ГЛАВА 14.
Доктор Линь Ю Нин
Я вымыл его в душе — нежно, бережно, не переставая целовать и гладить его сквозь белую пену.
Потом набрал ванну. В моём номере она была угловая, просторная — удобная, чтобы сидеть вдвоём. Я первым опустился в тёплую воду.
— Иди сюда.
Он уже не смущался. Легко переступил бортик и устроился у меня на груди. Я обнял его за талию. Его колени торчали из воды, мои ноги — по обе стороны от его. Я гладил его живот, целовал в шею...
Всё было правильно.
И всё было иллюзией.
Я был не настоящим — а этот миг, да. Он — да.
— Ю Нин, твоя мама с Таиланда? — спросил Вин. Его пальцы чуть сжались на моих, но взгляд по-прежнему был направлен вперед. Мы не смотрели друг на друга — и, может, именно поэтому говорить было легче. Как будто не касаясь...
— Да, — коротко ответил я.
— Она живёт тут, с отцом?
Я выдохнул. Поцеловал его в висок, ладонью провёл по его животу, будто извиняясь заранее за правду:
— Она умерла. Когда нам с братом было тринадцать.
Вин на секунду замер. Потом его пальцы оторвались от моих и осторожно скользнули по моему запястью, как бы спрашивая, можно ли — и нужно ли — продолжать.
— Извини, — сказал он, — мои соболезнования. Это должно было быть ужасно.
Он чуть повернул голову, чтобы заглянуть мне в лицо. Я кивнул — почти неуловимо.
— Это было давно.
— Но это не делает событие менее болезненным.
Я качнул головой. Тихо, почти не слышно:
— Нет.
Наступила короткая тишина. Только плеск воды вокруг нас.
— Как она умерла? — наконец спросил он.
— Рак, — сказал я после паузы.
В голос тут же просочилась резкость. Я сглотнул, чувствуя, как горечь снова поднимается к горлу.
— Хочешь рассказать? — спросил он. Просто. Тихо.
Я не знаю, что меня подтолкнуло. Почему я не отмахнулся, как всегда. Почему вместо грубого ответа просто крепче сжал его руку...
И сказал:
— Мы с братом даже не знали.
Слова вышли жёстче, чем я хотел. Почти как упрёк — но не ему. Себе. Миру.
— Она... она угасала. Но не говорила нам. Может, боялась ранить. Или решила, что мы слишком маленькие. А может... — я стиснул зубы, — может, просто не хотела, чтобы мы смотрели на неё по-другому.
Я замолчал. Скулы свело.
— Мы думали, у неё просто давление. Простуда. Она говорила, что устала, что просто «нужно отдохнуть». Уходила в больницу — как будто на обследования. Мы даже не спрашивали. Дети... А может мы просто не хотели верить, видеть, что происходит, что-то серьёзное.
Я глубоко вздохнул.
— А потом... однажды она упала. Просто потеряла сознание на кухне. Мы позвали соседку, она вызвала скорую. Тогда всё вскрылось.
Он ласково гладил мою ладонь у себя на животе, а я продолжил, уже не в состоянии остановиться:
— Она уже лечилась. Мы узнали, что врачи начали химию. Но всё уже было поздно. А когда положили в стационар окончательно — мы её почти не видели. Слабую, еле говорящую. Почти чужую.
Я выдохнул сквозь стиснутые зубы, медленно, с усилием.
— Полгода. Всего полгода — и мамы не стало.
Я прикрыл глаза. В голове всплывали образы — обрывки. Как будто всё заполнилось мутной водой.
Не лицо — а ощущение. Смех. Запах. Тепло её ладоней. А потом — пустота.
— Я не помню её лица. Только с фотографий. А в голове... будто всё исчезло. Остались только чувства. И туман.
Он не перебивал. Просто крепче сжал мою ладонь — как будто не хотел отпускать.
— Я злился. Тогда. На неё. На мир. На себя. За то, что мы ничего не поняли. Что она страдала — а мы и не заметили. А когда она слегла совсем — было уже поздно. Всё стало, как во сне. Или в кошмаре. Мы не успели ничего. Ни понять. Ни смириться. Ни попрощаться.
