Глава 25
Наступил Имболк. Утро было тихим и ясным. Я пекла традиционные овсяные лепешки, чувствуя под пальцами податливое тесто, а бабушка уже выкладывала на стол пышные, еще жаркие буханки хлеба. Мама зашла в дом незаметно, словно тень. Азра, не тратя времени на лишние слова, тут же поручила ей расставить по всем комнатам белые свечи и заварить крепкий чай с мятой и ромашкой. Это был день Люциды. На алтарь я поставила самое лучшее подношение: свежее молоко и мед. Мир потихоньку пробуждался ото сна, свет возвращающегося солнца вновь обретал свою силу. Азра ходила по комнатам, окуривая углы горьковатым дымом розмарина и можжевельника — наш первый ритуал очищения после великой зимней скорби.
Мы уселись пить чай. К нам вскоре заглянула Яра. Мы вспоминали истории из детства мамы и тети, бабушка со светлой грустью рассказывала о том, какими они были проказницами. Весь завтрак мы не произносили ни одного тяжелого слова — казалось, само небо сегодня приказало нам впустить немного света в истощенные души. Но тишина в прихожей внезапно взорвалась стуком. Я пошла открывать. На пороге стоял Аластор. Он был серьезен, и снежинки на его плечах еще не успели растаять.
— Я обещал показать тебе одно место, — произнес он, глядя мне прямо в глаза.
На кухне мгновенно всё смолкло. Смех и звон ложечек оборвались — женщины замерли, жадно вслушиваясь в наш недолгий разговор. Я уже честно призналась себе: та сцена в коридоре выжгла во мне дыру из чистой ревности. И вот он стоит передо мной — живое напоминание о моих слабостях. В голове против воли всплывает образ: его руки на талии той рыжей ведьмы, его губы, впивающиеся в ее. Хотелось оскалиться, бросить ему в лицо что-нибудь язвительное и захлопнуть дверь, но я лишь молча кивнула, отступая в сторону.
— Заходи, — мой голос прозвучал на удивление ровно.
Аластор переступил порог, но дальше прихожей не пошел. Он коротко и вежливо поздравил притихших на кухне женщин с праздником. В его тоне было столько неожиданного спокойствия, что я на секунду замялась. Я быстро накинула полушубок и взяла сумку. Любопытство и желание хоть ненадолго вырваться из вязкой атмосферы посада взяли верх. Я должна увидеть, что это за место, которое он хранил для дня очищения. Мы вышли в холодный февральский воздух. Мы углублялись в чащу, и молчание между нами становилось всё тяжелее. Я несколько раз порывалась заговорить, но в последний момент обрывала себя. Словно боялась разрушить хрупкую тишину этого утра. Аластор уверенно вел меня на запад, туда, где лес становился древнее и гуще.
— Ты скажешь мне наконец, куда мы идем? — не выдержала я, кутаясь в мех.
— Нет, не сейчас, — он даже не обернулся. — Мы почти на месте, Никс. Потерпи еще немного.
Когда мы наконец вышли на открытое пространство, у меня перехватило дыхание. Перед нами раскинулись природные чаши, наполненные парящей водой — горячие источники, над которыми в морозном воздухе закручивались причудливые клубы пара. В центре возвышался ослепительно светлый алтарь. Камень его блестел так ярко, словно был высечен из самого солнца; он казался древним, но время не тронуло его чистоту. Аура этого места была невероятной. Белизна камня и снега вокруг не слепила, а наоборот — дарила какой-то неземной покой. Я кожей почувствовала, как уходит напряжение последних недель.
— Это королевские источники, — тихо произнес Аластор, останавливаясь рядом. — Подарок самой Богини Люциды . Место, где очищается не только тело, но и суть. — Здесь невероятно... — выдохнула я, не в силах отвести взгляд от белизны алтаря. — Почему ты не привел меня сюда раньше?
— Помнишь осенью в замке — он посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я увидела отблеск тех тяжелых дней. — Я уже тогда хотел показать тебе это место.
