Глава 4. Вопрос

— Так, как вы сказали я могу пройти к архиву? — я мило заулыбался, изображая самое невинное на свете лицо.
Хозяйка покачала головой, будто я только что попросил у неё карту с сокровищами. Но всё же, медленно, с тем своим вечно скрипучим голосом, начала объяснять:
— Идти тебе надо будет мимо колодца, потом через узкий проулок у старого амбара. Там слева — поворот в овраг.
На другой стороне — архив. И конюшня, кстати, по пути, за амбаром. Жеребец твой хороший, кстати. Умный. Не ржал даже, когда ветер начал выть. А другие — не выдержали.
Я кивнул. Она замолчала, но потом всё-таки добавила:
— В архиве тебя встретит Эдмунд Верт. Старец. Там, говорят, уже десятки лет сидит. Почти не выходит. Люди шепчут, что он с архивом сросся — как паук с паутиной. Будто если его вынести на улицу, он рассыпется. И книги вместе с ним. А сам архив тогда исчезнет. И никто уже не найдёт, что там пряталось.
Я хмыкнул. Не потому что не верил, а потому что поверил чертовски легко.
Сиверн, как оказалось, вообще не стремился притворяться «нормальным».
— Ну, звучит… гостеприимно, — буркнул я, поднимаясь. Накинул куртку. Подошёл к двери. Открыл её и меня сразу огрело в лицо метелью.
Ослепляющей, жгущей, как будто зима решила перед смертью выдохнуть всё, что накопила за века. Нормальный человек на моём месте бы вернулся внутрь, к пыльным стенам, яичнице и пиву. Но я — не нормальный.
И обжигающие изнутри напитки мне не помогут. Я шагнул вперёд, утопая по щиколотку в свежем снегу. Ветер швырнул мне капюшон назад, будто пытаясь схватить за волосы. Я зарычал сквозь зубы и натянул его обратно.
— Конец зимы, говорили они… Снег скоро сойдёт, говорили они…
Я кое-как добрался до конюшни, ругаясь про себя и пытаясь не наступить в очередную невидимую яму.
Дверь была полуоткрыта и оттуда шёл пар. Внутри было удивительно тепло. Сено, тепло от тел, лошадиное фырканье и запах, который вдруг показался домом. Эрнест стоял в своём загоне, мощный, как всегда. Увидел меня, вскинул голову, мотнул гривой и одобрительно фыркнул, как будто спрашивал:
«Ну, наконец-то, капитан Очевидность, ты решил меня проведать?»
— Прости, дружище, — сказал я, подойдя ближе. Погладил его по морде. Он ткнулся мне в грудь лбом. — Знаю, бросил тебя там, как полный кретин. Но ты ведь знаешь, что я по-другому не умею.
Я достал немного овса из мешка, нашёл ведро с водой, налил. Смотрел, как он ест. Это было единственное настоящее, что я видел за последние сутки.
— Тут всё странное, Эрнест. Даже снег… не тот. Как будто он не просто падает, а наблюдает.
Он снова фыркнул. И в этом звуке — я поклялся — была ирония.
— Ну да, я знаю. Мне бы лечиться.
Я постоял рядом с ним ещё пару минут.
Потом выдохнул и пошёл дальше в сторону архива. К Эдмунду Верту. К голосам, которых никто не слышит. И, возможно… к ответам.

Путь к архиву оказался хуже, чем я ожидал. Сугробы били по коленям, ветер хватал за лицо ледяными пальцами, а снег летел в глаза так, будто пытался стереть меня с дороги.
Сиверн не хотел меня там. Каждый шаг чувствовался как вызов, и мне это, черт подери, даже нравилось.
Деревня постепенно растворялась за спиной. Остались только серые силуэты и я. И вдалеке еле заметное строение, почти сросшееся с ландшафтом, как будто сам снег забыл его похоронить.
Архив. На первый взгляд — обычный дом. Старый, каменный, одноэтажный, с покосившейся крышей и зарешеченными окнами. Но чем ближе я подходил, тем сильнее чувствовалось… что-то другое. Словно воздух вокруг стал плотнее. Словно стены смотрели в ответ.
Я подошёл к двери и толкнул её. Она поддалась с хрипом. И я оказался внутри. Там пахло пылью, влажной древесиной, тлеющим временем.
