Глава 16
Ночь. Глубокая, густая, как дёготь. Я плыву в темноте. Мне хорошо. Тепло. Я чувствую, как меня обнимают сильные руки, чувствую горячее дыхание на шее, чувствую, как желание разливается по телу — густое, сладкое, тягучее. Я выгибаюсь навстречу, прижимаюсь теснее, шепчу куда-то в горячую кожу:
— Я хочу тебя. Сейчас.
И замираю. Потому что тело понимает раньше, чем разум. Эти руки — не Роба. Этот запах — не его. Эта ширина плеч, этот ритм дыхания, эта тяжесть ладоней — всё не его. Всё — его. Того, кого я ненавижу. Того, кого я хочу. Того, чьё имя я не могу произнести даже во сне.
Я выныриваю из сна, как из ледяной воды. Сажусь на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотится где-то в горле. Ночнушка прилипла к телу — влажная от пота. Низ живота пульсирует. Горячо. Тяжело. Я всё ещё чувствую эти руки на себе. Я всё ещё хочу их. Я хочу их так, что готова закричать. Я хочу их так, что мне страшно лечь обратно — вдруг сон вернётся. Вдруг я снова увижу его.
Смотрю на Роба. Он спит, отвернувшись к стене. Дышит ровно. Мирно. Ничего не знает. Ничего не знает о том, что его девушка только что пережила во сне такое, от чего до сих пор дрожит. От другого. От врага. От того, кто держит нас в плену. И слёзы текут сами — горячие, быстрые, отвратительные. Я сижу и плачу беззвучно, глядя на человека, которого люблю, и чувствуя, как внутри меня затухает возбуждение, адресованное не ему.
Я встаю. Ноги ватные, непослушные. Накидываю халат — шёлк скользит по разгоряченной коже, холодит. Не завязываю. Выхожу в коридор босиком. Камень обжигает ступни холодом, и это хорошо. Это возвращает. Заземляет. Вырывает из сна. Но не вырывает из желания. Оно всё ещё здесь. Оно пульсирует в низу живота, отдаётся в кончиках пальцев, заставляет сжимать бедра при каждом шаге. Мне нужна вода. Мне нужно проснуться до конца. Мне нужно смыть с себя этот сон. Коридор пуст. Лунный свет льется сквозь высокие окна, заливает каменный пол серебром. Я иду, считая шаги, пытаясь дышать ровно. Просто вода. Просто глоток воды — и обратно. К Робу. К себе. К той Никс, которая не представляет другого мужчину, когда её любимый спит в полуметре. К той Никс, которой больше нет.
И тут я вижу его. Он сидит на подоконнике в дальнем конце коридора. Спиной к стене, одна нога согнута, вторая свисает. В одних брюках. Без рубашки. Лунный свет лежит на его плечах, на груди, на рунах, что выбиты прямо в коже. Живые. Мерцающие. Древние. Они пульсируют — или мне это кажется? Они подстраиваются под ритм моего сердца — или под ритм его желания? Между пальцев тлеет что-то, похожее на сигарету — только дым не табачный, пряный, терпкий. Он заползает в ноздри, оседает на языке, проникает глубже — туда, где и так всё горит. Я замираю. Босая. В тонком шёлке, под которым — только ночнушка, прилипшая к телу. Под которым — ничего. Волосы спутаны после сна. На щеках — дорожки от слёз. Я знаю, как выгляжу. Я знаю, что он видит: девушку, которая только что была в постели. Которая только что хотела. Которая всё ещё хочет.
Он поднимает голову. Наши взгляды встречаются. И это хуже, чем во сне. Потому что сейчас я не сплю. Потому что сейчас он настоящий. Потому что сейчас я не могу проснуться и всё исправить. И мир вокруг исчезает. Нет коридора, нет лунного света, нет камня под ногами — только он. Только его глаза. Тёмные, затуманенные, смотрящие на меня так, будто я — то, чего он ждал всю эту ночь. Он не спит. Он не спит, и он возбужден. Я вижу это по тому, как вздымается его грудь. По тому, как пальцы сжимают сигарету. По тому, как он смотрит на меня — на мой халат, который я не завязала. На мою шею. На ключицы. На бёдра, которые все еще пульсируют после сна.
