Глава XIX. Bury Me Alive.

Маша не помнила приземления, поэтому, поднимаясь на ноги и пошатываясь из-за того, как потемнело в глазах, она удивленно оглядывает место перед собой. Все кружилось, а в глазах все ещё бегали белые искры. В голове стоял штиль, как всегда бывало после наступившей истерики, однако, она чувствовала, как что-то темное из ее подсознания медленно подползало к ней сзади.

— Знаешь, как я справляюсь с ломкой? — спрашивает звонкий голос позади неё. В темноте она даже и не увидела бы знакомое лицо, если бы не ее белое платье, способное привлечь внимание даже в кромешном мраке. Прямо, как цветы блажи.

— Как? — спрашивает Маша и стонет, пальцами давя на глаза, которые болели от напряжения.

— Принимаю дозу, — Анако глупо улыбается, и брюнетка цокает языком. Перед тем, как она успевает сказать что-то язвительное, сектантка продолжает, — Но я слышала, что нужно подождать, пока наркотик выйдет из тела. А потом уже все зависит от тебя.

— Тут везде эти сраные цветы! Как ты себе это представляешь?

Матерь лишь пожимает плечами и проходит мимо Марии вперёд, и та, за неимением идей, что делать дальше, угрюмо идёт следом.

Она чуть не попалась. Если бы ее встретила Вера, а не Анако, то завтра она уже, возможно, сидела за одним столом с эдемщиками в обдристанной, скорее всего даже не ею, одежде. Нужно быть предусмотрительнее, не лезть больше в блажь и стараться избегать мест, где ей никто не вколет шприц с адреналином, если сирена снова попытается надавить ей на больное. Джон ее раздражал, но явно был безопаснее блондинки, и Мария вдруг задумалась над тем, чтобы вернуться в уютный Фоллс Энд, который она сама уже готова отвоевать обратно, попутно слушая жалобы Джона о том, что ему нечего надеть.

— Ты обещала мне пиццу, — напоминает Ана, и Маша даже начинает немного злиться: это совсем не к месту, — Я специально не обедала, чтобы наесться вдоволь.

— Мне привезти тебя в тюрьму?

— Ох, навещу Эрла.

— Анако!

Та поворачивается на строгий тон с отсутствующим выражением лица, и туристка вдруг начинает чувствовать вину. Эмоции нарастали с каждой минутой отходняка, вдруг стало грустно, но Маша только и сделала, что сжала губы в тонкую полоску.

— Да?

— Тебе нельзя в тюрьму, сама прекрасно знаешь, — отчитывать Ану не было смысла, она понимала это, но это все равно ее не остановило. Хоть какой-то контроль над ситуацией, — Можешь подождать снаружи, и я принесу тебе пиццу. Я точно видела там пепперони.

В ответ сектантка лишь кивает, а потом указывает в сторону пустующей белой машины. Ана без заминки садится на пассажирское сиденье, возможно, одна из немногих в Америке, кто не получил права ещё в подростковом возрасте, и Мария занимает почетное место водителя, выкручивая руль, чтобы выехать на песчаную дорогу.

— Тебя не спохватятся?

— Спохватятся, — как-то безразлично отвечает она, и брюнетка зло выдыхает,  сильнее сжимая баранку в холодных руках, — Они на охоте, но скоро закончат. Да и Вера едет туда, и она уж точно скажет им, кто ее туда позвал.

— Ты же сама знаешь, что будет? Зачем ты опять рискуешь?

Маша и правда была на пределе. Нервы, натянутые, словно струны, играли для неё песню о том, какая она дура. О том, какая слабая. Эти мысли все дальше и дальше грызли девушку, пока та ждала ответа от Анако. В чем был смысл бежать в бурю, когда можно переждать в доме? Зачем рваться спасти человека, который бы сам выкарабкался, ценой своей собственной безопасности?

Матерь молчит какое-то время, завороженная мраком леса по правую руку от них.

— Я очень хочу пиццу.

Шум машины, иногда спотыкающейся на кусках бетона, теперь стали сопровождать редкие смешки Марии, которая наигранно-пораженно качает головой. Ана, улыбаясь, продолжает глядеть в окно, а потом вдруг поворачивается к туристке и дергает ту за рукав.

— А сейчас налево! Я помню, — как-то возбужденно восклицает она, а Маша лишь хмурится, понимая, что карты рядом точно нет.

— Вроде, нужно прямо, — возражает она, пытаясь разглядеть мост к тюрьме вдалеке, но дорога, поднимающаяся вверх волной не даёт обзора.

— Нет, нет, я смотрела карту, когда собиралась к тебе, я точно помню.

И вот, в очередной раз доверившись сектантке, которая до этого не имела привычки подводить ее, девушка выкручивает руль влево, сворачивая на развилке.

Когда, проехав одну милю, ни одна из девушек не видит огромного кирпичного здания, Ана начинает как-то нервно ковырять пальцы, а потом резко говорит затормозить.

— Я видела огни! Пойдём, посмотрим?

«Не хочется наткнуться на сектантов», — собирается сказать ее спутница, но вдруг вспоминает, что она с Матерью Проекта, и те вряд ли будут настроены агрессивно, даже если увидят Марию.

Неряшливо бросив машину где-то на обочине, они обе, вечно подгоняя друг друга, направляются на свет, к которому, вскоре, присоединяется громкий голос, кричащий матюги, видимо, совсем не боящийся привлечь Ангелов.

— Не похоже на с-... твоих, — замечает Мария, немного замедляясь, чтобы подождать запыхавшуюся подругу.

— Если это мои дети, то они в больших неприятностях, — Анако обгоняет ее, проходя вперёд, а потом останавливается, когда голос уже начинает орать прямо на неё.

