Глава XII. Communicate With Me.

Огромное поле, устланное ковром из прелестных, белых как снег цветов. Здесь так много света, что непривычно для ночного времени суток даже в летнее время.

— Боже, меня тошнит, — Мария покачнулась. Почему одежда сухая? Разве она только что не плавала в реке. Ах да, река...

— Прекрати! Мы снова ходим по кругу, одно и то же, снова, и снова, и снова... моя жизнь так и будет похожа на день сурка? — знакомый девичий голос выписывал невероятные интонационные пируэты, поэтому нельзя было понять, иронично насмехается ли та, или сдерживает злость, больше напоминающую агонию. Такую Мария её ещё не видела.

— История человечества циклична, Ана. Но МЫ, — около неё прошла высокая мужская фигура и Мария отшатнулась от человека, как от прокажённого. Нет, только не снова! Не нужно ей это показывать, пожалуйста! — Давно ли разделяешь взгляды, представляющие угрозу для нашей общины? Для нашей семьи, Ана?

Анако отвела взгляд. Если Маша выглядело просто утомлённой и немного вялой из-за эффекта «блажи», то её знакомая напоминала того, кто только что в шаге от вершины Эвереста был отброшен в глубокую пропасть. Значит, нужно снова начинать сначала. Опять вгрызаться в замёрзший камень, чтобы расколоть его, проникнуть в самые недра сердца человека, природа любви которого вызывала вопросы, по уровню сложности сопоставимые с «одни ли мы во вселенной?».

— Ты молчишь.

— Потому что тебе не нужен ответ. Ты всё равно окажешься прав. Не так ли, Отец? — акцент, сделанный на последнем слове, был каким-то на удивление располагающим к себе, словно это не было наигранное уважение, следующее из некой обиды, но лишь возвращение потерянной короны монарху.

— Посмотри вокруг Ана. Разве это не предвестие того, что я пытаюсь донести до тебя и всех своих детей столько времени? Я... найду в себе силы, моя дорогая.

— Для чего? Чтобы заставлять себя удерживать порядок вещей таким, какой он есть? — теперь глаза Анако, некогда задорно-блестящие, напоминали два огромных чёрных омута. Она точно плевалась ядом в Джозефа, а тот стоял, не дрогнув, будто был отлит из гранита, — Ты говоришь о цикличности. Значит, вещи продолжат меняться. Мы говорим не об их ужасах, а о неудержимости и оттого нашей крайней беспомощности. Откуда столько силы в обычных смертных людях, Джозеф? Так ли они плохи? Почему прощение нужно всегда вымаливать страданиями? Из чего тогда в итоге будет построено счастье после «очищения»?

Хрупкая девушка стала приближаться к супругу, не сводя взгляда с его лица, походящего на погребальную маску.

— По каким критериям можно оценивать людей? Может, клеймить нас по категориям, точно скот на разделку? Никто из них, я повторяю Джозеф, никто не готов лечь под нож! — она махнула рукой куда-то в сторону, точно там выстроилась в ряд невидимая рота, — Разве это тебе нужно? Разве это то, чего МЫ хотим? Кому я могу довериться?!

Анако почти кричала под самым носом у главы секты, а он не сводил с неё глаз.

— Кроме тебя... никому. Верно же? Да, так оно и есть...

Её голос угасал, но взгляд оставался прежним. Теперь она стояла вплотную к Джозефу, опустив голову и что-то бормоча под нос. Мария не могла расслышать со своего места в нескольких шагах от супружеской пары, однако её больше интересовало, как же отреагирует мужчина, раз уж ей против воли показывают такой претенциозный спектакль.

Неожиданно, точно пространственно-временной континуум поломался, рука Отца резко оказалась поднятой в воздухе и что-то поменялось. То, как он смотрел на неё.

