Глава 24 Pov Никс

    Прошло больше месяца с того дня в зале суда. Моя жизнь превратилась в странный, выморочный ритуал. Мама дала клятву верности короне и теперь живет в Цитадели, исполняя свой «долг». Она часто приходит в дом Азры. Бабушка принимает её — она слишком долго оплакивала Хелу, чтобы теперь захлопнуть перед ней дверь. Но я кожей чувствую: Азра на моей стороне. Она видит мой надлом и понимает его причину. Я не могу её простить. Да, я уже знаю, что две семнадцатилетние девчонки не осознавали истинной сути Вязи. Они играли с силами, которые были им не по зубам. Но само намерение... то, ради чего они это сделали, — я не приму никогда. Жизнь ребенка не может быть разменной монетой в играх за «величие».
    С Игнис мы не виделись с того дня, как я тайно перешла границу. Я абсолютно уверена, что Аркан не спускает с меня глаз, и каждый мой шаг фиксируется стражей. Поэтому я сама поставила наше общение на стоп. Я не имею права подставлять тетю и ее детей под удар, пока не пойму, как разорвать этот узел.
    Я живу в тишине, варю похлебки, тренирую стихии и жду. Я наконец нашла в себе силы остановиться. Я больше не ругаю себя за то, что «придавала» Роба. Это была не я — это была Вязь. Осознание того, что мои предательские мысли были лишь магическим сбоем, программой, вшитой в кровь другими людьми, принесло долгожданное облегчение. Я не изменяла ему. Моё сердце до последнего удара принадлежало только Робу, и теперь эта правда даёт мне право дышать. Я всё еще люблю его. Но теперь я чувствую, что готова отпускать его — уже по собственной воле, а не просто следуя его призрачной просьбе в Эфире. Острая, рвущая плоть боль медленно перерастает в добрую, светлую грусть. Я стараюсь хранить в памяти только наши лучшие моменты.
    Я не знаю, смогу ли когда-нибудь отпустить его до конца. Возможно, эта рана останется со мной навсегда, напоминая о том, кем я была в «мире без магии». Но сейчас я хотя бы могу смотреть на себя в зеркало без отвращения. Я — это я. И мои чувства к Робу были настоящими. Всё остальное — лишь морок, который мне еще предстоит победить. Аркан всё еще ждет моего ответа. Он продолжает предлагать мне свободу матери на своих тошнотворных условиях, и этот ультиматум висит над моей головой дамокловым мечом. Я даже не хочу допускать мысли о худшем исходе — убийстве Игнис, но и брак с Аластором кажется мне лишь очередной формой рабства. Даже если это «меньшее из зол», какова реальная цена? Заставит ли меня Аркан консумировать этот союз? Вынудит ли рожать детей, чтобы накормить свою жажду могущественной крови? Ему всегда будет мало. А я так и останусь лишь удобным инструментом в его руках, вечной жертвой королевских амбиций.
    Единственное, что ломает эту схему — сам Аластор. После суда он окончательно пошел против воли отца. Он на моей стороне, и это пугает меня больше всего. Он перестал язвить, перестал нападать. Теперь он чаще молчит, но его взгляд... В нем появилось нечто такое, от чего мне хочется бежать без оглядки. Раньше я защищалась от его ненависти, а теперь мне нечем защититься от его тишины и этого странного, давящего сочувствия. Я к нему такому не готова. Я часами пропадала у источника с Роем. Мы отрабатывали контроль над агрессивным состоянием воды: я училась мгновенно превращать поток в острый лед и так же быстро топить его, возвращая в жидкое состояние. Казалось, я уже освоила всё, что только возможно, но меня продолжали «прокачивать», словно боевой механизм, требуя всё большей скорости и точности. Каждый раз, когда я чувствовала, как стихия послушно течет сквозь мои пальцы, в голове всплывала одна и та же ядовитая мысль. Как это возможно — принадлежать кому-то по праву рождения? Как я могу быть чьей-то собственностью только потому, что так решили гены и древние законы этого замка? Еще до первого вдоха, задолго до того, как я обрела имя, меня связали по рукам и ногам магическими контрактами и чужими амбициями. Моя сила росла, но цепь, закрепленная на моей душе, становилась от этого только тяжелее. Вернувшись из прачечной, я взялась за домашние дела. Работа руками немного унимала гул в голове. Я сосредоточенно засыпала ароматную соль в маленькие стеклянные бутылочки, когда раздался знакомый стук. Бабушка еще не должна была вернуться. У порога стояла мать.
