Я люблю её...

   Ещё через некоторое время Тарасенко совершенно надоело ездить на такси и он попросил остановить недалеко от Мариинского театра и знаменитого семимостья. Прощеголяв уверенным шагом по каменным улицам он оказался на вратах пешего, Пикалова моста.
  Задумчиво оглянувшись он зашагнул на него и прошёл в центр. Парень неожиданно вспомнил одну заманчивую легенду – есть шанс сбыться желанию, если загадать его, стоя на этом мосту, разглядывая остальные, седьмого числа, в семь часов вечера. Вспомнив, что сегодня нисколько не седьмое, а двадцатое и сейчас не больше двух часов дня Макс немного расстроился. Даже здесь ему не везет. Единственным его желанием было: понять самого себя и то, чего он хочет.
***
  Вечер ласково опустился, унося на запад сиреневые отблески уходящего солнца по черному, беспросветному небу. По нему клубами табачного дыма ходили воздушные облака, застилая черное полотно. Где-то в чистом поле горела луна и звёзды – её мелкие осколочки. Рассыпалось солнце на серебряный серп и блёсточки по всему небосводу. Дома горели алыми и нарциссовыми огнями, заполонили одинокую жемчужину России, отстранённую от мира, тихую и загадочную, как дно Марианской впадины, называемую Санкт-Петербургом. В холодных водах рек и каналов отражались желтоглавые фонари, объяла пелена морозного сна каждую улочку, каждый дворик. Сегодня город особенно не плясал, сегодня Петербург погрузился в таинственную хандру, вместе с нашим героем Максимом.
  Он сидел в темной комнате, в которую ломился мягкий свет фонаря с улицы. Парень сидел под окном, на полу гостиницы, держа в руке бледную фотокарточку. Макс разглядывал черно-желтые лица своих родителей в день их свадьбы. Фото было сделано на старый черно-белый фотоаппарат. На его маме белое, пышное платье, с кружевными рукавами, в руках букет хризантем, на голове фата, как парус, волосы в красивом венке с цветами. Рядом – папа, в костюме с розочкой в уголке.
   — Какие счастливые. — прошептал Тарасенко, вертя в руках фотографию, — Я тоже хочу быть счастливым.
  Счастья удостоены все, кто этого заслуживает. Неужели приятно будет видеть самого себя в зеркало с унылыми глазами вплоть до самой смерти и читать по ним: ты – несчастен. В этом залог справедливости: когда каждый получит по заслугам – наступит справедливость в мире. Расцветут города, страны, вспыхнет раскат грома и сойдёт на нет аморальная Конституция реальности.
  Макс встрепенулся, вскочил с холодного пола и кинул фото на столик. Оранжевый свет ударил ему в глаза, а темнота поглощала его лживые страхи стать угнетенным пред всем миром. Парень наощупь нашёл включатель торшера и привел его в действие. Два луча света – фонарный и комнатный встретились и торшер одержал верх. Поток ионов упал на кресло, мимо Максима и осветил лежащий на сиденье его свадебный костюм. Белая как снег рубашка под белым, торжественным пиджаком и с такими же белыми, кремовыми брюками. Костюм был точно из бархата, нежный, хрупкий, как и блогер сегодня весь день. Ему было противно взглянуть на свой наряд, он прекрасно понимал, что Алина не его человек, а больше замена на фоне пассивной истерики. Тарасенко искал замену Оливии, нашёл, сейчас, через буквально десять часов он свяжет себя с ней узами брака, а любит ли его она?
  Думая обо всех этих вещах Макс со страхом оглядывался по комнате. Глаза не смыкались, как и губы, потух румянец былого счастья уже давно, что уж и говорить. Сейчас ему необходима поддержка, он не мог спать, а в одиннадцать часов утра церемония, всё приторно цветное, роскошное, аж воротит, а он не спит, он не верит самому себе, он замкнут в своей сырой, растопленной душе.
  Мечтать не мог он об одинокой панихиде на его здравом уме, последней на его памяти. Верить он не хотел, не желал и не мог, сердце ныло, в душе скребли кошки, в горле стоял надоевший ком страха перед неизвестностью, а в носу – аромат отчаяния.
  Макс задумывал, что сейчас в его номер ворвется экипировка скорой психологической помощи, но не ждал этого по сути, наоборот – ему все надоели.