Я вижу, как поднимается его грудь — раз, другой, третий. Медленно. Тяжело. Он выдыхает дым и не отводит взгляда. Он не может отвести взгляда. Так же, как и я. Ни звука. Тишина звенит. Тишина, в которой слышно только наше дыхание. Его — тяжёлое, сбитое. Моё — частое, рваное. Тишина, в которой воздух между нами густеет, плавится, становится почти осязаемым. Ещё секунда — и он встанет. Ещё секунда — и я не смогу уйти. Ещё секунда — и я сама сделаю шаг. Всё моё тело — один обнажённый нерв. Низ живота сводит тугим, горячим узлом. Сон ещё не отпустил. Его руки, его запах, его дыхание на моей шее — всё это здесь, в этом коридоре, в этом лунном свете, в этом мужчине, что смотрит на меня и не говорит ни слова. Я чувствую, Как кожа болезненно реагирует на каждое прикосновение шёлка. Как мои пальцы сами сжимаются в кулаки — чтобы не коснуться его.
— Иди к себе, Никс.
Его голос — хриплый, низкий, надтреснутый. Я смотрю на него и понимаю: он тоже не спит. Он тоже возбужден. Он тоже здесь потому, что не может находиться в своей комнате. Потому что его тело предаёт его так же, как моё предает меня. И от этого понимания у меня подкашиваются ноги.
— Я уже выйти не могу из комнаты?, — говорю я. И голос мой — чужой. Срывающийся. Дерзкий снаружи и сломленный внутри. Я хочу, чтобы он встал. Я хочу, чтобы он подошёл. Я хочу, чтобы он сделал то, что я не могу себе позволить. Я ненавижу себя.
Мой взгляд прикован к нему. К его груди. К рунам. К тому, как напряжены мышцы — он едва сдерживается. Я вижу это. Я чувствую это. Я вижу, как его пальцы впиваются в собственное бедро — чтобы не сорваться. Я вижу, как дергается кадык. Я вижу, как он сглатывает — тяжело, мучительно, словно у него в горле — всё, что он не может сказать. Воздух между нами плавится.
— Уходи, Никс, сейчас же
Это не приказ. Это мольба. Это «если ты не уйдёшь сейчас, я за себя не отвечаю». Это «я не хочу брать тебя силой, но у меня не осталось сил». Я разворачиваюсь и бегу. Босиком по холодному камню. Бегу, не оглядываясь, чувствуя, как шёлк хлещет по ногам. Бегу, захлебываясь слезами и возбуждением, которое не ушло, не исчезло, не растворилось. Оно здесь. Во мне. Пульсирует. Я бегу от него. И бегу к нему — потому что даже сейчас, в этом коридоре, каждая клетка моего тела орет: «Вернись. Останься. Дай ему прикоснуться». Я влетаю в комнату, захлопываю дверь, прижимаюсь к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле. Низ живота все еще ноет. И это пугает меня больше, чем любой кошмар. За дверью — тишина. Он не идёт за мной. Он всё ещё там, на подоконнике, сжимает сигарету и смотрит в пустоту. Я знаю это. Я чувствую это. Я чувствую его — через стену, через коридор, через всё, что нас разделяет. Я сползаю по двери на пол. Шёлк задирается. Холодный камень под бедрами. Я обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лицом. И плачу. Я рыдала долго, захлебываясь собственным бессилием, пока Роб наконец не проснулся. Он услышал. Я почувствовала, как он сполз с кровати, подошел и сел рядом со мной прямо на холодный пол.
— Милая... — его голос был полон такой бесконечной нежности, что меня буквально затошнило.