    Она прошла в кухню, тихая и виноватая. Я молча налила ей чай, стараясь не смотреть в глаза, и вернулась к своим склянкам.
    — Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — негромко спросила она, грея пальцы о кружку.
    Я замерла, сжимая в руке горсть соли.
    — Когда ты осознала, чтó это была за привязка и что именно она будет во мне вызывать... ты не подумала, что не имеешь права рожать этого ребенка? — мой голос был пугающе спокойным. — Это была бы твоя честная плата за собственную глупость. Ты ведь годами изводила меня своей тревожностью только потому, что знала: этот мир однажды меня настигнет. Знала, что Аркан призовет на службу, а моё тело... моё собственное тело уже отдано в пользование чужому мужчине.
    Хела опустила голову, её плечи поникли.
   — Я не знаю, Никс. Я просто... я всегда хотела быть мамой. Хотела дать тебе ту любовь, которую не видела сама. Я наивно верила, что если запру тебя в кокон своей заботы, если буду оберегать каждую секунду — они нас не найдут. — И как долго ты планировала меня оберегать? До глубокой старости?
    — Да, — она всхлипнула. — Я внушила себе, что моя опека оставит тебя со мной навсегда. А что касается Аркана... Никс, наша семья никогда не была в рабстве. Спроси у Азры: наш род всегда почитали. Нас не бросали в пекло, не отправляли на бойню с эльфами. Мы были элитой. Мы выпускали Эфир из засады, под тройной охраной лучших воинов...
    — Ага, — я горько усмехнулась, с грохотом ставя бутылочку на стол. — А ты, значит, решила отличиться. Наша маленькая вершительница судеб. Только за твой «звездный час» расплачиваюсь я. Своей свободой и своей душой. — Ты уже наконец успокоилась? — я вскинула голову, глядя на неё с беспощадным вызовом. — Или все еще грезишь тем, как я буду совокупляться с потомком Люцифера по вашему расписанию?
    — Никс! Замолчи! Не смей так говорить! — в ужасе вскрикнула мать, прижимая ладони к ушам, словно это могло защитить её от моих слов.
    А я не смогла сдержаться. Горло перехватило, и из меня вырвался смех. Я хохотала, не в силах остановиться, чувствуя, как этот звук рикошетит от стен уютной кухни.
    — А почему нет? Это ведь и было вашим великим планом! Представь: твоя подружка Арадия жива, вы обе на пике власти... С какого момента эта дрянь во мне начала бы действовать, а, мама? Я бы хоть совершеннолетия успела дождаться? Или эта ваша Вязь потащила бы меня в его постель еще ребенком? А он? Аластор? Каково было бы ему — подростку с бушующими гормонами, в чью кровь тоже вшили этот приказ? Что бы вы с нами сделали?!
    Я смеялась, захлебываясь воздухом, и понимала, что это уже не просто смех. Это была настоящая, черная истерика. Вся эта «величественная кровь», которой они так гордились, сейчас казалась мне лишь грязной меткой на теле, превращающей нас с Аластором в дрессированных зверей для королевской случки. Входная дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла Азра, а за её спиной, заполняя собой весь дверной проем, возвышался Аластор с тяжелыми сумками в руках. Я не замолчала. Наоборот — мой смех стал еще громче, достигнув самого высокого, надрывного регистра.
    — О, вы как раз вовремя! — выкрикнула я, указывая пальцем на мать. — Мы тут как раз обсуждаем когда именно мне полагается прыгнуть в койку к Аластору!
    Тишина, наступившая в кухне, была оглушительной. Азра замерла, побледнев до синевы. Аластор молча поставил сумки на пол. Его лицо было непроницаемым, как скала, но взгляд... В нем проснулась такая яростная решимость, что я на секунду осеклась. Он не стал спорить. Он просто подошел, стальным обручем обхватил моё запястье, сорвал с вешалки полушубок и, накинув его мне на плечи, потащил к выходу. Я пыталась упираться, но он вывел меня на улицу так, словно я ничего не весила. Холодный зимний воздух тут же хлестнул по разгоряченному лицу, гася остатки безумного смеха. Как только мы отошли от дома, он резко развернул меня и крепко прижал к себе. Я ждала рыка, ждала обвинений, но он просто коснулся губами моего лба.
    — Ты ведь не такая, Никс, — его голос вибрировал от странной, глубокой печали. — Не делай этого с собой. Не превращайся в то, что они хотят видеть. Помнишь, ты обещала Азре... обещала себе всегда выбирать свет? Где он сейчас?