  Через три минуты его пустого молчания дверь в номер неожиданно распахнулась. Тарасенко от испуга обернулся, уже готовясь к силовой схватке с противником, даже подготовил для этого кулаки, но это оказался всего на всего его лучший друг, отличный советник и по совместительству бывший шурин – Женя. Он с испугом выглянул из-за двери, высматривая Максима в позе для драки с закрытыми глазами. Евгений неоднозначно на него смотрел, сдерживая смех. Потихоньку, единые смешки стали выпрыгивать из его рта.
   — Успокойся, Шварценеггер! — сквозь смех проговорил парень, зашагивая в номер и захлопывая дверь, — Я это – Женя.
  Услышав имя и голос товврища он открыл сначала один глаз, потом второй и через секунду вышел из позы, снова сводя ноги и руки за спиной.
   — У меня к тебе разговор, жених. — начал Шкловский, подойдя к Максу.
  Тарасенко с виду очень погрустнел, что не удалось попасть в смертельную драку с террористами и из-за этого не явиться на свою же свадьбу. Парень опустил голову вниз. Евгений подошёл к нему почти вплотную и за подбородок одним пальцем поднял его лицо к нему. Друг улучил у блогера в глазах невиданных размеров страх и грусть.
   — Что случилось? — с доброй улыбкой спросил Женя, отпуская голову Максима, но продолжая стоять у него над душой.
  Вместо полноценного ответа он получил лишь отрицательное мотание головой и грустный вздох.
   — Ладно, — понимая, что требовать новостей и открытого сердца у друга нет смысла продолжил Шкловский, — у меня к тебе новость.
  Через секунду Макс дал добро говорить и присел на кровать. Женя встал у столика, трогая всякие ручки, карандаши, листочки.
   — Я не могу больше молчать, хоть Оливия и просила меня никому не говорить...
  Парень говорил тихо, томно, будто мучая блогера, он тем самым мучал и себя заодно.
   — Они с этим... Матвеем... — имя парня бывшей жены Тарасенко протянул с большой дозой презрения, — ... женятся?
  Евгений смотрел на него с непониманием, разглядывая ручки тумбочки.
   — Нет, наоборот... — тянул резину Шкловский.
   — Говори уже, а! — воскликнул Максим, кидая в друга подушку.
  Защитившись руками от предмета атаки и вернув его взбалмошному террористу Женя выдохнул.
   — Оливия беременна... от тебя.
  Макс ожидал услышать всё, но только не это. В ноги ушла вся кровь, оттекла от мозга, в затылке стреляло, а дыхание сбилось окончательно.
   — Точно от меня? — дрожащим голосом, дублируя отдельные буквы переспросил блогер, смотря на грустного Шкловского.
   — Тринадцать недель, может, всё скажут за себя? — сказал тот, присаживаясь на стул.
  Глаза Тарасенко забегали, как лань по лесу, задрожали как стекло от крика, лицо приобрело выражение дикого отчуждения и страха. Ему хотелось закрыться от мира, не зная никого и ничего, он волновался и не знал как быть.
   — А парень её? — кротко спросил Максим, прикрывая рот рукой.
   — Как только узнал – бросил её и сбежал. — сообщил Женя, приглаживая причёску.
  Блогера пробрал страшный гнев, по венам хлынула горячая кровь. Он вскочил, подошёл к столу, около которого сидел Евгений и потупив глаза в стену выпустил дух и стукнул кулаком по столешнице.
   — Дрянь! — выкрикнул Макс, рядом тут же появился Шкловский, который схватил его за плечи и попросил успокоиться.
   — Я не знаю, что мне делать... — слабо прошептал Тарасенко, поглядывая на стоящего рядом друга.
  Шатен смотрел на Максима с высоты своего роста и пытался как-то сообразить что-то разумное, но ничего на ум не приходило.
   — Я никак не могу тебе помочь, это твоя жизнь, только твоя. И тебе решать как ею распоряжаться. — проговорил мудро Женя, трогая Макса за плечо. 
  В заводи карих глаз блогера скопились слёзы, он не мог решить что ему нужно от жизни, его душа болела страшно, как болит при ампутации ноги на живую без анестезии.
   — Я не могу её бросить. — вдохнув спертого воздуха выдавил из себя Тарасенко.
   — Ты не можешь бросить невесту или... — попытался уточнить Евгений.
   — Я не могу бросить Оливию... — сердце Максима с ужасом дрожало, было сложно глотать и дышать, эти секунды были для него целым мучением, — Я люблю её...