— Я знаю, Ана. — у Марии пробежали мурашки по руке и возникло непреодолимое желание спрятаться за портьеру, так как увидела она уже достаточно, — Знаю о том, что где-то среди нас, возникла омерзительная червоточина. Сейчас она является лишь спасительной дверцей для незваных визитеров, которые словно сквозняк, гуляют по нашему дому. Но разве не ты подбираешь ключики к этой двери? Что ты собираешься сделать? Сбеж...

— Я не сбегу. Никогда, – голос Анако стал непривычно низок и утробен. Рука Джозефа была всё ещё поднята, но что-то подсказывало, что он всё же не ударит свою жену.

А вот последняя, что иронично, сдерживалась лишь призрачной цепью грядущих за этим неприятных последствий.

— Знаешь почему? Потому я люблю тебя. И эта любовь всё, что у меня осталось в мире, Джозеф.

Он словно отмер, и его рука обвилась вокруг руки Анако как раз в том месте, где горело алым слово «гордыня». Девушка поморщилась. Так они стояли какое-то время. Мария неустанно вздыхала, и оглядывалась по сторонам, предполагая, с какой стороны ей прилетит сюрприз, когда она вернется в нормальное состояние. И неожиданно Мать перевела взгляд на стоящую в стороне. Это было резко, неестественно и жутко, из-за чего последняя ощутила при этом неприятный озноб. Может просто переохладилась в реке, чёрт его знает. Её увидели? Реальность искривляется, потакая капризам одурманенного разума.

— Есть люди, страдающие от того, что не могут заставить другого быть счастливым, даже посредством СИЛЫ. И эти слабость и безграничное бессилие делают такого человека самым несчастным на земле, — улыбнулась Ана. Но в этой улыбке Мария не ощутила ни тепла, ни радости, ни даже грусти. Только холодное безразличие.

— И к кому из вас двоих это относится больше? – скептически усмехнулась «грешница», смахнув чёлку.

Ответом стало задумчивое посеревшее личико её загадочной покровительницы. Она удивлена? Или ответ и так очевиден?

«Кажется мне пора,» — подумала девушка, ощущая наплыв уже знакомой неестественной дремоты. И где-то на грани подсознания, до неё донеслось насмешливое: «из нас троих».

Стало темно. Ветер с запада обдавал лежащее на земле тело. Свежело. Утро неторопливой тихой поступью входило в Округ Хоуп.

***

Девушка сбрасывает платье на пол, а ее руки тянутся к висящей на спинке стула белой рубашке, в которой она спала. Глаза Отца спускаются от ее макушки, провожая каждый шрам оставшийся на ее теле от Джона. Но темные пятна на позвоночнике, которые не могли пройти уже как третий год, были его любимыми шрамами. Его пальцы опустились на свою кожу, чуть выше ремня с эмблемой «Врат Эдема», обводя пальцами шершавую надпись. Похоть.

Они оба оставили друг на друге шрамы. С тех пор, как за пару дней до свадьбы, Джозеф взял ее прямо на скамейке в церкви, дерево оставило ей следы, из-за которых она все время поправляла свадебное платье на церемонии, с тех пор, как ее первый раз был забран прямо в Божьем доме, с тех пор, как они согрешили вместе впервые, они продолжали грешить неразлучно. В радости и в грусти. Ее «Чревоугодие» против его «Уныния», ее «Гордость» против его «Гнева».

Она развернулась к нему лицом, застегивая пуговицы на рубашке. Напряжение все ещё витало в воздухе, именно так для них обоих пахла блажь: Ана не допила свой чай до конца, оставалось пару глотков, и он сам опустошил сосуд, а затем поднялся, чтобы отнести на кухню и помыть.

— Постой, — Ана подошла, руками обхватив его руку, держащую фарфор, — Оставь, я уберу завтра.