«Боже, Роб, замолчи, — кричало всё внутри. — Просто замолчи».
— Мы справимся, слышишь? — он попытался обнять меня.
— Я всё разрушила! — я сорвалась на крик, отталкивая его руки. — Да накричи ты на меня наконец! Ударь! Можешь ты хоть раз просто хлопнуть дверью? Хватит строить из себя святого и всё понимающего! Ты что, ослеп? Не видишь, что вся эта грязь, вся эта жизнь — только из-за меня?!
Роб замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Никс, успокойся. При чем здесь ты? Да, в сердцах я могу винить твою мать за то, что она втянула нас в это, но ты... ты такая же жертва, как и я.
— Ты не понимаешь! — я вцепилась пальцами в свои волосы, мечтая выдрать их вместе с корнями. — Не видишь, как я методично, кусок за кусочком, рушу то, что было между нами? Если бы ты никогда не связался со мной, ты бы сейчас был дома. Жил бы своей нормальной, чистой жизнью, строил карьеру, спал спокойно по ночам... А ты связался с такой, как я. С ведьмой. С дочерью убийцы. С той, кто...
Я замолчала, захлебнувшись словами. Едва не выкрикнула правду о коридоре, о подоконнике, о поцелуе. Я осеклась на полуслове, почувствовав на языке металлический привкус крови — так сильно я прикусила губу. Страх за Роба оказался сильнее жажды очищения. Если я вывалю на него эту правду сейчас, его мир окончательно превратится в пепелище. Сказать нужно было сразу, в тот первый раз . Возможно, тогда я нашла бы в себе силы убедить Аркана вышвырнуть его за барьер, в безопасность, подальше от этого магического гноя. А теперь? Теперь под его горлом дрожит невидимое лезвие приказа, а жизнь висит на тонком волоске королевской прихоти. Его девушку методично ломают, готовя для неё теплое место на цепи у трона. И эта же самая девушка — единственная опора, которая у него осталась — умудряется изменять ему с их общим врагом, замирая от восторга в коридорах под лунным светом.
Эта мысль обожгла меня изнутри. Я смотрела на Роба, на его добрые, усталые глаза, и чувствовала себя самым подлым существом в обоих мирах. Я защищала его от правды, но на самом деле — просто спасала себя от его заслуженного презрения. Этой ночью я так и не сомкнула глаз. Забылась тяжелым, липким сном только когда небо за окном начало сереть. Роб, выжатый моей истерикой и собственными раздумьями, уснул чуть раньше. Когда в комнате была светло раздался стук. Это был Ной.
— Ты не явился к Эйдену в назначенный час, — произнес он, глядя на Роба.
— А в этом всё еще есть хоть какой-то смысл? — Роб скрестил руки на груди. Его голос был сухим и безжизненным. Мы оба понимали: вчерашний ужин превратил всю эту «дипломатию» в дурную комедию.
— Твое место в школе ждет тебя, — Ной оставался непоколебим. — Мне не докладывают о ваших разговорах с королем, но я знаю одно: Эйден рассчитывает на твою помощь.
Роб медленно повернулся ко мне, ища в моих глазах ответ.
— Иди, милый, — тихо сказала я. — Иди. Мне изначально не стоило провоцировать Аркана. Нам нужно играть по их правилам.
Роб молча собрался и ушел, оставив меня наедине с тишиной. Сегодня мне предстояло первое занятие Эфиром, но на душе было так паршиво, что магия казалась непосильной ношей. Мысли постоянно возвращались в ночной коридор. Я прокручивала в голове его хриплое «Уходи», и внутри всё сжималось от позорной благодарности. «Спасибо тебе, что прогнал меня, — думала я, закрывая глаза. — Потому что я бы не ушла. Сама — ни за что».
Осознание этого факта было мерзким и болезненным, но это была единственная правда, которая у меня осталась. Я пришла на кухню в надежде хотя бы выпить воды, но от запахов свежего хлеба и жареного мяса желудок сжался в спазме. Тошнота подступила к самому горлу.