Я сглотнул. Челюсть всё ещё болела от напряжения.
Он притянул меня ближе. Молча. Без слов.
Я посмотрел в потолок, будто ища там ответ.
— Остались только последние объятия — через трубки, капельницы, кислород. И даже тогда... даже тогда она улыбалась. Делала вид, что всё хорошо.
— Если бы она не скрывала, не пыталась уберечь нас от правды... возможно... — я выдохнул глубже, почти сдержанно. — Она могла бы выжить. У неё был неагрессивный рак. Но её так воспитали: женщина должна терпеть, должна думать о детях, о муже. Готовить, убирать... и только потом — о себе.
В моём голосе слышались и злость, и разочарование, и старая, застывшая вина. Они жили во мне до сих пор — как осадок, который невозможно вытравить.
Вин медленно повернулся ко мне. Его кожа мягко скользнула по моей — он двигался осторожно, будто ждал, даст ли ему это право сама тишина.
Затем он наклонился и коснулся губами моего подбородка. Осторожно. Почти благоговейно. Как будто благодарил за доверие — или утешал молча, когда слова уже не могут помочь.
— Может... ей и правда было так легче, — прошептал он. — Зная, что вы не страдаете рядом. Думаю, ей было очень тяжело... вас покидать.
Я выдохнул. Кивнул. Не потому что соглашался — а потому что так было нужно. Чтобы не разрушить этот хрупкий момент.
— Вы остались одни с отцом? — мягко, почти шёпотом спросил он после короткой паузы.
— Наши родители развелись. Неофициально — отцу это было невыгодно. Но с пяти лет мы с братом жили с мамой, здесь, в Таиланде.
Почему я так легко рассказываю ему всё это? Без запинок, без защиты. Без страха.
Ю Нин, неужели ты уже настолько в нём? Уже готов пустить его в дом? А если он испугается? Убежит?
— Отец остался в Китае. Мы почти не виделись. Всё всех устраивало — он делал карьеру, на бумагах был женат, с двумя детьми. И всё шло по плану... пока мама не умерла. Тогда он забрал нас в Китай. Без выбора, без обсуждений.
Я скривился, вспоминая, как он «обрадовался» этой новости. Как скрипел зубами, когда в его аккуратной жизни появились мы — два подростка, упрямых, сломанных, с тайфуном вместо характера.
— Двое детей? — Вин приподнял бровь, повернув ко мне голову. — Тогда ещё не было закона... о одном ребёнке*? Ты настолько стар?
Я фыркнул, лениво провёл ладонью по его боку.
— Был. Мы с братом родились в восемьдесят пятом. Закон уже действовал.
— Значит, тебе... — Он на секунду замер, сосредоточенно щурясь.
— Математика не твоя сильная сторона? — пошутил я.
— Тридцать два? — вытянул он, на грани недоверия.
— В декабре будет, — подтвердил я и усмехнулся. — Не так страшно, да?
— Ну не знаю, — он театрально скривился. — И как вы тогда обошли закон? Или один из вас — призрак без документов?
— Мы близнецы. Близнецы — исключение.
Он чуть оживился.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — кивнул я. — Нас никто не штрафовал. А ещё мама была иностранкой — на таких смотрели сквозь пальцы.
Он уставился на меня, прищурившись. Уголки его губ дрогнули.
— Стоп... Подожди... значит, по миру ходит другой такой же Ю Нин?
Я расхохотался:
— Моего брата зовут Лэй. Ты слышал в ресторане. Но да, мы очень похожи. Идентичные близнецы. Но я уверен, ты бы нас различил. Запросто.
— И чем же? По родинке на левой щеке? — усмехнулся он.
— Не-а. Мы одинаковые, но при этом — совершенно разные. Совершенно.
Я тоже улыбнулся — невольно, с теплом. Когда говорил о Лэе, всегда так получалось.
Я любил его. Мы с ним были не просто братья — близнецы.
Особая связь, странная, почти физическая. Он всегдаа знал, когда мне было хреново, даже если я молчал.
И я скучал.