Я замолчала. Он был прав. Осенью никакие источники, даже самые священные, не смогли бы вылечить ту разрывающую грудь боль. Очищение невозможно, пока рана еще кровоточит. Мне нужно было время, чтобы прогореть дотла, справиться самой, выстоять в одиночку. Только сейчас я начала чувствовать, что готова впустить этот покой внутрь. Аластор достал из сумки спелое красное яблоко. Он ловко разрезал его на три части: одну протянул мне, вторую взял себе, а третью — самую крупную — торжественно положил на холодную поверхность алтаря. Следом там появились чаша с молоком, глиняный горшочек с медом и горсть терпких лесных орехов. Тишину леса внезапно прорезал звонкий, невозможный для этого времени года голос птицы. Она запела так заливисто, что всё вокруг словно встрепенулось.
— Люцида пришла, — прошептала я, вонзая зубы в сочную мякоть яблока.
Вкус был по-земному чистым и свежим. В ту же секунду Аластор наклонился и легко, почти невесомо поцеловал меня в макушку. — Ну что, ты достаточно набралась смелости, ведьма? — Аластор лукаво прищурился и начал быстро расстегивать куртку.
— Нет! Ты что, серьезно собрался лезть в воду? В такой мороз?! — я недоверчиво огляделась. Пар над чашами клубился густо, но за их пределами зима всё еще вгрызалась в кожу ледяными зубами.
— Вода — кипяток, Никс. Давай, решайся. Летом уже не будет таких ощущений, — он уже скинул рубашку, обнажая татуированный торс, который на холоде казался еще более рельефным.
Я помялась, глядя, как он невозмутимо раздевается. Один вид его обнаженной кожи заставлял меня зябнуть еще сильнее. Но любопытство и азарт пересилили страх. Дрожащими пальцами я начала стягивать с себя вещи. Каждое прикосновение морозного воздуха к коже отзывалось миллионами искр.
Я быстро собрала обрезанные волосы в высокий, тугой узел на макушке. К счастью, за последние недели они достаточно отросли, чтобы не выбиваться и позволить открыть шею. Аластор уже подошел к самому краю каменной чаши, опустил ноги в парящую воду и обернулся, протягивая мне руку.
Я стояла перед ним в одном белье, прижимая локти к бокам. Мороз был беспощаден.
— Это безумие, — выдохнула я сквозь стучащие зубы, вкладывая свою ледяную ладонь в его горячую руку. Вода оказалась не обжигающей, а пугающе мягкой, словно жидкий шелк. Она мгновенно обволокла тело, вытесняя зимний холод. Впервые за долгие, выморочные месяцы я почувствовала, как мышцы расслабляются, а сознание перестает лихорадочно метаться. Я закрыла глаза, погружаясь в это тепло по самые плечи. Сейчас я могла с полной уверенностью сказать самой себе: мне хорошо. Здесь, в этом источнике, я наконец-то обрела тот самый покой.
Когда я открыла глаза, то столкнулась со взглядом Аластора. Он смотрел на меня в упор — так странно, почти нежно, — но как только наши глаза встретились, он тут же улыбнулся и отвел взгляд. Он не пытался подплыть ближе, не нарушал моих границ, словно боялся одним резким движением спугнуть это хрупкое волшебство момента.
— Спасибо тебе, — тихо сказала я, нарушая тишину.
— Это тебе спасибо, — отозвался он, глядя на круги на воде.
Я не сдержала легкого смешка:
— За что же? За пощечины и строптивость?
— За то, что вытащила меня, — он заговорил серьезно, и его голос вибрировал от невысказанной боли. — Я всю жизнь люто ненавидел отца. Я больше всего на свете не хотел быть на него похожим, но за всеми этим я сам не заметил, как начал превращаться в его точную копию. Такой же холодный, расчетливый... мертвый.
— И как же... как ты думаешь, я тебе помогла? — я сама не узнавала свой голос — он стал мягким и текучим, как эта вода.
Я медленно подплыла к нему и осторожно поправила выбившуюся мокрую прядь на его лбу. Аластор замер и прикрыл глаза, подставляясь под моё касание.
— Ты просто... — он запнулся. - Светлая, нежная, невероятно сильная... — Не знаю, — он явно стушевался, откровенность давалась ему с колоссальным трудом. — Я всерьез планировал убить его. Каждый день обдумывал удар. Но теперь понимаю: если я сделаю это, если пролью его кровь из мести, то окончательно стану таким же чудовищем, как он.