— Ох, деточка, тебя бы кормить и кормить! — запричитала Мара, окинув меня критическим взглядом. — Тонкая, как тростинка, бледная вся. Так и прозрачной стать недолго.
— Спасибо, Мара, я совсем не голодна, — выдавила я, пытаясь удержаться на ногах.
В этот момент зашел он. Аластор. Что он забыл на кухне в такой час? Волоски на моих руках мгновенно встали дыбом, а по позвоночнику пробежал ледяной электрический разряд. Меня затрясло мелкой, позорной дрожью.
— Мальчик мой, миленький, — Мара обернулась к принцу, когда тот потянулся за кофейником, — ну-ка, угости и девочку тоже. Видишь, лица на ней нет.
— Нет, не нужно... — выдохнула я, пятясь к выходу.
— Еще как нужно! — отрезала Мара. — Давай, Аластор, поухаживай за гостьей.
Я слышала, как бешено бьется мое сердце — звук ударов отдавался в самых висках. Кровь окончательно отлила от лица. Он молча подошел и поставил передо мной маленькую чашку. Аромат кофе — тот самый, терпкий и пряный, как его вчерашний дым — ударил в ноздри.
— Спасибо. Надеюсь, там достаточно яда, — процедила я сквозь зубы.
— Не сегодня, Никс, — ответил он.
Мы встретились глазами. Это было падение в бездну. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает челюсти, борясь с собой. Но я не отвела взгляд. Не в этот раз. Я должна поговорить с ним. Он точно знает, что со мной происходит. Это слишком очевидно, чтобы быть просто совпадением. «Аластор, ты не в курсе, почему я безбожно хочу тебя в любую секунду?» — вертелось на языке. Нет, так не пойдет. Нужно набраться смелости, поймать его одного и вытрясти правду, чего бы мне это ни стоило.
— Ты должен со мной поговорить, — прошептала я. Голос предал меня, став совсем тихим, почти умоляющим.
— Разве я кому-то задолжал, Никс? — Аластор приподнял бровь, но не отступил ни на шаг.
— Перестань, пожалуйста! Это... это просто мелко. Если это твоя месть за то, что я Осборн, если ты специально изводишь меня этой своей магией — это омерзительно. Ты не имеешь права так поступать со мной, — я говорила сбивчиво, чувствуя, как его близость снова начинает плавить мой разум. Я отчаянно пыталась смотреть ему в глаза, но взгляд постоянно соскальзывал на его губы.
— Вот как? Значит, решила найти себе удобное оправдание? — в его голосе прорезалась сталь.
Слезы обожгли щеки, я больше не могла выносить этого издевательского тона.
— Никс... — позвал он, когда я резко развернулась, чтобы уйти. — Да постой ты!
Я замерла в пустом коридоре. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и тишина между нами была наэлектризована до предела.
— Я ни в чем не виноват перед тобой, — произнес он, чеканя каждое слово. — И не надо пытаться переложить на меня ответственность за то, что ты чувствуешь.
— Это твой окончательный ответ? — спросила я, вытирая лицо тыльной стороной ладони.
Аластор на мгновение зажмурился, с силой сжав переносицу пальцами — жест человека, который находится на грани истощения.
— Это правда, Никс. И большего ты от меня не получишь. Никаких оправданий, никаких объяснений.
Я лишь медленно покивала. Всё стало предельно ясно. В его мире не было места для сострадания. Я развернулась и почти бегом бросилась к выходу, на свежий воздух. Прошел целый месяц после кошмара на границе. Самайн дышит в затылок ледяным холодом, а Эфир по-прежнему остается для меня непостижимой, враждебной материей. Пятая стихия не поддается — она выматывает, высасывает силы до капли, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Каждый раз после занятий с Азрой я просто доползаю до комнаты и рушусь на кровать, не в силах даже стянуть сапоги.
