видит, что его жена все ещё никак не реагирует на тарелку перед собой, — Я приготовил гречку с грибами, как ты любишь. Почему ты не ешь?

Она слабо двигает зрачками, переводя взгляд на вилку. Кажется, будто каждое, даже такое маленькое движение, вытаскивает из неё сил больше, чем у неё есть. Поэтому, привыкший к медленным и уставшим движениям, мужчина слишком хорошо реагирует на то, как резко она хватает вилку. В одно мгновение она пытается воткнуть ее себе в шею, а в следующее он уже нависает над столом, со всей силы прижимая ее руку за запястье к белой скатерти.

Мария подскакивает слишком поздно и, наверно, в первый раз благодарит Джозефа за то, что тот что-то сделал. Анако даже не поднимает глаз, все так же уставившись на вилку в разжатой руке, прибитой медвежьей хваткой к столу.

— Не сломал ли? — спрашивает сама себя Маша, обходя стол и пристально наблюдая за картиной перед ней. Она уже поняла, что это очередной наркотический приход, который ей зачем-то показывают. Может, кто-то хочет, чтобы она написала книгу об этом или типа того, но другой причины она пока ещё не выяснила.

Джозеф забирает вилку и, наконец, отпускает ее руку. Размеренный топот его шагов звучит умиротворенно, смешанный лишь с пением птиц за открытым окном и шумом листьев, бьющихся друг об друга в порыве ветра. Затем он бросает вилку в раковину, берет ложку и кладет ее в руку жене. Все выглядит настолько нормальным и обыденным, что туристка начинает думать, что это она сходит с ума, и жизнь так и должна выглядеть.

— Ты должна поесть, — говорит он, садясь обратно за стол, — Или мне придётся самому тебя покормить.

Ее глаза снова двигаются, в этот раз поднимаясь на него. В свете, Мария вдруг понимает, что радужки почти не видно за расширенным зрачком.

— Вот сукины дети, — бормочет она, заглядывая девушке в глаза. Кажется, это было не очень-то давно, волосы отросли сантиметра на четыре. Ну, или все это время она отстригала волосы сама. Черт ее знает, эту Анако.

— Хорошо, тогда я буду кормить тебя сам, — Маша делает два шага назад, давая Джозефу подойти к жене, даже зная, что он бы прошёл сквозь неё. Он двигает стул и садится рядом, взяв ложку в руку.

Зачерпнув немного гречки, он подносит ее ко рту жены, и та даже послушно открывает рот, и, не жуя, глотает. Отец слабо улыбается, но улыбка спадает, когда она начинает кашлять и наклоняется в сторону от стола. Кашель становится все сильнее, пока гречка, смешанная с желчью, не оказывается на полу. Девушку не перестаёт рвать, желчь льется из ее горла, и Маша закрывает рот ладонью, отворачиваясь и жмуря глаза, пока Джозеф бормочет жене что-то про то, что «все будет хорошо, потерпи, это всего лишь испытание».

Когда звуки кашля смолкают, Мария поворачивается. Ана не разгибается, продолжая сидеть в той же позе с закрытыми глазами, пока Отец гладит ее по спине. Тихий всхлип, наконец, вырывается из неё, и толстая слеза, прокатившись по щеке, падает в лужу рвоты. Мужчина разворачивает ее к себе, аккуратно, чтобы не сделать больно, и обнимает, прижимая ее голову к своему плечу. Его тихие слова поддержки тонут в криках, происхождение которых Маша не может разобрать до тех пор, пока не чувствует боль в сердце.

Она открывает глаза с резким вздохом и вскрикивает, когда с незнакомого лица напротив опускает взгляд на огромный шприц, воткнутый ей прямо в сердце. Вырваться не получается — ее держат ещё двое, по обе стороны.

— Тихо, тихо, — она узнаёт в одном из мужчин шерифа, — Это адреналин, тебя накачали блажью, без него ты бы получила передозировку.

Шприц вытаскивают через пару секунд, но они ей кажутся вечностью, и в следующую секунду, как железная игла размером с ее чертову руку покидает ее сердце, Мария отрубается.