    Я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как колючая ярость внутри сменяется глухим, изматывающим бессилием. Кто бы мог подумать, что в минуты, когда тьма затапливает меня с головой, вытаскивать меня на поверхность будет именно он. Аластор медленно гладил меня по спине, и этот жест был пугающе человеческим.
    — Это ведь ваш план, да? — прошептала я в его куртку. — Твой и отца. Чтобы я окончательно сломалась и пошла за тебя. Правда ведь?
    — Нет, Никс. И ты сама это знаешь, — он осторожно отстранил меня, заставляя поднять голову.
    Он смотрел на меня так, словно видел насквозь — все мои страхи, всю мою грязь и всю мою любовь к человеку, которого больше нет. Аластор наклонился и поцеловал меня. На этот раз это не было нападением или попыткой подчинить. Это был осторожный, едва ощутимый поцелуй — вопрос, на который у меня не было ответа. «Я не имею права... не имею права на это», — твердила я себе, чувствуя, как каждая клетка тела предательски откликается на его близость. Я хотела остаться в его руках, я хотела, чтобы этот холодный вечер никогда не заканчивался, я хотела... гораздо большего. И именно поэтому я из последних сил оттолкнула его.
    — Я хочу отвести бабушку к Игнис, — прошептала я, глядя на падающий снег. — Прямо сейчас. Но я не знаю, как сделать это так, чтобы Аркан нас не заметил.
    — Зимой в лесах слишком опасно, Никс, — Аластор покачал головой. — Стража на границе удвоена, следы на снегу не скрыть. Подожди. Когда наступит Остара, я сам отведу вас тайными тропами. Обещаю: никто ничего не заметит.
    — Но это же почти два месяца! — возмутилась я, чувствуя, как внутри все протестует против промедления. Два месяца в этой клетке...
    — Зато вы будете в безопасности, — он мягко сжал моё плечо. — На Имболк я отведу тебя в одно место.
    Я невольно улыбнулась. Праздник пробуждения жизни был уже на пороге, а за ним, по законам этого сумасшедшего мира, должна была прийти весна. Может, Сильфида права, и весна действительно принесет облегчение?
    — Хорошо. Я пойду с тобой, — согласилась я.
    Аластор снова коснулся поцелуем моего лба — бережно, почти благоговейно.
    — Доброй ночи, Никс.
    Он развернулся и быстро зашагал в сторону Цитадели. Я долго смотрела ему в спину, пока его темный силуэт не растворился в снежной круговерти.«Боги... что же я творю?» — спросила я у пустоты. Я всё еще оплакивала одного мужчину, но уже не могла отрицать присутствие другого в своей жизни. Я не уверена, что это была только Вязь. Я вернулась в дом. А голоса духов, еще недавно беснующиеся по углам, теперь едва слышно затихали.«А где же твой принц?» — вкрадчиво шепнул кто-то мне в самое ухо.
    — Ушел ваш принц, — огрызнулась я в пустоту и шагнула на кухню.
    — Мне уже пора... засиделась, — мать торопливо поднялась из-за стола, избегая моего взгляда, и вышла из дома. Хлопок двери эхом отозвался в грудной клетке.
    — Она правда раскаивается, Никс, — тихо произнесла бабушка, подвигая ко мне чашку. — Каждую секунду корит себя.
    — Давай не будем, бабуль, — я устало опустилась на стул. — Мы не скажем друг другу ничего нового, а бередить эту рану больше нет смысла. Ты завтра в прачечную не ходи. Я сама всё сделаю. Тебе нужно отдохнуть, ты совсем осунулась за эти недели.
    — Да со мной всё в порядке, моя хорошая.
    — Нет, не в порядке. Мы потрепали тебе нервы похлеще, чем все эти годы безвестности.
    — Это неправда, — Азра ласково коснулась моей щеки. — Теперь ты со мной, Хела рядом, и самое главное — я знаю, что моя младшая счастлива. Чего еще желать старухе?
    — Аластор отведет нас к ней, — я посмотрела прямо в глаза бабушке. — После зимы, когда наступит Остара. Нужно подождать еще совсем немного.
    Я видела, как в глазах Азры вспыхнул восторженный трепет. Она на секунду затаила дыхание.
    — Он хороший мальчик, — мягко сказала она. — А ты ...