Она забирает чашку и ставит обратно на тумбочку у кровати. Скорее всего, она не уберёт. Забудет, как и про другую посуду, но Отец поддаётся, потому что она попросила его о другом: она попросила его остаться. Она была нежной под блажью, будто на время возвращалась та чистая и невинная Ана, чьё тело было запятнано лишь шрамами на позвоночнике, но мужчина знал, что цветы лишь открывают то, что у человека на душе.

Ее пальцы скользят по его обнаженным плечам и она слегка надавливает, и он послушно садится на кровать. Девушка тоже забирается на простыни и оказывается сзади него.

— Ничто никогда не будет как прежде, ты сам это знаешь, — она, будто читая его мысли, массирует его напряженные плечи, мышцы двигаются под ее пальцами, и Джозеф откидывает голову назад, закрывая глаза и щекоча ее руки распущенными волосами, — Но мы любим друг друга, примем друг друга, как бы мы не изменились, верно?

Он молчит, но она знает, что он согласен с ней.

— Я рядом с тобой до конца, я не отойду ни на шаг, чтобы ты мог коснуться меня, — шепчет она.

Джозеф чувствует, как ее руки опускаются ему на спину, и разворачивается к ней, одной рукой притягивая ее к себе для поцелуя, а другой расстегивая пуговицы на рубашке, его рубашке, казавшейся такой большой на ее хрупком теле. Он мог бы сломать ее одним неверным движением... или уже сломал?

***

— Вот черт, — шепчет Алекс, возгружая отключившуюся девушку себе на спину. В паре метров очередной бешенный индюк уже наметил Марию, как существо, требующее быть уничтоженным, но, даже имея при себе оружие, парень не хотел воевать с тварью божьей: не все животные в поле блажи, в итоге, оказывались тем, чем казались.

Девушка что-то пробормотала, и сектант пошёл ещё быстрее вон из цветочного поля, чувствуя, как его рассудок мутнеет. Он не знал, почему Мать просила рассказывать всю историю Марие, когда та была обдолбана, как все его друзья на выпускной, но предполагал по реакциям девушки, что та наблюдала истории, а не просто их слушала.

Сопровождать сопротивленку издалека было его главной миссией на ближайшее время, и, он предполагал, что если она попадет в руки к сектантам, которые забьют хер на слова Отца о милости и решат ее допросить перед отправкой к кому-то из Сидов, ему придётся от нее избавиться. Ана никогда не говорила ему это делать, никогда даже не упоминала того, что такое возможно, но он взял на себя эту ношу и бренно согласился нести ее.

Холодало — ночной ветер был словно ледяным течением в воде, из которого не получалось выплыть, и Алекс, уложив девушку под дерево, снял свою куртку и кинул на неё. Мария сразу же укуталась, и он поморщился от холода. А потом пошёл туда, где собирался лечь сам: сто метров вверх, на холм. Так, чтобы проснуться и сразу продолжить следовать за Машей и дальше.

Индюк остался в поле блажи, то ли окончательно сходя с ума, то ли становясь ещё сильнее. Его крики и вырвали девушку изо сна, и та, глубоко вдыхая, резко села. Огляделась: поле с наркотиком было от неё метрах в пятидесяти, и она решила, что, все-таки, дотопала сама, просто забыла. Похвалив себя за предусмотрительность, Мария встала на ноги и отряхнулась, чувствуя, что голова была уже «свежая». Птица не вызывала никакого желания сталкиваться с ней снова, и брюнетка обернулась, чтобы взять рюкзак с оставшимися коктейлями Молотова. Дробовик канул в лету, когда именно, Маша уже не помнила, но это ее не радовало.

— Может, есть хоть пистолет, — она открыла рюкзак, копаясь в нем, зная, что пистолета там нет, но, надеясь, что, все-таки, память ее подвела. Она слегка нахмурилась, когда почувствовала пальцами бумагу. Достав записку, она ее развернула.