С тех пор, как уехал в Таиланд, мне не хватало его. Он был единственным человеком, который принимал меня без условий. Понимал.
Не осуждал. Или, может, просто никогда не говорил этого вслух.
Я не знаю.
Но Лэй был моим якорем. Помогал мне не утонуть в Китае — тогда, когда я тонул каждый день.
А теперь он далеко.
А я... всё дальше от берега.
— Я бы хотел его увидеть, — тихо сказал Вин. — У тебя есть ваша фотография в телефоне?
— Ага. Потом покажу. — Я наклонился и лизнул его за ухо. — А ты?.. Из какой ты семьи?
Он заулыбался, довольный моим вопросом.
А я снова удивился себе — зачем спросил?
Хотя, если честно... я лукавил. Я не хотел больше говорить о своей семье.
Разговор мог легко свернуть к отцу. К тому, кто он. Что он сделал для меня.
— Мои родители тоже развелись, когда я был подростком, — начал Вин. — Это было семь лет назад. Но я до сих пор часто вижусь с обоими. Просто... по отдельности.
Я понимающе кивнул. Он говорил спокойно, без надрыва.
Наверное, так тоже бывает. Разводы — взрослые, обдуманные. Без драмы, без ожогов на душе. Где дети не становятся разменной монетой.
— Ты один в семье?
— Нет, у меня есть младший брат. Ему сейчас семнадцать. — Он на секунду отвёл взгляд, глядя на воду, потом снова повернулся ко мне. — Вот ему было тяжело. Он был ещё маленький, ничего не понимал. А мне тогда было пятнадцать, и я уже страдал — от прыщей, неразделённой любви и гормонов, которые творили что хотели. Развод родителей... ну, он как будто шёл фоном. На втором плане. — Он вздохнул и, чуть смущённо, улыбнулся.
Словно хотел извиниться — за откровенность, за драму, за то, что для него ее не было.
— Тебе двадцать два года?
— Да, — он широко улыбнулся. — Совершеннолетний, если ты вдруг переживал из-за этого. Но... разница в возрасте у нас, конечно, не малеьнькая.
Он лукаво приподнял бровь — снова эта его шутка о «старике». Я закатил глаза.
— Мальчик, опыт приходит с годами. Радуйся, что тебе попался такой взрослый любовник. Да ещё и первый.
— Такой зрелый, умудрённый, — он хмыкнул, слегка наигранно, — как вы себя ещё называете, чтобы не звучало обидно? Мужчина средних лет?
Он засмеялся — звонко, искренне, и тут же дернулся, когда я прикусил мочку его уха. Игриво. Легко.
— Вин... ты поплатишься за свои слова.
— А у мужчины средних лет хватит сил справиться со мной?
Он хохотнул, развернулся на коленях и оказался напротив. Его руки обвили мои плечи, а я автоматически подхватил его за бёдра, подтягивая ближе. Его ноги сомкнулись вокруг моей талии. Мы оказались вплотную друг к другу: грудь к груди, дыхание в унисон. Руки скользнули по спине, по рёбрам, будто сами искали, за что зацепиться.
Он посмотрел на меня, не моргая. Его губы были чуть приоткрыты — дыхание уже сбивалось.
— Ю Нин... — голос почти сорвался в шёпот. — Что ты обещал со мной сделать в ванной?
— А что ты хочешь? — тихо спросил я. — Скажи — и я сделаю.
Он не ответил сразу, лишь прижался ко мне крепче, спрятав лицо в моей шее. Я почувствовал, как его дыхание становится чуть сбивчивым — он дрожал. Совсем чуть-чуть, как от холода или предвкушения. Вода остыла, но мы сами грели её своими телами.
— А... из чего можно выбирать? — прошептал он, уткнувшись в мою ключицу.
— Перечислить?
— Да...
Я глубоко вдохнул, чуть отстранился, чтобы видеть его лицо. Взял его за подбородок, провёл большим пальцем по щеке — медленно .
— Я говорю, а ты смотришь на меня.
Он кивнул, не мигая, как будто загипнотизированный. Его взгляд блестел, влажный и жадный. Пульс на его шее, прямо под моими пальцами, бился как пойманная птица в клетке.
