Глава XXI. All Eyes On Me.

— Недавно я навещал Джейкоба. Там, за складскими помещениями, стояли две новые клетки. В них были люди, что несли ответственность за хаос, посеянный на востоке округа. Они питались гнилью. Они состояли из гнили. И вот, когда я подошёл ближе, то увидел, что у одного из них уже не было даже сил дотянуться до плошки с едой. Он точно раздавленный дождевой червь тянулся к пище, но она была так далеко, Ана. В этом стремлении к насыщению... не было воли к жизни. Но у него оставалась надежда. Горько осознавать подобное, — Джозеф выдержал паузу, точно каждое сказанное слово отнимало у него остатки сил, — Ведь забирать у человека надежду — это самое тяжкое преступление. Но ни мне, ни Джейкобу, ни кому бы то ни было другому не дано стать судьёй. Бог рассудит. Ведь так, Анако?

Он медленно встал и, слегка покачиваясь, обогнул стол, поравнявшись с супругой и братом. Длинная тень легла на лицо девушки, когда застывшие стеклянные глаза Отца вперились взглядом в её потрёпанную макушку.

— Ты бы никогда не бросила умирающей собаке кусок мяса, до которого она не в силах доползти, дав ей ложную надежду?

Странные туманные упрёки. Миражи, которые он выстраивал вокруг себя стенами, огромными монолитами, скрывали от хрупкой девушки тот самый спасительный лаз в сознание Джозефа, путь, способный уничтожить скверну сомнения в их райском семейном древе.

Мидосердие Джозефа граничило с каким-то непостижимым, практически эфирным равнодушием. И так тонка была грань, переступив которую, Ана могла снова оказаться по ту сторону клетки. Но вот вопрос: кто же бросит ей кусок?

— Что ты задумала в этот раз, Анако?

— Я бы покормила ее с рук, — отвечает девушка, не поднимая глаз на супруга. Отвечает честно, пытаясь игнорировать последний вопрос, на который не хотела бы ответить.

— Чтобы потом уйти и продолжить ее страдания? — он шепчет, чтобы это услышала только она, а потом его глаза поднимаются на хлопнувшую за ее спиной дверь: Джейкоб вышел.

— Я бы забрала ее домой, — тоже шепчет она, наконец, взглянув на мужчину, проводя ладонью по его щеке, и мужчина резко прижимает ее руку своей, закрывая глаза.

Без очков, с распущенными волосами он больше не был похож на уверенного в каждом своем слове Отца Врат Эдема, становясь обычным человеком, которого мог показать не каждому, — Прости меня. Я-я не хотела тебя напугать.

Подступившие слезы на ее глазах, которые он замечает из-за дрогнувшего голоса, он вытирает второй рукой. Злость и страх, как обычно, в итоге, сменяются чувством вины, и она бросается в объятья мужа, в острой нужде успокоить.

— Что происходит в твоей голове? — тихо спрашивает он, приподнимая ее и усаживая на стол, когда ее руки цепью обвиваются вокруг его шеи, — Чего ты пытаешься добиться, раз за разом ломая то, что мы с тобой строили, что все еще пытаемся построить?

И она отстраняется, красными глазами наблюдая за своей левой рукой, что провоит пальцами по выпуклому шраму на его плече, затем по "унынию", что было оставлено на его груди из-за нее, а затем по татуировке птицы, где останавливаются.

— У нас одна цель, моя любовь, — собравшись с силами и проглотив комок в горле, шепчет она, заглядывая в стеклянные глаза напротив. Ана тянется вперед, легко касаясь его губ своими, и он, словно боясь, что сейчас она растворится, прижимает ее к себе сильнее.

***

В тюрьме стоял хаос, и Маша, было, подумала, что пропустила атаку сектантов, когда заходила в железную дверь. Была поздняя ночь, шла она очень долго, но никто не спал, Эрл раздавал всем команды, и девушка усмехнулась про себя, решив, что у режиссера нужно было захватить рупор специально для шерифа.

— Явилась, — вдруг замечает ее он, хмурясь и шагая в ее направлении, и каждый вдруг, не занятый делом, устремляет на нее свой взгляд, — Это ведь была ты, да?

— Да, — безразлично отвечает она, не понимая, о чем он говорит, но чувствуя жажду сделать вещи еще хуже, чем они есть. Если от нее откажутся и здесь, сможет ли она спокойно уйти?

— Ты понимаешь, что ты наделала? Сиды отпустили Фоллс Энд и Лесопилку, мы договорились об окончании боевых действий, если не будем вызывать помощь!

То, почему сектант не напал на нее, вдруг становится ясным.

— Анако сказала мне сделать это, — она не двигается, безжизненным взглядом сверля Эрла. Ну что за тюфяк?

— Она? — шериф бессильно сжимает кулаки, а затем тяжело вздыхает, понимая, что ситуацию уже не исправить, — Неважно. Иди спать. Завтра прибудет маршал со своим помощником, будь готова начинать воевать.

Если бы Мария была предельно честной, она бы сказала, что и не ожидала, что ей предложат остаться в тюрьме после того, как обо всем узнали. Может, дело в том, что к Анако относились, как к союзнице, а, может, дело было в том, что шериф был старым тюфяком, который не мог ее выгнать. Если быть еще честнее, она видела вертолет, который стоял напротив тюрьмы. Стекло было пробито, но корпус целый, и машина наверняка работала. Если бы она взяла вертолет сейчас, то смогла бы вылететь невредимой, благодаря миру на одну ночь, которую только-только заключил Эрл.