Таким же хаотичным почерком, как и сама отправительница, было выведено: «Спасибо за помощь с амбаром, Мария. Используй оставшиеся коктейли, чтобы сжигать наркотические цветы. Или можешь сохранить их, чтобы выпить со мной. На твоё усмотрение;)».

Маша усмехнулась и кинула записку обратно в рюкзак, схватив бутылку и пробежав расстояние до поля, кинула ее туда. Пламя распространялось быстро, и брюнетке пришлось точно так же делать ноги обратно.

Тогда она и заметила, что недалеко от неё лежала куртка. Обычная чёрная куртка, которой у неё никогда не было. Маша огляделась, но, так как очков у неё все ещё не было, это можно было назвать бесполезным занятием. Девушка решила оставить ее там, где она и лежала, на случай, если хозяин вернётся на это место.

Карты у неё не было. Рации тоже. Все, что осталось — рюкзак, наполненный алкоголем и интуиция, которая подсказывала ей, что идти надо куда-то на северо-восток. И она пошла. Пару километров по лесу почти что убили ее, к тому моменту, как она вышла на дорогу. Шум машины напугал ее, но, обернувшись, она увидела, что это были сопротивленцы — транспорт был темно-коричневый (честно говоря, ее уже тошнило от белых пикапов, грузовиков, белой одежды, чертового белого платья и от белого цвета в принципе).

Она махнула рукой и машина остановилась.

— Мы едем к тюрьме, — сказал водитель вместо приветствия, — Там база сопротивления.

Маша кивнула.

— Подбросите? Я туда же, — и ей открывают заднюю дверь.

В отличие от региона Джона, этот выглядит умиротворенным, людей не видно. Ни сектантов, ни мирных, никого вообще.

— Слышал, Фоллс Энд вчера сдался? — спрашивает один второго, и Марию передергивает.

— Да, но вроде Джером с народом затаились где-то на ферме,— сухо отвечает водитель.

На этом разговор заканчивается.

Могло бы все быть по другому? Жива ли Мэри Мэй? Жив ли тот парень из церкви, с которым они оба обсуждали, как тяжело со сломанными рёбрами?

Если бы она была там, что-нибудь бы изменилось?

«Нет,» — попыталась убедить себя она, но чувство вины продолжило давить на грудь, не давая вздохнуть без боли.

Дорога заняла минут двадцать, учитывая, что иногда ребята останавливались покурить, что означало, что Маша, все-таки, прошла большую часть дороги пешком. Когда они подъехали, железная дверь в тяжелом кирпичном заборе отворилась, парень с чёрными волосами вышел и помахал рукой.

— Стейси, черт, полвека тебя не видел! — водитель бросился к нему, и они обнялись.

— Кто это с вами? — кивнул Стейси в ее сторону.

— Подобрали девчонку на дороге, сказала, что идёт к вам. Черт ее знает, кто это.

— Ты кто? — улыбаясь спросил черноволосый, подходя к девушке.

— Мария, — протянула она ему руку, сама не понимая, зачем, но он ответил рукопожатием, — Я, вроде как, из сопротивления.

— Стейси Пратт, заместитель шерифа, — он не обратил внимания на неуверенность в ее голосе, — Пойдём внутрь.

Балаган внутри тюрьмы был невыносимым.

Какая-то девушка ссорилась с мужчиной из-за каких-то значков, люди таскали ящики с боеприпасами наверх, на забор, шериф, которого Маша узнала по одежде вышел с какой-то молодой девушкой из тюрьмы и пожал руку водителю, имя которого Маша все ещё не знала.

— Джек, рад видеть тебя «чистым», — шериф усмехнулся, и Джек закатил глаза, — У нас новости.

— Хорошие или плохие? — Джек умело уворачивается от ещё одного парня, тащившего на себе ящик.

— Сам решай, — топает ногой мужчина, — Федеральный округ прислали сообщение. Спрашивают, нужна ли помощь с Джозефом Сидом. Говорят, через месяц прилетит маршал с орденом на его арест.