Глава XX. don't know.

Как только режиссёр скрылся вдалеке, и огней его площадки было больше не разглядеть, Анако приземлилась на холодные камни, открывая бутылку пива и заглядывая в коробку пепперони влюблёнными глазами. Мария села рядом, устремляя взгляд вперёд, и замечая напротив них, где-то в паре миль, огромную статую Матери и Отца.

Она замечала ее краем глаза, но никогда не разглядывала, поэтому, достав повешенный ей на шею бинокль, вгляделась в картину. Статуя представляла собой объятья двоих, где Отец держал свободной рукой книгу, а свободная рука Анако поднимала тот самый символ, который носила на шее, как подвеску.

— И вы учите людей не быть горделивыми, — усмехается Мария, делая глоток и морщась из протянутой сектанткой бутылки дешевого Goose Island.

Ана взглянула туда, куда направлялся взгляд брюнетки и смущенно улыбнулась, будто девочка на первом свидании.

— Дети сами захотели сделать ее. Сначала это была лишь статуя Джозефа, но потом Вера предложила добавить и меня. Для меня это символ любви, а не гордости.

— Кстати об этом...

Мария вспоминает галлюцинацию, которая посетила ее еще в Фоллс Энде, и вопрос, который она задала тогда, оставшийся без ответа. В их встречу около моста было немного напряжённо, разговоры о Коллапсе и побеге выбили тот самый вопрос из ее головы.

— ...почему ты выбрала его? Ну, разве мало мужчин в округе?

Шёпот травы под ветром, далекий лай, сверчки — все стало ответом, но не голос Матери. Маша повернула голову на неё, и увидела, как та смотрит на свои ноги, а потом взбалтывает пиво и допивает его залпом. В коробке лежала целая пицца, лишь с одним наполовину съеденным треугольным кусочком.

— Я никогда не выбирала, это он выбрал меня, — наконец, говорит Ана, — Я убегала, а он дал мне убежище, в котором мне пришлось остаться.

— Но ты ведь любишь его? — с каждой их новой встречей, Маша понимает все меньше. Ответы, которые она получала, не удовлетворяли ее любопытства, лишь заставляли ещё больше об этом думать и гадать.

«Конечно, она же Матерь культа», — вдруг догадывается та, — «Так и должно быть».

— Люблю, — кивает девушка, закрывая коробку с пиццей, — Очень люблю.

Они сидят тихо ещё какое-то время, и напряжение сильнее давит на голову: ее могут забрать в любой момент, и лишь Бог знает, что сделают с ней Сиды, и когда они снова смогут увидеться.

— Иногда, когда твоё сердце разбивается, ты можешь выбрать, кого полюбить, — вдруг продолжает Анако, поднимаясь на ноги и закрывая глаза, когда немного шатается от градуса, ударившего в голову, — И эта любовь намного сильнее случайной влюбленности.

— Он опасен для тебя.

— Как и ты для меня сейчас, но вот она я.

Мария не находит, что на это ответить. Это было правдой. Возможно, Ана была просто очень без-

— Я стараюсь быть безрассудной, — читает ее мысли девушка, поворачиваясь к ней лицом, эмоции на котором нельзя было разглядеть из-за темноты, — Раньше я всегда искала подводные камни, боялась последствий. А потом я встретила его, увидела, как же глупо это выглядит со стороны, и решила меняться.

— Звучит очень просто, — скептически поднимает бровь брюнетка, а потом вдруг осекается, когда слышит всхлип.

— ...мне очень страшно.

Она подскакивает с камня со скоростью света, сгребая девушку в объятья, и та кладёт голову ей на плечо, тихо плача. Напуганный взгляд Маши осматривает округу, и она тяжело вздыхает, глядя на статую. Она слегка отодвигает руку от спины Анако, притворяясь, что держит книгу, грустно усмехаясь.

Музыка, которую Мария никогда до этого не слышала ни на одном из островков, на которых была, легким бризом начала распространяться до долине.

***

Охота проходила успешно, к половине десятого Джозеф, Джон и Джейкоб уже смогли убить медведя и пару куропаток. Медведя сразу захотел забрать Джон, и Отец согласился с тем, как хорошо шкура будет смотреться в его ранчо.

Когда они вышли из леса, сопровождаемые другими Эдемщиками, Вера помахала им рукой.

