Глава XIV. Where Did You Sleep Last Night?

Эдемщик в темных одеждах последний раз взмахнул кистью и кивнул Матери. Та облегченно выдохнула и встала, разминая спину, что так болезненно хрустнула пару раз.

— Спасибо, сын мой, твоя работа, как обычно, поистине чудесна, — ее рука ложится на его плечо, когда она заглядывает на холст.

— Рисовать вас, Матерь, настоящее благословение, — улыбается тот, вставая и бережно прикасаясь пальцами к касающейся его руке. Ее взгляд ясно задаёт вопрос, и он неловко кашляет.

— Я позабочусь о том, чтобы завтра плакат висел везде.

Ана улыбается ещё шире.

— Чаю, может? — спрашивает она из вежливости, и он, зная это, берет холст и отрицательно качает головой.

Уходит он быстро, под пристальным взглядом двух его названых братьев с ружьями, которых он видел впервые. Втягивая ночной воздух, влажный и холодный из-за реки, что бушевала рядом, Матерь окидывает их двоих добрым взглядом, и те, слегка тушуясь, опускают глаза в пол, рассматривая грязные ботинки.

— Жаль, что Отца не будет сегодня со мною, — невзначай начинает она разговор, проходя мимо них, — Не пришлось бы мучать вас этим ночным дежурством.

— Ваша безопасность важнее сна, — улыбается один из них, и Ана готова поклясться, что он имел в виду «ваше существование».

— Пойдемте в дом, — милость из ее уст не звучит, как приказ, но является им в их головах, — Я сделаю вам кофе.

Все оправдания заканчиваются ее под добрым, но строгим, материнским взглядом, и мужчины, улыбаясь, неловко заходят в дом. Кипящий чайник прерывает разговор о успехе борьбы с сопротивлением, и девушка достает две чашки, банку кофе и незаметно прячет в своих пальцах небольшой синий сосуд.

— Она сказала мне, что я свихнулся, а сама пыталась защитить корову своим телом, — смеётся мужчина, а второй его поддерживает, когда Анако ставит перед ними чашки.

— Я отойду, становится холодно, возьму накидку, — говорит девушка, и те кивают, отхлебывая напиток, не замечая приторного цветочного послевкусия, которого у кофе быть не должно.

— Иди, — шепчет Матерь, толкая девушку в таком же платье, как и у неё к выходу из спальни, подавая белую вязанную кофту.

Та неуверенно жмётся, но, видя недовольный взгляд жены Отца, кивает и выходит в зал. Мужчины продолжают свой разговор, и Ана, последний раз кинув взгляд сквозь темноту на свою замену, доставая рацию из комода, прыгает через окно, и направляется к машине, припаркованную в трехстах метрах от дома.

— Меня слышно? — спрашивает рация, и Ана слегка улыбается, садясь на заднее сиденье машины и кивая водителю.

— Я буду ждать тебя у моста, — девушка закидывает ногу на ногу и немного ёжится от холода. Эдемщик за рулем закрывает окно и включает обогреватель, — Будь осторожна на пути ко мне.

Рация молчит какое-то время, а потом иронично выдаёт:

— Ты тоже. Не забывай, что это открытый голосовой чат.

Ана хихикает, как нашкодивший ребёнок.

— Уже десять вечера, все мои дети должны спать.

— Вам и правда нужно быть аккуратнее, Мама, — говорит водитель с упреком.

Девушка откидывается назад, упираясь руками по обе стороны от себя.

— Отстань от меня, у меня нет сил придумывать что-то умнее, — с блаженной улыбкой бормочет она, и тот качает головой, тоже улыбаясь. Все, кто знал настоящую Матерь, понимали, что она старается изо всех сил, чтобы спасти каждого, кто обращался к ней, иногда даже забывая о себе.

Мост оказался в поле зрения Марии в тот самый момент, когда она слегка запнулась о свою собственную ногу. Смех раздался откуда-то справа, где ели редели, а впадины к реке становились глубже.