Я слушала его признания, и всё моё существо отзывалось на каждое слово. Но теперь всё было иначе. Я отчетливо, почти физически чувствовала ту тонкую, как лезвие бритвы, грань между проклятой Вязью и этим моментом. Я научилась отделять низменное, животное влечение, которое пульсировало в крови даже сейчас, от той хрупкой, щемящей нежности, что проснулась в ответ на его откровение. Это не было магией матерей. Это была я. Моя душа, а не программа в ДНК.
Я медленно провела ладонью по его лицу, очерчивая линию скулы. Мне хотелось... боги, мне так отчаянно хотелось поцеловать его сейчас. Не ради того, чтобы погасить пожар внутри, а чтобы просто разделить с ним эту тишину. Но я заставила себя замереть. Образ Роба, его тихий голос и светлый покой встали между нами непреодолимой стеной. Я не имела права. Не сейчас.
— Я не могу... — прошептала я, скорее самой себе, чем ему.
Я резко отплыла в другой конец каменной чаши, увеличивая дистанцию. Если во мне всё еще живет эта борьба, если я до сих пор делю себя на «до» и «после», значит, время ещё не пришло.
— Ты ничего мне не должна, Никс. Просто отдыхай. Набирайся сил, — его голос доносился сквозь завесу пара, мягкий и обволакивающий. — Люцида обязательно подарит тебе свет. Нужно только дотерпеть до рассвета.
Мы еще некоторое время просто плавали в этой благословенной тишине, боясь нарушить её лишним словом. Но как бы нам ни хотелось остаться здесь навсегда, время не стояло на месте. Нужно было возвращаться.
— У меня не хватит воли вылезти наружу, — призналась я, глядя на заснеженные берега. — Там слишком холодно. Я, пожалуй, останусь здесь до самой весны.
— Давай, ведьма, я в тебя верю, — Аластор первым выбрался из воды.
Он стоял на морозе, его кожа мгновенно покрылась крупными мурашками, но он упрямо протягивал мне руку. Я сделала над собой усилие, рванулась из тепла в ледяной воздух и бегом бросилась к груде своих вещей. Пальцы не слушались, путаясь в пуговицах. Аластор уже застегивал ремень на брюках, когда я, натягивая меховую кофту, заметила это...
На самом краю белоснежной поляны, там, где заканчивался свет алтаря и начиналась чаща, появилось черное пятно. Пятно абсолютной тьмы. Высокая фигура в тяжелом плаще, который казался сотканным из живых, извивающихся теней. Капюшон скрывал то, что должно было быть лицом, но там зияла лишь пустота. От фигуры повеяло таким нестерпимым могильным холодом, что даже горячая вода источников в моих волосах начала превращаться в лед. В костлявой руке существо сжимало фонарь, вырезанный из человеческого черепа, внутри которого ядовито-синим пламенем горела чья-то душа.
— Аластор... — едва слышно прошептала я, указывая взглядом в лесную мглу.
Мир вокруг нас мгновенно онемел. Аластор мгновенно шагнул вперед, закрывая меня своей широкой спиной. Его мышцы напряглись, а в пальцах начал зарождаться тусклый блеск силы.
— Не бойся, — бросил он, не оборачиваясь. — Это Фир Болг. Древний дух этих земель.
— Твоё высокомерие здесь ничего не стоит, принц, — голос существа был подобен скрежету камней по льду. От этого звука к горлу подступила тошнота. — Ты недостаточно страдал, чтобы просить о перерождении. Ты еще не искупил грехи своей крови.
Я вцепилась в руку Аластора, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Перерождение? Искупление? Я не понимала ни слова из этого жуткого диалога, но чувствовала — здесь решается нечто большее, чем наша жизнь.
— Отплатишь кровью, и я отпущу тебя. На сегодня, — продолжал дух, занося костяной фонарь.
— Я согласен, — выдохнул Аластор, разжимая кулаки.
— Нет! Что ты творишь?! — закричала я, пытаясь оттащить его назад.
Но было поздно. Существо в черном плаще резко взмахнуло длинной костлявой рукой. Воздух свистнул, и в тот же миг на животе Аластора расползлось багровое пятно. Ткань только что надетых брюк мгновенно пропиталась кровью, и он глухо охнул, оседая на снег. Рана была глубокой и страшной. Ярость вспыхнула во мне ярче любого огня. Я не позволю! Больше ни одной жертвы!