— Что она тут делает? — недоуменно спрашивает Сид-младший, а Джозеф останавливает всех, и один подходит к ней.

— Что-то случилось? — голос у него обеспокоенный, предчувствие, тучей висевшее над ним весь вечер лишь усугубилось от неожиданного появления сирены.

— Это я должна спросить, — Вера делает шаг навстречу Отцу, хмурясь, — Анако сказала мне срочно приехать, потому что ты звал. Мне пришлось... — она вдруг осознаёт то, что случилось, прикрывая рот ладошкой, — Я почти закончила с Марией, когда она сказала мне, что я должна приехать!

— Джейкоб! — Джозеф сжимает кулаки, поворачиваясь к брату, и тот быстрым шагом подходит к нему.

***

— У вас всегда такие тусовки в десять вечера? — смеётся Маша, когда Ана отстраняется от объятий.

Анако не отвечает, лишь делает шаг назад, а потом отворачивается и начинает куда-то идти. Брюнетка быстро осматривается, а потом подбегает к сектантке, хватая ее за руку, но та не останавливается.

— О, благодать, — тихо начинает подпевать Ана, и туристка вслушивается в слова, быстрым шагом следуя за ней, — Спасён тобой, я из пучины бед...

«Был мёртв, но чудом стал живой,

Был слеп, но вижу свет», — она повторяет слова в голове, а потом резко отшатывается от сектантки, услышав шум лопастей вертолета. Она бежит прочь из под света фар, прыгая в какие-то кусты, пока вертолёт медленно садится.

— Ты дура, если думала, что у тебя получится, — говорит Джейкоб, спрыгивая с водительского места, а потом говорит в рацию, чтобы музыку выключили.

— Если бы я пыталась сбежать, меня бы тут не было, — отвечает Анако, подходя к нему, и он помогает забраться ей в вертолёт.

Мария больше не слышит ничего за шумом лопастей, а потом хватает рацию, надеясь услышать хотя бы что-то связанное с сектанткой и узнать, что ее ждёт. И рация начинает говорить, но совсем не то, что она хочет услышать.

— Не думай, что я забыл о тебе, Мария. Тебе тоже не удасться уйти, и я лично об этом позабочусь.

Белые цветы полем раскинулись почти до самого леса. Было уже темно для того, чтобы разгуливать по окрестностям, но спать еще было рано, хоть Марию и начинало клонить в сон. Шаг в сторону поля блажи был вполне осознанным, но она останавливается на месте, надеясь, что ветер подует в противоположном направлении, накроет ее одеялом аромата, и она, наконец, отпустит все. Она не готова сделать этот шаг сама — слишком большая ответственность, размером с ее собственную жизнь.

"Большая ли?" — спрашивает она саму себя, чувствуя, как мышцы в ногах напрягаются. Голова раскалывается, внутренний спор сам по себе разгорается где-то внутри, — "Ждут ли меня? Ищут ли?"

"Может, избавить их от балласта?"

Автомат, снятый с предохранителя, выдает дробь ей под ноги, когда она сжимает руку. Она вздрагивает, резко ставит оружие в безопасный режим, а потом сбрасывает накинутую ей на кроссовки землю.

"Здесь от меня больше прока", — грустно усмехается она, разглядывая оружие и проводя по холодному корпусу пальцами, — "Я хотя бы умею... убивать".

— Чего стоишь там?! — видимо, привлеченный звуком стрельбы, спрашивает ее голос, и девушка оборачивается, видя сектанта, который осторожно стоит вдалеке.

— В какой стороне тюрьма? — спрашивает она, уже полностью безразличная к тому, что может умереть. Не все эдемщики были посвящены в планы Отца и его семьи на Марию, большая часть могла выстрелить, услышав, как она сама палит без разбора куда-то в землю. Звуки шагов сзади нее тоже не особо ее беспокоят, и она лишь краем глаза видит, как Ангел с мотыгой в руках проходит мимо нее в поле блажи. Оставшись, наконец, в одиночестве со своими мыслями, она поняла всю суть того, что сказала Ана про "отходняк".

— Прямо по этой дороге до главной, — кричит мужчина ей в ответ, — Потом направо.

— Направо?

— Да.

— Спасибо.

И она отворачивается от цветов, теряя белую рубашку Ангела где-то в зелени, и медленно идет по дороге.