— Хорошо, что твоя неуклюжесть выбирает безопасные моменты своего появления, — легкое платье развевается по ветру, как в той галлюцинации у оврага с блажью, куда Мария свалилась. Только лицо было живее, — Один раз, когда мы ссорились с Джозефом, я поскользнулась на мокром полу. Ссорится дальше не получилось.

Маша бы рассмеялась, если бы не видела их ссор.

— Привет, — как-то неловко улыбается брюнетка, — Как... дела?

Ана вытягивается в лице, а потом с улыбкой поднимает брови.

— Хорошо..? — подхватывая девушку за руку, Матерь отводит ее подальше от дороги и садится на траву, устремляя взгляд куда-то чуть дальше очередного изгиба Хенбейн. Какие-то пару секунд молчания кажутся Марии испытанием, а Ана же, закрывая глаза, немного расслабляется, бегая пальцами по травинкам, — Я позвала тебя сюда не без причины.

— Очевидно, — кивает Маша, переводя взгляд от горизонта на собеседницу, когда та лезет в карман платья.

«Даже у сектантов есть карманы на платьях», — улыбается брюнетка своим мыслям, когда ей протягивают письмо.

— Что это?

— Тебе нужно подменить письмо в кабинете шерифа, — Анако вдруг смеётся, когда лицо Марии бледнеет, — Ты можешь прочитать его сама, мне нечего от тебя прятать. Письмо Эрла или мое письмо, все зависит от тебя, завтра экстренно будут доставлять маршалу округа. Эрл скажет не спешить, а мое письмо молит о срочной помощи.

— Зачем это тебе? — спрашивает брюнетка, взяв письмо в руки, а затем убирая его в портфель.

— Это нужно не мне, а тебе, — на удивленный взгляд Маши, ее собеседница выжидает небольшую паузу, специально держа напряжение, — Один из них вестник Коллапса. Он начнёт его, он его закончит. И он поможет тебе убраться отсюда. Это же твоя цель?

Маша кивает, внимательно вслушиваясь в каждое ее слово, а потом замирает, как будто осознает что-то.

— Ты веришь в Коллапс? — скептицизм Марии встречает непонимание девушки рядом с ней.

— Да, — как-то однозначно отвечает она, и они обе замолкают на пару секунд, — У меня есть время, так что, если у тебя есть какие-то вопросы, то ты можешь задать их сейчас.

Маша вдруг ощущает себя, словно главная героиня игры, но знакомый звук заставляет ее подскочить на ноги, хватая винтовку и крича Анако подняться и встать ей за спину, что та, напуганная резким приказом и делает. Пару выстрелов куда-то в темноту попадают в цель, очередной бешеный индюк, уже второй на ее пути сюда, падает замертво.

— Почему эти твари такие бешенные здесь? — спрашивает Мария, и Ана, вдруг падает на колени, начиная смеяться.

Пытаясь что-то сказать, та, все-таки выпаливает пару слов, которые брюнетка не может понять, все ещё беспокойно оглядываясь по округе. Поднимая Матерь за руку, Маша тащит ее трясущееся тело ближе к дороге, где, кажется, немного безопасней. Через какое-то время жена главы культа все-таки успокаивается, уже как-то печально смотря в сторону трупа птицы.

— Блажь контролирует животных даже лучше, чем людей. Хотя индюки везде довольно злые создания. В детстве, Мэри Мэй гоняла их от меня палкой!

Девушка снова опускается на землю, будто ноги не держат ее. Худые ноги, где-то в ссадинах, а где-то в фиолетово-синих синяках, наводят Марию на мысль и та опускается на землю тоже, на уже напротив сектантки.

— У тебя «обжорство» вырезано на груди, — кивает она на шрам под ключицей, который, она может поклясться, был оставлен Джоном, — Почему ты такая худая?

— Обжорство не всегда о еде, — с каким-то непонятным энтузиазмом начинает Анако, — Когда я сбежала, это было тяжело. Душевно, физически. На деньги, которые остались от продажи моего дома, я сняла квартиру. Жить в большом городе страшновато, когда ты выросла в Хоуп. Новые друзья, вечеринки, девушки, включающие грустные треки про расставания, алкоголь, алкоголь, алкоголь. Я просыпалась, надеясь, что не буду плакать, а засыпала либо в слезах, либо пьяная вусмерть, все равно на мокрой подушке.

