Глава 23 Pov Аластор

    — Не иди за мной! — Никс бросала слова через плечо, не оборачиваясь. Она злилась, и эта ярость была единственным, что заставляло ее двигаться по заснеженной улице.
    — Когда ты остынешь, тебе понадобятся ответы. У меня их сейчас больше, чем у тебя, — ответил я ровно.
    Я не собирался оставлять её одну в таком состоянии. Мы дошли до дома Азры. Никс толкнула дверь, и на пороге сразу возникла Азра.
    — Да что же вы творите? Раздетые, на таком холоде! — запричитала она. — Братья-целители, дайте им здоровья...
    Мы зашли внутрь. Бабушка буквально вся сжалась, едва взглянув на лицо Никс. Вид у девчонки был сломленный
    — Девочка моя, что еще этот мир обрушил на твою голову? — Азра суетилась, усаживая нас за стол. Ко мне на колени запрыгнул кот; я не стал его сбрасывать.
    — Бабушка... — голос Никс звучал абсолютно пусто.
    Мне хотелось просто сгрести её в охапку и прижать к себе. Поганое чувство — понимать, что ты ничем не можешь помочь человеку, чей мир только что разнесли в щепки на твоих глазах.
    — Мама... она просто гнусная, лживая тварь, — выдохнула Никс.
    Заслуженно. Я подумал об этом в ту же секунду, как она произнесла это вслух. Азра при этих словах побелела так, что стала одного цвета со своей крахмальной кофтой. — Она надругалась надо мной. В самом прямом смысле этого слова, — голос Никс вибрировал от ненависти. — Бабушка, ты знаешь, что такое Вязь?
    Азра лишь растерянно покачала головой, переводя взгляд с внучки на меня.
    — Темная Вязь, — я прочистил горло, пытаясь подобрать слова полегче, но их не было. — Это древний темный обряд. Он привязывает плоть людей друг к другу. Их... самую низменную часть.
    — К кому привязывает? — Азра заметно занервничала, её руки задрожали.
    — В нашем случае, твоя дочь и моя мать привязали нас. Еще до нашего рождения. Отец утверждает, что они провернули это еще до брака моих родителей.
    — На Литу я была у Яры! — Никс вскочила, переводя безумный взгляд с меня на бабушку. — Почему она не увидела на мне этой грязи? Почему сказала, что я чиста?
    Она смотрела на меня, и в её глазах я читал всё: как она хотела меня, как ненавидела себя за это желание и как отчаянно искала оправдание у ведьмы. Я чувствовал себя виноватым не меньше наших матерей, хотя и пальцем не пошевелил для этого пакта.
    — Потому что обряд был запечатан на их крови, — ответил я жестко. — Мелкие ведьмы не видят таких плетений.
    — Аластор... — Азра посмотрела на меня с мольбой. — И что же, это нельзя отменить? Мы так и будем...
    — Нет, — я отрезал окончательно. — Способ есть. Я нашел его в старых архивах. Но для ритуала отмены обе зачинщицы должны быть живы. Иначе узел не разрубить.
    Никс не выдержала. Она резко развернулась и выбежала из кухни, оглушив нас грохотом захлопнувшейся двери. — Прости меня, Азра, — сказал я глухо. — Я не планировал обрушивать на тебя всю эту грязь.
    — Ты ни в чем не виноват, мой хороший, — она даже не подняла глаз. Она больше не плакала — сидела, скованная ужасом, и смотрела в одну точку на столешнице. — Это мне впору у вас прощения просить за то, какую дочь я вырастила.
    — Можно мне поговорить с Никс? — я поднялся. Сидеть и смотреть на раздавленную бабушку было выше моих сил.
    — Да, — кивнула она. — Вам действительно есть что обсудить. Ступай, она наверху.
    Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Первая спальня была пуста. Я толкнул дверь во вторую — она сидела на краю кровати. Ни рыданий, ни истерик. Лицо стало пугающе спокойным, словно она окаменела изнутри.
    — Хочешь поговорить? — я остановился в дверях.
    — Может, ты уже уйдешь к себе? — Никс подняла взгляд. — У тебя в замке явно назревает «теплый» прием. Ты ведь впервые рискнул открыто пойти против отца?
    — Он еще слишком молод для маразма, — ответил я и, помедлив секунду, сел рядом с ней. Кровать прогнулась под моим весом. — Но то, что он вытворяет последние месяцы... это ненормально. Я часто спорил с ним раньше, не соглашался с методами, но признавал его правоту. Я пытался мыслить так же масштабно и стратегически, как он. Но сейчас... он превратился в маньяка, одержимого кровью и контролем. Хотя он всегда был одержим призрачным наследием
    — Что дальше? — спросила она, не глядя на меня. — Как ты собираешься с этим жить? Тебе ведь рано или поздно придется заводить семью, рожать короне наследника.