— Я смогу выбрать... всё, что захочу?
— Один за раз.
Он снова кивнул. С усилием сглотнул.
— Выбирай, мой мальчик, — прошептал я, и голос мой стал мягким, шелковым. Соблазняющим. Я знал, что делаю. Знал, чего хочу. И ещё больше — хотел, чтобы он захотел это сам. Чтобы не стеснялся, не прятался. Чтобы сказал вслух.
— Первый пункт: я прижимаю твою спину к своей груди. Опускаю руку вниз — к твоему члену — и глажу. Целую твою шею. Ласкаю соски... ты ведь знаешь, какие они у тебя чувствительные.
Он сглотнул. Облизал губы, не отводя взгляда.
— Дальше, — одно слово, выдох.
Я усмехнулся, чуть склонив голову.
— Я могу, не отпуская тебя, обнять со спины и посадить на свой член... Ты всё ещё открыт, тёплый, влажный. Презерватив рядом. В такой позе я смогу войти в тебя глубоко. Очень глубоко.
Он кивнул. Ждал продолжения. Ему было мало — и я знал это. Хотел увидеть , как быстро он разогреется, как увлечется.
— Делать минет в ванной неудобно, — заметил я нарочито спокойно.
Он открыл рот — разочарованно, почти возмущённо.
Я рассмеялся тихо, в горло.
— Но я могу предложить тебе другое.
— Что? — отозвался быстро, почти резко, с хрипотцой в голосе.
— Какой нетерпеливый, — пробормотал я с улыбкой.
Медленно провёл пальцем по его нижней губе. Он высунул язык, лизнул подушечку — и я, не выдержав, наклонился и поцеловал его. Потом подался к уху, шепча так, будто заклинал:
— Я могу поставить тебя на колени к бортику ванны. Твоя грудь будет опираться о гладкую поверхность... ты выгнешься, а ягодицы окажутся над водой. Такие упругие. Натянутые. Зовущие...
Я видел, как он возбуждается от моих слов. Чувствовал, как его член встаёт между нами. Мой тоже наливался — горячий, настойчивый. Напоминая о себе.
— Я встану позади. На колени...
— И?.. — его голос дрогнул.
— Раскрою тебя руками. Аккуратно. Ласково. И начну целовать. Лизать. Там, где ты хочешь. Засовывая язык. Потом палец...
Он шумно вдохнул. Дёрнулся всем телом — почти непроизвольно.
— Что ты выбираешь, Вин? — мой голос стал ниже, тише. Почти шелестел. — Мой мальчик...
Я гладил его спину, целовал шею, опускаясь медленно вниз. Обволакивая его этой неге. Падая в неё сам. Вместе с ним. Забывая обо всём. Только мы.
— Пос... последнее, — прошептал он, почти срываясь, на дрожащем выдохе.
— Скажи, — потребовал я. Строго. Спокойно.
— Я хочу...
— Да, Вин?
— Я хочу, чтобы ты был... там. Языком. Где ты был до этого. Я хочу это.
Я зарычал — низко, глухо, не сдерживая больше ничего.
— Поворачивайся спиной.
Он чмокнул меня в губы — легко, тепло — и, улыбнувшись, поспешно встал, как я просил.
Розовая кожа, гладкая от горячей воды, блестела в свете ламп. Две округлые ягодицы, изгиб поясницы, лопатки...
— Ты такой красивый... — выдохнул я.
Я провёл ладонью по его спине — от шеи вниз, вдоль позвоночника, по талии, по бёдрам... Кожа скользила под пальцами, влажная, горячая. Он дрогнул. Я подвинул его ближе к бортику ванны, наклонился, начал с лёгких поцелуев — ниже и ниже, вдоль линии позвоночника. Потом провёл языком по шву между ягодиц, не касаясь ещё входа — просто дразня.
Он выгнулся сильнее. Я раздвинул полушария рукой. И вошёл в него языком.
Бля...
Запах. Вкус. Я лизал его, целовал, засовывал один палец. Терся о него, ощущая, как он подаётся навстречу. Язык двигался в нём, всё глубже. Я чувствовал, как мой член пульсирует, как будто умоляет о прикосновении.