    — Нет. Пожалуйста, не надо. Я не хочу сейчас говорить про него. Всю следующую неделю я пропадала в прачечной. Тяжелый физический труд — это именно то, что мне сейчас было нужно. Запах сырости, горячий пар и бесконечные стопки белья помогали не думать. Я старательно избегала Аластора: когда он приходил и молча пытался взяться за край тяжелого корба, я просто просила его уйти. Мне не нужна была его помощь; мне нужно было почувствовать, что я еще способна стоять на ногах самостоятельно.
    С мамой мы жили в странном, холодном перемирии. Я больше не вступала с ней в яростные перепалки, но и не искала встреч. Игнорировала её присутствие, отвечая на вопросы сухо и односложно. Я знала, что сейчас она отрабатывает свой долг: укрепляет наш барьер изнутри и работает на скотном дворе. Мы обе платили цену за свои ошибки, каждая по-своему.
    Аластор как-то обмолвился, что, когда моё обучение закончится, я смогу занять место в школе. Преподавать стихийную магию детям... Раньше я бы рассмеялась, но теперь эта мысль не казалась мне безумной. Наверное, когда я окончательно окрепну, перестану ковырять свои раны и снова захочу жить в полную силу, эта идея мне даже понравится. А пока — время покажет. Я вошла в жилое крыло замка со свежим бельем. Корзина была тяжелой, я едва видела дорогу перед собой. Но когда я поднялась на второй этаж, пространство коридора словно сузилось. Перед глазами застыла картина: та самая рыжая ведьма, нагло вцепившись в ворот его футболки, притягивала Аластора к себе.
    Корзина с грохотом выпала у меня из рук. Чистые простыни рассыпались по пыльным плитам. Они оба одновременно обернулись на звук. Я судорожно, почти вслепую, начала хватать вещи, мечтая только о том, чтобы под каменным полом разверзлась бездна и поглотила меня.
    — Никс! — Аластор сделал шаг в мою сторону.
    Боги, я физически ощутила, как к горлу подкатывает обжигающая, ядовитая волна ревности. Руки тряслись так сильно, что вещи снова падали. Я не должна! Не имею права этого чувствовать! И уж точно я не позволю ему увидеть мой позор. Схватив корзину, я сорвалась с места, почти сбивая с ног случайного стражника.
    — Постой! Да остановись ты! — Аластор уже дышал мне в затылок.
    — У меня полно дел! Не отвлекай меня— крикнула я, не оборачиваясь.
    Он догнал меня на повороте и обхватил за плечи.
    — Да что ты себе позволяешь?! — я развернулась, пытаясь вырваться. — Иди к своей ведьме, занимайся своими делами, а меня... никогда больше не трогай!
    Он попытался прижать меня к себе, успокоить или просто удержать, но во мне всё вскипело.
    — Percussio facie! — сорвалось с моих губ раньше, чем я успела подумать.
    Хлесткий звук удара эхом отразился от стен. Аластор замер. На его скуле медленно начал проступать багровый след от моей невидимой ладони. Его глаза потемнели, но вместо ярости он... просто засмеялся.
    — Кажется, это становится моей любимой частью нашего общения, — произнес он, прикладывая ладонь к горящей щеке и продолжая тихо, надрывно смеяться.
    — Я так и знала. Извини, не хотела вам мешать, — я заставила свой голос звучать максимально ровно и равнодушно. Развернулась, собираясь уйти навсегда из этого коридора.
    — Я не собирался с ней ничего делать, Никс, — бросил он мне в спину.
    — Ты не обязан передо мной отчитываться, — я не обернулась.
    — Нет, обязан! Я должен... я...
    — Аластор, хватит! — я резко остановилась. — Меня не интересует твоя личная жизнь. Ты сам меня не интересуешь. И всё, что ты пытаешься мне сейчас сказать — это не ты. Мы оба это знаем. Там, — я махнула рукой в сторону зала, где осталась ведьма, — твоя реальная жизнь. А здесь... нам обоим просто нужно проявить силу воли и дождаться, когда этот морок развеется.
    — Никс, пожалуйста...
    Я не стала слушать. Я ушла, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Вызывает ли Вязь ревность? Или это мое собственное сердце так корчится от боли? Я не знала ответа. До самого вечера я топила себя в делах. Я отдраила прачечную до нестерпимого блеска, вычистила каждый таз, перестирала горы тяжелого полотна, пока руки не начали дрожать от усталости. Только когда силы окончательно иссякли, я позволила себе уйти домой. Без мыслей. Без чувств. Просто пустая оболочка в заснеженном посаде.