    — Тебе тоже, — парировал я.
    — Ни за что, — она яростно качнула головой.
    — Никс, всё проходит. Ты отпустишь его... свое горе. Просто на это нужно время.
    Она резко повернулась ко мне, и в её глазах полыхнул злой огонь.
    — И что тогда? Я попытаюсь влюбиться в кого-то другого, а моё тело в этот самый миг всё равно решит прибежать к тебе? Потому что так прописали наши матери в своей чертовой программе?!
    За окном внезапно взвыл ветер, и в стекло ударил плотный заряд снега. Началась настоящая метель.
    — Это ты? — я прищурился, чувствуя магическую пульсацию.
    — Нет. Это зима, Аластор, — ответила она и подошла к окну.
    Её короткие белые волосы едва касались плеч. Она смотрела на снежный хаос, а в моей голове набатом стучало ее: «...а потом прибегу к тебе». Пора было признаться хотя бы самому себе в том, что происходит на самом деле. Но я не умел. Это признание было для меня страшнее любого боя, оно ломало все мои внутренние надстройки.
    Я медленно поднялся, подошел и встал прямо за её спиной, чувствуя, как меховая жилетка на её плечах едва заметно касается моей груди. Воздух в комнате мгновенно стал тяжелым и густым. Мы стояли так целую вечность, слушая, как вьюга царапает стекло.
    — О чем ты сейчас думаешь? — спросила она, не оборачиваясь.
    — Если я дам тебе время... — я замялся, подбирая слова. На самом деле я хотел сказать совсем другое, но привычка скрывать нутро взяла верх. — Если я действительно постараюсь всё исправить... ты сможешь когда-нибудь меня простить?
    Никс молчала долго, глядя на то, как снег заметает подоконник.
    — Я не собираюсь погрязнуть в обидах до конца своих дней, Аластор. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть к тебе. Я в любом случае выпутаюсь из этого дерьма.
    Я кивнул её отражению в темном стекле.
    — Мне пора. Разговор с отцом больше нельзя откладывать.
    Я развернулся и быстро вышел из комнаты, пока не сделал или не сказал чего-то, о чем пожалел бы уже через секунду. Разговор с отцом не принес ничего нового. Мы обменялись дежурными фразами, за которыми я отчетливо видел бездну его безумия. Он точно спятил на своей жажде контроля.
    Я не видел Никс несколько дней. Проклятое желание сорваться в посад и просто быть рядом прожигало меня изнутри, но я давил его в зародыше. Она еще не оплакала своего Роберта, не отпустила прошлое. Я не буду в этом участвовать, не буду давить.
    Сегодня суд. Открытое слушание по делу «убийцы королевы». Весь замок гудит, ожидая расправы. Я меньше всего на свете хотел снова видеть Хелу. Когда её заводили в ворота Цитадели, меня буквально начало трясти. Глядя на эту женщину, всё моё искупление последних дней рассыпалось в прах. Она шла по двору с видом побитой дворняжки — жалкая, забитая, вечно боязливая. Эта её маска невинности пробудила во мне такую ярость, что я едва не сорвался. В памяти всплыли все гадости, которые я когда-либо наговорил Никс, и я снова почувствовал, как становлюсь тем самым «дьяволом во плоти».
    Нужно взять себя в руки. Держать разум холодным. Убрать эмоции, выключить чувства. Нам предстоит судить человека, укравшего моё детство, и в этот раз я не имею права на слабость. Зал заседаний был забит до отказа. Толпа гудела, предвкушая финал многолетней истории. Я принял решение не использовать настойку правды — мне не нужна была безвольная кукла с остекленевшим взором. Я хотел смотреть Хеле в глаза и видеть там каждое слово.
    Народ продолжал прибывать. Наконец, вошла Никс. Она крепко держала Азру за руку, словно была для неё единственной опорой. Они прошли к первому ряду. Я кожей почувствовал её присутствие. Никс мельком взглянула в мою сторону, но тут же отвела глаза — холодная, отстраненная, недосягаемая.
    Стража ввела подсудимую. Хела заняла свое место в самом центре зала, под перекрестными взглядами сотен людей. Я активировал чары. Невидимые нити Истины стянули её плечи, закрепляя обет. Когда в зал вошел отец, по рядам прокатился сухой шелест — все встали. Он сам решил вести допрос.
    — Тебя зовут Хела Осборн? — голос Аркана гремел под сводами зала.