"Если честно", — наконец, заканчивает она свою мысль, когда укутывается в грязное одеяло на матрасе в одной из камер, где, почему-то, чувствовала себя в безопасности, — "Я не хочу сейчас никуда лететь".

Она ворочается полночи. Сначала, сваливает это на шум снаружи ее камеры, но когда, часа через полтора, все стихает, она все еще не может заставить себя даже закрыть глаза. Она хочет встать и пройти к вертолету, думая, что, может, подойдя достаточно близко, решится на эту авантюру с угоном, но тело не слушается. Уставшая, но без возможности заснуть, она продолжает разглядывать трещину в потолке до тех пор, пока сознание не выключается само собой.

— Это очень глупая затея, маршал, — она просыпается от голоса шерифа, который выдергивает ее из очередного кошмара. Очередная погоня, где она убегает, будто в замедленной съемке. Она помнит лишь то, как бежит, резко вырванная из сна, но не помнит, от кого, но это и не важно: сектанты это, монстры ее подсознания, монстры из ее жизни там, на другом континенте — все одно и то же. Ничего не меняется.

— Не переживайте, шериф, — отвечает самоуверенный незнакомый голос, — Этот ужас скоро закончится, я вам обещаю. Да, салага?

— Да, сэр.

"Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен", — вспоминает она то, что однажды сказал ей пастор Джером о Джоне. Она поднимается с матраса, разминая затекшую шею. Сил особо не прибавилось, но даже за возможность просто стоять на ногах она благодарит Бога. Бога?

— Вы не понимаете, во что ввязываетесь. У нас все нормально, я что-то не то говорю?

— Ничего не нормально, — Мария выходит из камеры, прожигая взглядом лицо незнакомого мужчины со значком, — На мой туристический самолет напали, моя друзья в секте. Люди умирали. Умирали на ваших же глазах, шериф.

— Это не твое дело, Мария, — строго осекает ее он, — Можешь улететь вместе с маршалом и его помощником отсюда, главное оставьте Джозефа Сида и его "семью" в покое.

— ЛЮДИ УМИРАЛИ! — срывается она, и помощник вдруг аккуратно хватает ее за плечо, чтобы она не подходила к Эрлу.

— МЫ САМИ В ЭТОМ ВИНОВАТЫ! — тоже криком отвечает он ей, а затем вздыхает и выдыхает, стараясь успокоить себя, — Если бы мы не лезли к ним, ничего этого не было бы.

— Я не лезла к ним, мои друзья к ним не лезли! — смотря исподлобья, Маша убирает руку помощника, — Я уверена, что вы, будучи трусом, каким являетесь, тоже. Дайте угадаю, то же самое вы сказали Анако, когда она попросила у вас помощи?

— Я-

— Кто такая Анако? — маршал поднимает бровь, и Мария вдруг возмущенно выдыхает через ноздри. Вот как они подготовились? Это и есть государственная помощь?!

— Анако Ньюкомер, — отвечает помощник, все еще не спуская настороженного взгляда с девушки рядом, — Ее называют женой Джозефа Сида, хотя официально-

— Да-да, вспомнил. А то думаю, имя-то знакомое. Такое необычное, — пытается отшутиться маршал, а Мария лишь качает головой, раздосадованно и зло отворачиваясь и шагая вон из тюрьмы на свежий воздух.

Шаги следуют за ней, но девушка даже не оборачивается, громко топая. Она выходит за забор, садится на траву и сжимает голову двумя руками. Блажь. Где-то недалеко был кустик. От одного куста же не будет ничего плохого?

— Говоришь, твои друзья в секте? — помощник садится рядом, устремляя взгляд на статую, которую отсюда была прекрасно видно, — Я Рук. Помощник Рук.

— Мария, — отвечает девушка, а потом понимает, что он, наверное, уже понял это из ее разговора с Эрлом, — Да, я одна смогла сбежать. Не без помощи.

— Говоришь, они убивали людей? В документах речь идет только о похищениях с умыслом.

— Похищали, пытали, убивали, — как считалочку, выдает Маша, еще какое-то время думая, говорить ли ему о блажи, — И они... разводят наркотики. Белые цветы. Держись от них подальше. Когда вы полетите на задержание?

— Ближе к вечеру. Некий "Датч", — он сверяется с бумагами, кивая, — Да, Датч, сообщил, где сегодня вечером будет Джозеф Сид. Нам, к сожалению, не известно, где находится его дом. Ты что-нибудь знаешь?

Мария лишь качает головой. Ей нужно знать точное время. Она хочет взглянуть на это: Джозеф, в наручниках, навсегда исчезает из округа. Не важно, в тюрьму, психушку или на электрический стул, когда докажут его виновность. Конечно, эта мечта кажется несбыточной, двух человек явно недостаточно, нужна, как минимум, национальная гвардия. Она прекрасно понимает, к чему это ведет.

— Нам сказали, что это ты подменила письмо, так что маршал хотел поблагодарить тебя. Думаю, каждый в округе скажет спасибо, когда мы посадим этого психа.

Смех вырывается из ее рта перед тем, как она успевает подумать.

— Как скоро ты начнёшь проклинать меня за это? — глядя в глаза пареньку, который был, может, на год старше ее, она поджимает губы, — Так какое точное время задержания?