Маша кивнула, сжимая губы.

— Очень одиноко, когда ты лишаешься своей семьи, — Ана смотрит Марии в глаза.

— Но ты сбежала не от хорошей жизни, да? — брюнетка заглядывает в два темных омута напротив неё, — Слушай, по поводу этих... истин. Когда ты говоришь с Джозефом, ты слышишь его ответы? Или тебе отвечает что-то изнутри него?

Собеседница вздыхает и откидывается на спину.

— Когда-то я слышала Бога в его ответах, — влага травы слегка мочит ее волосы, — Но после того, как меня вернули... он просто уверен, что поступает верно.

— Благими намерениями вымощена дорога в Ад, — хмурится Маша, трава щекочет кожу чуть выше запястья.

— Каждый достоин спасения, — сектантка поднимает руку, глядя на муравья, растерянно ползающего по ее указательному пальцу.

— Но не все его хотят.

— Не все знают то, что знаем мы, — голос ее отдавался музыкой в ушах. Неприятной, давящей музыкой из фильмов ужасов, которая не вела ни к чему хорошему. Муравей забежал на подушечку ее пальца... — А те, кто идут против воли Божией, будут стёрты гневом его.

...и оказался раздавлен между ее указательным и большим пальцем.

— Я не верю в Коллапс. Я тоже умру? — с каким-то вызовом спрашивает Маша, глядя, как Ана вытирает руку о траву.

— Не обязательно верить в Коллапс. Если своими поступками ты заслужила Его милости, ты ее получишь.

— Джозеф говорит о другом.

— Не слушай его, — смеется Анако, резко поднимаясь на ноги и снимая босоножки, — Его любви хватит на всех в этом мире, но никто другой в его семье на это не способен.

— Ты тоже? — Мария поднимается и идёт вслед за девушкой, начавшей кружиться по полю с закрытыми глазами и легкой улыбкой.

— Точно не на весь мир!

Она хватает брюнетку за руки и какое-то время глядит в глаза, убрав ее челку в сторону. Где у всех Сидов чувство личного пространства?

— Почему ты ещё здесь? Я имею в виду, с ним?

— А я могу уйти? — Ана отпускает собеседницу, устраняя глаза снова на ту точку горизонта, которую уже нельзя разглядеть из-за темноты, — Если бы я могла уйти... если бы я сбежала вместе с тобой! Говорят, в России самая красивая зима. Так много снега! Нашли бы меня там?

— Не нашли бы, — слегка смеётся Маша, — В наших развалинах мусора точно не нашли бы.

— Гулять, когда захочешь, спать, когда захочешь, ходить в ванну, когда захочешь!

— Нам пора! — кричит мужской голос с моста, и Мария подпрыгивает от неожиданности.

Ана опускает руки от неба и поворачивается в сторону моста.

— Мы ещё увидимся, — она слегка улыбается, — Не забудь про письмо.

Она шустро и неуклюже надевает босоножки и бежит в сторону машины.

— Ана! — кричит Маша, делая пару шагов за ней. Та останавливается и оборачивается, — Что тебе приготовить на нашу следующую встречу?

Девушка стоит неподвижно, а потом кричит:

— Пиццу! Пепперони! Или с ананасами! Или и ту, и другую!

Она разворачивается и добегает до машины, которую сопротивленка раньше не замечала в темноте.

— Пиццу... — повторяет она, кривля брови, — С ананасами...

«Этой детской непосредственности и не хватало семье Сидов,» — решила она, доставая письмо из портфеля и открывая его, — «А они и этого лишились».

Проходя мимо заброшенного дома, когда письмо было прочитано и одобрено ею самой, Мария поднимает глаза на знакомое лицо: все ещё пахнущий принтерной краской, на поломанной стене, висел плакат. Матерь, протягивающая обе руки смотрящему, говорившая: «Ты под моей защитой».