    — Да, — ответила она. Голос не дрогнул.
    — Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?
    — В убийстве королевы Арадии.
    — Ты убила её?
    Меня начало трясти. Пальцы вцепились в резной подлокотник с такой силой, что дерево затрещало. Вот он, момент, ради которого я дышал последние двадцать семь лет. Зал замер, превратившись в единое дышащее существо. Я мельком взглянул на Никс — она была непроницаема, застыв как мраморная статуя.
    — Я не убивала Арадию, — четко и громко произнесла мамочка Никс.
    Нет. Проклятье. Чары Истины не вспыхнули красным, не обожгли её. Значит — правда. Всё, во что я верил, начало осыпаться, как сухая штукатурка.
    — Ты знаешь, как она умерла? — отец сузил глаза. Я видел, как ком подступил к его горлу.
    — Да.
    — Расскажи подробно, что случилось в тот день.
    Хела глубоко вдохнула, глядя куда-то поверх голов толпы.
    — За несколько недель до Самайна я сказала Арадии, что моя сестра ведет себя странно. Игнис постоянно уходила в лес и пропадала часами. Мы пытались выследить её, но она каждый раз словно растворялась в чаще. А за несколько дней до праздника я увидела, как Игнис собрала сумку. В тот раз нам с королевой удалось не упустить ее из виду.
    Она сделала паузу, облизнув пересохшие губы.
    — Мы нашли их на границе земель. Игнис плакала, а эльф... он обнимал её, целовал. Он обещал, что позаботится о ней. Говорил, что в этом мире она обречена на одиночество и рабство, потому что корона всё равно заберёт её и лишит воли, превратив в служанку своего дара. И она ушла с ним. Сама. Чтобы спастись. — Мы были в шоке от предательства Игнис. Она ушла к тем, кто убил нашего отца, она предала свой народ, свою кровь! — Голос Хелы сорвался на крик. — И тогда Арадия предложила безумие. Самый темный шаг, на который только может решиться живая душа.
    Зал замер. Я чувствовал, как воздух вокруг меня застывает, превращаясь в лед.
    — На Самайн мы пришли к алтарю Дианы. Мы провели обряд призыва Люцифера. Арадия была уверена, что ее великий предок не откажет ей в такой «малости». Она хотела уничтожить эльфов. Стереть их с лица земли руками демона. Она просила забрать их власть, их силу, их жизни... А я... мне было так страшно, но я послушно держала поток Эфира, пока она читала заклятия.
    Хела закрыла глаза, и по её щекам покатились слёзы., в глазах застыл ужас.
    — И он явился. Он просто... вышел из теней и смеялся. Боги, какой это был смех... холодный, нечеловеческий. Он посмотрел на Арадию и сказал: «Ты — власть и сила». А затем он просто сжал свой кулак.
    Я почувствовал, как мир перед глазами на мгновение померк. Моя мать... Я всегда знал, что она практиковала темные искусства, но призыв демона ради геноцида? Она действительно была идеальной парой для моего отца — два сапога пара.
    — Арадия начала корчиться, — всхлипнула Хела. — Она сжималась, словно невидимая великанская рука сдавливала её кости. Из неё выходила вся кровь, заливая алтарь, она таяла на моих глазах... А он... — Хела зашлась в рыданиях. — Он повернулся ко мне и спросил: «Ты — тоже власть и сила?»
    Она подняла голову и посмотрела прямо на Аркана. Тот сидел неподвижно, его лицо превратилось в застывшую маску.
    — И я побежала. Я бежала к барьеру, не оглядываясь. Я смертельно боялась его, но еще я боялась тебя, Аркан. Я знала: если демон не заберет меня, ты сделаешь это сам. Ты посадишь меня на цепь у своего трона и будешь сосать мою жизнь до конца моих дней. И я выбрала побег.
    В этот миг мне хотелось только одного — крушить. Сносить эти стены, ломать колонны, выжигать до основания всё, к чему прикасалась ложь моего отца. Кажется, я всю свою сознательную жизнь дышал только одной мыслью: я должен отомстить. Аркан бережно взращивал во мне это зерно ярости, поливал его кровью и страхом, и вот теперь... теперь всё разлетелось вдребезги. Весь мой мир рассыпался мелкой стеклянной крошкой, впиваясь в кожу. Кто я такой без этой мести? Пустая оболочка?
    Я посмотрел на Никс. Бедная, невинная Никс... Она была единственной светлой душой, случайно забредающей в этот ад, а мы растоптали её. Сделали частью своей грязной игры. И я... я приложил к этому руку. Я изводил её, пугал, ломал её волю, оправдывая себя «священным долгом». В голове вспышками мелькали образы: я разношу этот зал в щепы, я вцеплюсь в горло отцу, я просто исчезаю в пламени. Это был полный крах. Абсолютное обнуление. И самое страшное во всём этом было то, что я наконец увидел в зеркале настоящего монстра. И это был не Люцифер. Это был я сам.