Не было ни камина, ни свечей — только естественный, холодный свет, просачивающийся сквозь матовые окна.
И книги. Бесконечные полки книг. Некоторые — в кожаных обмотках, другие — перевязаны бечёвкой, третьи — просто сложены в стопки на полу, как забытые послания прошлого. Некоторые книги шептали, — я был уверен, — не словами, но… смыслом. Как будто я просто должен был остановиться и понять.
Я сделал пару шагов, и тогда услышал звук. Почти неслышный. Словно кто-то не шёл, а возник за моей спиной.
— Ты искал меня.
Я обернулся. Передо мной стоял старик. Высокий, жилистый, сухой, как корень дерева. На нём был длинный, потёртый плащ, выцветший до неразличимого цвета, и старая трость, на которую он не опирался — просто держал, будто напоминание. А его глаза… словно тьма с прожилками серебра, смотрели прямо сквозь меня. Не злые. Не добрые. Просто всё знающие. Кожа была, как пергамент. Брови седые, но не пушистые, а прямые, как штрихи пера. Он не дышал громко. Но воздух будто дышал за него.
— Эдмунд Верт, — сказал я.
Он слегка кивнул.
— Архив не зовёт случайных.
— А если я пришёл сам?
Он усмехнулся. Это была не улыбка. Это был вопрос без слов.
— Значит, он давно уже ждал тебя.
Он смотрел на меня долго. Так, будто видел не лицо, а… пламя под кожей. Как будто каждая моя мысль — строчка в давно прочитанной им книге. Я слегка поморщился.
— Хватит так пялиться, — пробурчал я, скрестив руки. — Я тут не на выставку приехал.
— Ты горишь, — негромко сказал он.
— Да, спасибо. Это чувство я уже пару лет как не могу выжечь из себя. Поэтому я и здесь.
Он шагнул ближе. Всё такой же тихий, сухой, будто собранный из полок и пыли.
— Говори.
Я вдохнул.
— Источник… он исчез, или затих. Но что-то осталось. Во мне. Это не остаточная магия. Это не дар. Это… как будто я стал сосудом. Или… не знаю.
Он слушал, не перебивая.
— Я чувствую, когда рядом нарушается равновесие. В последнее время я вижу сны, полные пепла. Иногда слышу… зов.
Ты знаешь, что это? Или хотя бы, были ли такие случаи раньше? Кто-нибудь… выживал после соприкосновения с силой Источника и продолжал жить, а не просто доживать?
— И зачем ты это ищешь? — спросил он наконец.
Я усмехнулся. Грустно, без привычного угла в улыбке.
— Потому что я устал сгорать от чего-то, чего никто, кроме меня, не видит. Я не хочу быть монстром. Но и героем — уже не чувствую себя.
Эдмунд посмотрел на меня с тем самым выражением, каким смотрят на пророчества: будто вот она, та самая строчка, которую ты ждал всю жизнь.
А потом развернулся и пошёл, не говоря ни слова. Я вздохнул и пошёл следом. Сквозь полки, узкие проходы, книги, которые казались живыми.
Иногда одна из них будто дёргалась, будто вздыхала, как будто узнавала меня. Мы остановились у стены, на которой были не полки, а… символы.
Руны, вплетённые в камень. На вид старше даже этого места.
— Это не просто архив. Это место, где память спит под замками.
— Кто её запер?
— Те, кто боялись, что найдутся такие, как ты.
Он поднял руку и символы медленно засветились, как будто отозвались.
— Среди них есть один, — сказал Эдмунд. — Его зовут Знак Возгорания. Он появляется… крайне редко. В тексте, датированном несколько сотен лет назад, он упомянут один раз. В связи с человеком, пережившим нечто, что жгло его изнутри. Он исчез. Или стал другим. История обрывается.
Я сделал шаг ближе. Воздух будто дрожал. В нём была тишина архива — густая, затаённая, как в старой пещере, где стены помнят имена давно мёртвых.
— Мне нужно знать, кем он стал. Почему он был выбран?
Эдмунд посмотрел на меня. Глаза у него были тусклые, выцветшие, как страницы пергамента. Но вдруг в них что-то дрогнуло — тонкий, непрошеный слой жалости.
— Иногда Источник не даёт силу. Он спрашивает.