Улыбка от вида «строгой матери» с губ Марии сползает, когда она вдруг понимает, что это может быть и сопротивление, а это, скорее всего, оно и есть, и эти ребята точно не будут думать дважды, увидев одинокую девушку в сектантском платье посреди поля и камней.

— ...нет, так невозможно работать! Что ты тут шляешься, скажи мне, что ты, дери тебя семеро, тут шляешься?!

Анако, ошарашенная, замирает на месте, не отводя шокированного и обиженного взгляда от мужчины в гавайской рубашке, который внезапно хватает рупор и продолжает орать уже в него.

— ИДУТ СЪЕМКИ! ВХОД ЗАКРЫТ! — он с силой кидает рупор на импровизированный стол из ящиков и поворачивается вокруг себя, — Актеры в секте, декорации не готовы, везде взрывы и выстрелы, эта сраная музыка отовсюду, ТАК НЕВОЗМОЖНО РАБОТАТЬ!

Мария, в таком же удивленном состоянии, как и сектантка, оглядывает импровизированную площадку, вдруг замечая лежащие рядком автоматы, и ее интерес к происходящему увеличивается.

— Настоящие? — сразу переходит она к делу, а мужчина, возмущенно вздыхая и, кажется, краснея, готов разразиться новой яростной тирадой, когда вдруг его перебивает громкий звук откуда-то из-за небольшого пригорка. Мария узнает песню сразу, самая, пожалуй, популярная среди эдемщиков в этом районе.

— Я сдаюсь, — он садится на землю, закрывая лицо руками, — Да, они настоящие. Но какой в этом смысл, если единственный человек, который умел стрелять сейчас пьет волшебный чай с чертовыми святошами?

— У них есть пицца, — вдруг шепчет Анако на ухо Маши, и та закатывает глаза, но все равно делает шаг вперёд.

— Я умею стрелять, и готова помочь. Но взамен мне нужен будет один автомат и... одна пицца. Целая. Желательно, пепперони или с ананасами.

Мужчина вдруг оживает, подскакивая и хватая автомат, с дичайшим энтузиазмом пихая его в руки туристке.  Та даже не успевает понять, что происходит, а он уже за плечи двигает ее к замысловатым зелёным манекенам.

— Ты должна выстрелить в каждого из них, они будут двигаться, но не сильно... — он замолкает, начиная массировать виски, когда особенно громкий припев начинает играть из сектантской колонки неподалёку. Он берет рупор, — ВЫРУБИТЕ. СРАНУЮ. МУЗЫКУ!

Никакой реакции.

— Ты можешь выстрелить им мозги перед этим? — вдруг спрашивает он Марию, и та неуверенно кивает, — А потом подорвать их мертвые туши вместе с этой ёбанной колонкой?

Анако вдруг кладёт руку ему на спину, и он шарахается от неё, видимо, напуганный неожиданным прикосновением.

— Все в порядке, я займусь этим.

Он осматривает ее с ног до головы, а потом смеётся и поворачивается к Марие, крутя пальцем у виска.

— Ты нажралась их блажи или что? Тебя пристрелят! Думаешь, будешь магией пуляться? Я тоже так думал, когда попил местной водички!

Возмущенно фыркая, сектантка переводит взгляд на Машу, которая, кажется, начинает чувствовать себя получше, даже немного улыбаясь от всей абсурдности.

— Если я вернусь оттуда живой, а музыка прекратиться, то я возьму у вас бутылку пива.

— Замётано!

Они пожимают друг другу руки, а потом девушка плавно направляется к белому полю, лишь маленький кусочек которого было видно из-за пригорка.

— СВЕТ! — начинает орать мужчина уже без рупора, и яркий свет ударяет в глаза Маше, — КАМЕРА НА МЕСТЕ? БУДЬТЕ ГОТОВЫ, КАК ТОЛЬКО ОНИ ОТРУБАЮТ ЭТО ГОВНО, МЫ НАЧИНАЕМ СНИМАТЬ!

Он нажимает на пару кнопок, и манекены начинают медленно ехать один за другим на своеобразной железной дороге. Мария встаёт в стойку, чувствуя затылком, как сзади неё опускается камера. Десять секунд проходят в ожидании, а потом музыка замолкает.

— МОТОР! — восторженно кричит он, хлопнув в ладоши от радости, и туристка, щурясь, начинает палить по манекенам.

Это была не снайперская винтовка. Отдача была меньше, но пули летели дробью, а прицел оставлял желать лучшего. Единственное, что, возможно и спасло Марию от гнева «режиссера»,  было то, что по отношению к манекенам, она находилась достаточно близко, и промазать можно было только очень сильно постаравшись.

Услышав заветное «снято», она разминает затёкшие плечи перед тем, как мужчина снова ее за них же и хватает.

— Спасибо! Спасибо, — он легонько отталкивает ее, руками сигнализируя всем сворачивать оборудование.

В припрыжку, из-за угла появляется Ана. Она поворачивается, потом махает кому-то рукой на прощанье, и снова поворачивается к съемной площадке.

— Как ты, черт возьми, это сделала? — довольный, как удав, спрашивает ее режиссёр, доставая из переносного холодильника бутылку пива и протягивая девушке.

Она какое-то время смотрит на небольшой крест Эдемских Врат, висящий на цепочке на ее шее, а потом пожимает плечами под смех Марии.

— Вот, что значит здоровая коммуникация, — продолжает мужчина, а потом снова хватает рупор, — А ТЕПЕРЬ БЕРИТЕ, ЧТО ХОТИТЕ И ПРОВАЛИВАЙТЕ ОТСЮДА!