Я медленно вышел из него, поцеловал поясницу, провёл ладонью по лопаткам. Потом притянул его к себе за шею, и он легко опустился на мои колени. Как раз поверх моего члена.
— Хочешь быть сверху? — спросил я, голос сорвался на хрип.
Он слегка повёл бёдрами, чуть наклоняясь вперёд.
— На тебе или в тебе?
— Начнём на мне, — усмехнулся я, прикусив его плечо. — А во мне... может, когда-нибудь, Вин.
— Я не хочу в тебе. Но хочу на тебе. Хочу чувствовать твой член. Внутри.
Он опустил голову, плечи чуть дрогнули, когда он развёл ноги пошире. Потом снова соединил бёдра, сжав мой член между ними — плотно, горячо, как в капкане.
Я глухо застонал, позволяя ему двигаться. Его хватка была крепкой, движения — осторожными, но недостаточными. Ни ему, ни мне. Напряжение нарастало. Я сдерживался из последних сил.
— Презерватив, — выдохнул я. — И садись на меня. Сейчас.
Не просьба — приказ.
Он тут же послушался — потянулся к серебристому квадратику, который я заранее оставил на кафельном полу.
Я привстал, наблюдая, как он ловко разрывает упаковку. Руки — влажные, нетерпеливые, дрожащие от возбуждения. Он быстро раскатал презерватив на моём члене, при этом не переставая гладить его — будто проверяя, насколько я готов.
Потом смазка. Он устроился спиной ко мне, как я просил, слегка выгнувшись, чтобы опереться о край ванны.
— А теперь... сядь сам, — выдохнул я. — Делай как хочешь: быстро, медленно... резко. Я твой, Вин. Я твой.
Он сжал бортик ванны, и кивнул. Я не видел его лица, но почти был уверен — он прикусил губу. Потом опустил руку в воду, нащупал мой член и попытался направить к своему входу.
С первого раза не вышло — он чуть поморщился. Я ничего не сказал. Я хотел, чтобы он сам... сам понял, какую власть имеет надо мной.
— Вин... он хочет тебя. Я хочу тебя.
— Держи свой член сам, — пробормотал он раздражённо. — А я сяду.
Я заулыбался — его тону, нетерпению, этой дерзости. Послушался.
Через секунду — я оказался в нём.
Блядь.
Мы оба выдохнули — почти вскрикнули одновременно. Он сел сразу, резко, до конца. Это было больно — и ему, и мне. Но он не отстранился.
Замер, тяжело дыша, вслушиваясь в себя. Привыкая. А потом... медленно, осторожно... начал двигаться.
Ритм пришёл сам — сначала неровный, потом точный. Я помогал ему, но вскоре он сам нашёл нужный угол, нужную глубину. Крутил бёдрами, поднимался, опускался, будто искал моим телом то, что нравилось больше всего. Я целовал его, ласкал соски, шептал ему что-то в шею, не разбирая слов.
— Сожми мой член... Я хочу кончить первым, — прохрипел он. Остановился. Я послушался.
Он снова начал — уже с силой, как будто время подгоняло. Я гладил его, он задыхался...
Он кончил первым. Я — следом за ним. Мы рухнули вместе.
— Третий раз, Ю Нин... — выдохнул он, тяжело. — Ты, может, не так уж и плох... для старика.
Я глухо засмеялся:
— Когда-нибудь я начну обижаться на твои шутки.
— Когда-нибудь? — Он зевнул, уткнувшись носом мне в шею. — Буду ждать с нетерпением.
Он упал в мои объятия.
Я всё ещё был в нём, он — на мне.
И всё было так правильно. Так, как должно.
Как будто — обещание. Мы.
Как будто у нас было право...
Как будто мы могли существовать после этой ночи.
---------
*Политика одного ребёнка — демографическая мера, введённая в Китае с конца 1970-х годов и действовавшая до 2015 года. Она ограничивала большинство семей одним ребёнком, однако предусматривала исключения, включая случаи естественного рождения близнецов, поскольку такие случаи не считались нарушением закона.