    — У меня тоже есть вопрос, — раздался в наступившей тишине голос Никс. Чистый, холодный, бьющий точно в цель. Отец, на секунду замешкавшись, сухо кивнул, давая ей слово.
    Она медленно поднялась со своего места, не сводя глаз с подсудимой.
    — Как ты посмела, мама? Как у тебя поднялась рука совершить этот грязный обряд над собственным ребенком?
    Хела буквально обомлела. Она смотрела на взрослую, коротко стриженную дочь, в которой едва узнавала свою «маленькую Никс», и дрожала всем телом. По залу прокатилась волна перешептываний, люди жадно ловили каждое слово. А Никс продолжала бурить её взглядом, лишая всякого шанса на спасительную ложь.
    — Мы были девчонками... — наконец выдавила из себя Хела. Её голос был едва слышным. — Нам было по семнадцать лет, Никс. В том возрасте нам казалось, что этот обряд — ключ к вашему величию. Мы искренне верили, что привязка подарит истинную мощь, сделает вас непобедимыми. Мы нашли этот обряд в старых свитках, но... мы совсем не понимали его специфики. Нам просто хотелось, чтобы вы были лучшими.
    Она всхлипнула, закрыв лицо руками.
    — Только с возрастом я осознала... на что именно я тебя обрекла. Какую цену тебе придется платить за наше глупое, детское любопытство.
    Я слушал это и чувствовал, как меня тошнит от их «благих намерений». Наши жизни были сломаны еще до первого вдоха просто потому, что двум девицам захотелось поиграть в богов. Отец отправил Хелу обратно в темницу. Ему нужно было «время для принятия окончательного решения», но я понимал: он просто смакует свою власть. Она не виновата в смерти матери и — теперь это доказано, но для отца это не имело значения. Осборны обязаны служить короне, а её побег стал идеальным юридическим крючком. Отец выжмет из этого факта всё до последней капли.
    Следующие дни я провел в глухой ярости. Я лихорадочно думал о том, кто я такой и что мне делать со своей жизнью. После суда старый фундамент рухнул. Я точно знал, кем я быть не хочу: я не стану еще одной копией своего отца, не превращусь в бездушного шахматиста, для которого люди — лишь расходный материал. Но как стать кем-то другим, когда тебя четверть века учили только убивать и подчиняться? Я не знал.
    В конце концов, я решил спуститься в подземелья к Хеле. Не знаю, что именно я надеялся там услышать. Может, я просто хотел убедиться, что за её словами в зале суда стояло нечто большее, чем страх за свою шкуру. А может... я надеялся, что она расскажет мне о матери что-то такое, что позволит мне увидеть в матери хотя бы тень человека, а не только чудовище, призывающее демонов ради геноцида. Я уже собирался свернуть к ее камере, когда в затхлом воздухе коридора отчетливо зазвучали голоса. Никс была там. Я замер, прижавшись плечом к холодной кладке.
    — Я никогда тебя за это не прощу! — Её голос дрожал от рыданий. — Ты хоть представляешь, какой гнусной, грязной тварью я себя чувствовала всё это время? Как я предавала Роба в собственных мыслях? Я... я другого представляла, когда была с ним. Своим единственным, любимым мужчиной!
    — Прости, Никс... Милая, умоляю, прости, — Хела захлебывалась плачем, но её слова отскакивали от дочери, как от камня.
    — Если бы ты сказала правду! — выкрикнула Никс. — Если бы я знала, что этот мир всё равно нас найдет... я бы ушла от него. Я бы бросила его в Портленде, и он был бы сейчас жив! А вместо этого над ним издевались, его унижали здесь, его предавала я... и в этом всём — твоя вина!
    — Прости меня...
    — Как мне теперь жить дальше? — Никс задохнулась от рыдания. — Что мне делать, мама? Просто прыгнуть к нему в койку, потому что магия выкручивает суставы и сдерживаться больше нет сил? Я ненавижу тебя!
    Я резко развернулся и побрел прочь, к выходу. С каждым шагом меня душило осознание: я — мерзкий ублюдок. Я сломал её, раздавил, а теперь... теперь я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы она была со мной. Но она никогда не примет меня. Она никогда мне не поверит. Любой мой жест, любой взгляд или слово она будет списывать на эту гребаную Вязь. Она никогда не поверит, что это может говорить моя душа, а не только кровь.