— Aether hunc solve! — закричала я, вскидывая ладони.
Фиолетовое облако Эфира вырвалось из моих пальцев, как взрывная волна. Оно накрыло фигуру в плаще, вгрызаясь в её тени, растворяя саму суть этого кошмара. Еще секунда — и существо просто исчезло, рассыпавшись в морозном воздухе пеплом и дымом. Мы остались на поляне одни, и только алая кровь Аластора на девственно белом снегу напоминала о том, что это не было галлюцинацией. Аластор скорчился на снегу, его дыхание было рваным и тяжелым. Я лихорадочно задрала край его кофты и едва не закричала от ужаса: порез был пугающе глубоким, края раны рваные, багровые.
— Пожалуйста... не плачь, — прохрипел он, пытаясь выдавить подобие улыбки, но его лицо стремительно теряло краски, становясь серым, как пепел.
Я прижала ладони к ране. Теплая, густая кровь мгновенно залила мои пальцы, просачиваясь сквозь них. Я никогда раньше не пробовала исцелять. Но сейчас у меня не было выбора.
— Sana... Sana... — шептала я, давясь слезами. — Молю, Sana! Sanguis sta!
Я вложила в эти слова всё своё отчаяние. Под моими ладонями потеплело, и я увидела, как плоть начинает медленно, миллиметр за миллиметром, стягиваться. Кровотечение замедлилось. Аластор сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть. Я зачерпнула горсть ледяного снега, смывая кровь со своих рук, а потом начала осторожно прикладывать его к его животу. Снег таял, очищая кожу. Рана еще сочилась, и я, повинуясь какому-то безумному порыву, наклонилась и поцеловала ее. А потом выше, по влажной от снега коже, еще выше... Аластор приподнялся на локтях. Его взгляд был затуманенным — но теперь не от боли. Я целовала его, захлебываясь нежностью и этим жутким, неутолимым желанием, понимая, что не могу, не хочу останавливаться. Он, всё еще бледный как полотно, сел на колени прямо напротив меня. Я снова разрыдалась, уткнувшись в его плечо, а он начал лихорадочно покрывать поцелуями мои ладони.
— Всё хорошо... слышишь? Мы этого не сделаем, — шептал он и целовал мои пальцы.
Меня трясло как в лихорадке. В тот самый миг, когда мне казалось, что я научилась контролировать Вязь, она снова скрутила моё нутро, доказывая, что в этой игре правила пишет не разум. Мы добирались до Цитадели медленно, в гнетущей тишине. Я практически несла его на себе, игнорируя все его попытки высвободиться и идти самостоятельно. Я сразу отвела его к лекарю. Старуха-целительница вспорола его кофту и недовольно покачала головой: внутреннее кровотечение мне так и не удалось остановить до конца. Она долго кружила над ним, втирая в кожу резко пахнущие мази, шептала тягучие заклинания и поила его горькой, обжигающей настойкой. В финале я, затаив дыхание, наблюдала, как она с помощью магии зашивает разрез — нить сама, словно живая змея, ныряла под кожу, стягивая края пореза.
Я довела его до покоев. Как только двери закрылись, я практически силой заставила его лечь на кровать, а сама опустилась рядом, не выпуская его ладонь из своей.
— Прости меня, — выдохнул он, глядя в потолок. В его голосе было столько непривычной мягкости, что у меня заныло в груди. — Я не думал, что наша прогулка закончится именно так.
— Аластор, ты ни в чем не виноват, — я осторожно коснулась его лба. — Скажи мне только одно: почему? Почему этот дух так поступил с тобой? За что?
— Потому что нельзя просто так выйти из порочного круга, не заплатив по счету, — он горько усмехнулся и прикрыл глаза. — Фир Болг прав. Это была лишь малая часть долга, который мне предстоит отдать. Меньшее, что он мог сделать, чтобы отпустить меня.
— Я не понимаю... — я покачала головой, чувствуя, как реальность уходит из-под ног.