У меня не осталось ресурсов на рефлексию, на бесконечные раздумья о своем позоре или чувствах. Организм включил режим выживания. Я падала в обмороки прямо на каменный пол прачечной, у меня по несколько раз в день шла носом кровь, пачкая светлые рубашки. Я приносила богам щедрые подношения, моля о капле понимания, но лишь пару раз мне удалось коснуться настоящей ткани Эфира, почувствовать ее вязкость. Никаких голосов, никаких разговоров с духами предков — тишина в зазеркалье была абсолютной. Иногда мне кажется, что я сама заблокировала свой дар, подсознательно понимая, к какой цели меня ведет Аркан.
Земля, которая казалась мне неподъемной, теперь кажется детской забавой по сравнению с этой бездной. При этом тренировки со стихиями никто не отменял: учителя выжимают из меня остатки энергии, словно я — бездонный колодец.
Роб тоже изменился. Ему официально выделили часы преподавания в школе, и он пропадает там целыми днями. Мы не понимаем, что это — реальное признание его навыков или очередная уловка Аркана, чтобы замылить нам глаза и держать его под присмотром. Радует только одно: Роб часто ходит к бабушке вместе со мной. Его присутствие — это единственное, что еще напоминает мне, ради чего я продолжаю этот марафон со смертью. На границе всё чаще полыхает. Мы видим эти вспышки даже из окон Цитадели — ядовито-фиолетовые сполохи, разрезающие ночное небо. Эльфы атакуют барьер, и по замку ползут слухи о первых потерях среди стражи. Бедная Игнис... Что она чувствует сейчас? Зная, что ее муж ведет войну против её же родного народа? Зная, что здесь, под ударом, осталась её мать? Сколько боли она копила в себе все эти десятилетия, чтобы теперь выплеснуть её таким образом?
Недавно Азру принудительно увозили на границу. Аркан потребовал, чтобы она вплела свою магию Эфира в наш барьер, укрепляя его против эльфийских чар. После этого мы не занимались три дня. Всегда бодрая, энергичная бабушка превратилась в тень самой себя — она лежала не в силах поднять руки, восполняя растраченную жизнь. Мне даже не позволили остаться у неё на ночь, чтобы просто подержать за руку. Стража погнала меня назад в «клетку» без всяких объяснений. В такие моменты я всё чаще думаю об одном: Аркана нужно убить. Он — корень всей этой гнили. Чудовище, готовое принести в жертву свой народ ради геноцида другого. Мысль о том, чтобы пойти в Темный ковен, отдать душу Хольде или самому Рогатому Богу и выжечь здесь всё до основания, манит меня с каждым днем сильнее. Это пугает. Я никогда не была злым человеком. Никогда не хотела крови. Не знаю, что это — мой долгожданный рост как сильной ведьмы или моя окончательная погибель как человека. Нет. Наверное, я этого не сделаю. Говорят, из двух зол всегда выбирают меньшее, но разве убийство короля — это «меньше»? Возможно. Но это всё равно было бы злом, которое навсегда выжгло бы клеймо на моей душе.
Роб... он всегда называл меня своим «солнышком». Просто моё солнце сейчас затянуло тяжелыми, черными грозовыми тучами, сквозь которые почти не пробивается свет. Но я обязана держаться. Я должна во что бы то ни стало сохранить в себе искру человечности. Я не повторю путь матери, я не пойду в Темный ковен, как бы сильно меня туда ни тянула эта горькая, холодная страсть к мести. Мне нужно что-то нормальное. Что-то из той, прежней жизни. У Роба через четыре дня день рождения, и я решила: мы устроим праздник. Настоящий ужин у бабушки, с запахом пирогов и смехом друзей. . Мы просто на один вечер забудемся, вычеркнем из памяти барьеры, эфир и Аркана. Это будет мой подарок ему — несколько часов жизни, в которой мы всё ещё просто Никс и Роб.