Я сжал кулаки. Эти слова будто сорвали пломбу в моей памяти и откуда-то из самых глубин всплыла сцена четырёхлетней давности.
Тёплый свет лампы, скрип кресла. Дед, усталый, но живой, глядящий в потолок.
«— Источник, говоришь... Слыхал я однажды, как одержимый этой штукой мужик попытался переиграть свою судьбу. Вырвал у Источника силу, как будто это был его долг. А потом сгорел. Не от магии — от гордыни.»
— Эдмунд… — я проглотил ком в горле. — Мне кажется я уже слышал эту историю... Её мне рассказывал дед. — я запнулся, испугавшись собственным мыслям, — А что если... это один и тот же человек?
Старик молчал долго. Даже символы на стене будто тускнели, в ожидании.
Он медленно опустил руку и чуть склонил голову, не глядя на меня.
— Возможно. — Вздох. — Слишком много совпадений. Слишком много молчания в архивах о нём. Кто-то хотел, чтобы его забыли. Или, чтобы его боялись.
— Кем он был? — спросил я.
— Мы не знаем ни имени, ни происхождения. Только сказание. Он пришёл к Источнику один. Не ученик, не избранный. Он хотел взять силу… и взял. А потом исчез. Говорят, что он… обернулся пеплом.
Я сглотнул. Грудь сжала ледяная рука.
— Но если он исчез — почему символ Возгорания всё ещё отзывается?
Эдмунд посмотрел на меня, и во взгляде больше не было жалости. Только усталость. И, может, страх.
— Потому что он не исчез. Он… изменился.
Я не сразу понял, что перестал дышать. А когда вдохнул — воздух показался чересчур густым.
— Где мне узнать больше? Я должен. Обязан...
Он долго смотрел на символы. Потом кивнул и, не говоря ни слова, направился вглубь архива. Я пошёл за ним. С каждым шагом воздух становился всё тяжелее, как будто мы спускались не просто в подвал, а вглубь самой памяти архива.
Он провёл меня в один из дальних залов, где витражи давно покрылись пылью, а пол скрипел, будто не выдерживал веса прожитых веков.
Здесь не было свечей — только слабое, призрачное свечение от светляков, что жили в стеклянных сферах. Эдмунд протянул руку к одному из шкафов, открыл его и достал свиток, скреплённый не сургучом, а древней печатью из расплавленного серебра.
— Это всё, что у нас есть. Не имена, не судьбы. Только намёки. Может, ты найдёшь среди них то, чего не видели другие. Может… ты и есть тот самый вопрос, который он когда-то задал и который остался без ответа.
Он протянул мне свиток. Его руки дрожали. Я взял его и почувствовал, как от пергамента исходит тепло. Не магическое — живое. Как от тлеющего угля, который ещё не угас.
— Я найду, — сказал я тихо. — Я должен.
И где-то глубоко внутри себя услышал:
Или ты сгоришь так же, как он.
Я не сразу понял, чей это был голос — Эдмунда? мой собственный? — или, может, что-то другое, шепчущее сквозь стены этого архива, пробирающееся между страниц вековой пыли. Но отголосок этих слов застрял внутри, как заноза, и чем больше я думал, тем глубже она врастала.

Мир, оказывается, помнил этого человека. Не по имени — по его последствию.
Я помню, как в какой-то деревушке — на площади, у старой булочной — старик с полуслепыми глазами рассказывал прохожим, что давным-давно был тот, кто решил взять всё. Решил, что раз магия существует, значит, он достоин владеть ею. И будто бы с тех пор, как он обратился в пепел, появился орден — тайный, неуловимый. Не церкви, не академии, не народу — никому не служащий.
Безликое Братство.
Они не носят цвета. Не оставляют следов. Не имеют лиц — по крайней мере, так рассказывают. Говорят, они появляются только тогда, когда кто-то осмеливается тронуть то, что должно было остаться нетронутым. Те, кто однажды взял больше, чем им было положено.
Говорят, они не судят — они исправляют. И когда они приходят, никто больше не говорит о магии.
Я подумал: а что, если они уже знают про меня? Что, если этот вопрос, о котором говорил Эдмунд, задан не мной, а обо мне?
Архив вдруг стал казаться теснее. Пыль — тяжелее. И мир, который я знал, — уже не тем.