— Он проверял мой дух на прочность, Никс, — Аластор глубоко вздохнул, и я увидела, как морщинка боли прорезала его лоб. — Фир Болг знает: я не мой отец. И я не моя мать. Он взял свою цену. Ты уже сполна отплатила за грехи Хелы своим горем, теперь настал мой черед. Плата будет приходить ко мне снова и снова, пока чаша не станет пустой.
— Они творили чудовищные вещи, — я сжала кулаки, — а расплачиваться за это дерьмо должны мы?
— Да. Если хочешь знать, как действовать правильно, чтобы не запятнать себя окончательно, — ответил он тихим, надтреснутым голосом.
Я замолчала, обдумывая его слова. Мысль о матерях жгла разум.
— Но твоя мама... Арадия. Где сейчас ее душа? Если её поглотил демон, как говорила Хела... думаешь, она когда-нибудь сможет очиститься и заново вступить во вселенский цикл?
— Я думаю, она горит, — отрезал Аластор, и в его глазах на мгновение вспыхнул лед. — И я думаю, она это заслужила.
— Не говори так! Ей был всего двадцать один год. Она была молодой и глупой...
— Нет, Никс. Тебе сейчас не сильно больше, чем ей тогда. Ты бы пошла вырезать целый народ ? Ты бы смогла привязать плоть собственного нерожденного ребенка к другому человеку ради призрачного величия?
Я долго молчала, глядя на свои руки, которые еще хранили тепло его крови.
— Я просто... я просто хочу перестать их осуждать, Аластор. Я не хочу тратить остаток жизни на копание в их могилах. Я хочу наконец начать жить. По-настоящему.
Аластор ничего не ответил, лишь крепче сжал мою ладонь. В тишине спальни, под завывание зимнего ветра, мы оба понимали: «жить по-настоящему» в этом мире стоит дороже, чем сама смерть. — Ты отдыхай, а мне пора, — я поднялась, оправляя одежду. — Обещала Моргаузе, что мы встретим вечер Имболка в таверне. Аластор резко приподнялся на локтях, на его лице отразилась вспышка боли от потревоженной раны.
— Зачем? — в его голосе прорезалось неприкрытое недовольство.
— Выбраться из этих стен, развеяться. Сегодня праздник очищения, я хочу провести его с друзьями.
— Может... не стоит? — он нахмурился, не сводя с меня глаз. — Сегодня в посаде будет полно пьяного народа. А ты совсем одна.
Я не сдержала колкой улыбки, чувствуя странное удовлетворение от его замешательства.
— Это ты сейчас один, Аластор. А у меня здесь, в отличие от тебя, есть отличная компания.
Я повернулась и зашагала к выходу, чувствуя спиной его прожигающий взгляд. Было даже забавно: принцу Цитадели явно не нравилась мысль о том, что его «наследница» будет танцевать в таверне под присмотром эля и чужих глаз, пока он вынужден зализывать раны под одеялом. В «Трех кошачьих глазах» яблоку негде было упасть. Народу собралось гораздо больше, чем в ту ночь, когда мы были здесь с Робом, но, на мое удивление, толпа меня не пугала. Не знаю, источники ли Люциды так подействовали или просто пришло время, но внутри больше не было той раздирающей ярости. Осталась только добрая, тихая грусть.
Эль лился рекой, наполняя зал гулом голосов и запахом хмеля. Я впервые позволила себе выпить после того страшного дня . Горьковатый напиток приятно согрел горло. Танцевать я не пошла — сердце пока не требовало такой легкости, — но я с удовольствием слушала разговоры друзей. Моргауза, заговорщицки подмигнув, застегнула на моем запястье браслет из розового кварца.
— Пусть он хранит твое сердце, Никс, — прошептала она.
Мы подняли кружки, молча помянув Роба. Его имя больше не вызывало приступа тошноты, только теплое покалывание за веками. Мы сидели в этом шумном полумраке, такие разные, но объединенные одной надеждой. Мы ждали весну. Мы ждали свет, который скоро должен был окончательно прогнать зимний мрак и принести долгожданное тепло в наши души. А ночью, окончательно поддавшись вязкому, хмельному опьянению и странному зову, пульсирующему в самой крови, я не пошла домой. Мои ноги сами вели меня по заснеженным мостам, мимо спящих постов, прямо в холодное чрево Цитадели. Я пришла к нему.