Глава 1 Pov Никс

— Мама, прекрати! Это просто поход. Я взрослая девушка, я...

— Никс, я прошу тебя, останься дома со мной.

Её голос сорвался на полуслове. Не на крик. На тот особенный шёпот, который страшнее любого крика, потому что в нём звучит не гнев, а бездна отчаяния. Я стояла спиной к ней, у входной двери, и чувствовала этот голос кожей. Он тянул назад.

Я обернулась.

Она стояла в дверном проёме кухни. Утренний свет лился из окна за её спиной и делал её силуэт почти прозрачным. Как будто она сама была не совсем настоящей.
В пальцах она сжимала кухонное полотенце. Обычную льняную тряпку в бледно-голубую клетку. Но сжимала так, будто это была единственная нить, удерживающая нас на краю пропасти. Костяшки побелели.
В воздухе витал запах ванили и корицы. Мама пекла утром булочки. Пыталась отвлечься. Создать иллюзию уюта, в котором всё хорошо и никто никуда не уходит. Теперь этот сладкий аромат казался горькой насмешкой над тишиной, готовой взорваться.

Я замерла.
Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы почувствовать спиной её взгляд — тяжёлый, сотканный из многолетнего страха. Страха, который я не понимала и который душил меня с детства.

Я схватила походную сумку, стоявшую у стены, Перебросила лямку через плечо. Шагнула к входной двери. Решительно. Не оглядываясь. Потому что знала: стоит обернуться ещё раз — и я увязну в этом болоте тревоги снова. Как увязала сотни раз до этого.

— Роб, я прошу тебя, останьтесь дома.

Мама перевела взгляд на него.И Роб замер.

Я видела это боковым зрением, уже стоя у двери. Он был высоким и казался в этом узком коридоре старого дома почти великаном. Широкие плечи обтягивала простая белая футболка. В каштановых волосах, взъерошенных после душа, запуталось утреннее солнце, превращая их в мягкую медь.

Он посмотрел на маму своими карими глазами. Добрыми. Тёплыми. Как кофе в любимой кружке. И в эту секунду — совершенно растерянными.

— Хела...

Он не знал, куда деть руки. Я видела, как он хотел коснуться её плеча, успокоить, но передумал. Испугался, что прикосновение разобьёт её, как тонкий фарфор.

— Я обещаю вам, что всё будет хорошо. Это проверенная маршрутная тропа, часть большого тихоокеанского пути. Там много туристов, есть посты рейнджеров. Мы зарегистрируемся на маршруте. Это безопасно.

Он говорил мягко. Растягивал гласные. Так говорят с испуганным ребёнком или раненой птицей. Хотя перед ним стояла взрослая женщина.

Мама не ответила.

Она смотрела мимо него. Туда, где за дверным проёмом уже скрылась я. Где ещё витал в воздухе шлейф моих духов — лёгких, цветочных, купленных в прошлом месяце в торговом центре.

— Роб, идём!

Мой голос разрезал густую тишину коридора, словно лезвие ножа — натянутый шёлк. Я уже стояла на пороге, придерживая тяжёлую деревянную дверь носком кроссовка. Солнечный свет с улицы заливал меня, очерчивая контур волос, делая их похожими на сияющий нимб.

Я чувствовала нетерпение. И что-то ещё. Что-то похожее на вину. Я прятала её за напускной дерзостью, но она всё равно скреблась где-то под ложечкой.

— Мама, пожалуйста, не плачь. Не драматизируй. Всё будет хорошо.

Она не плакала.

Она просто смотрела. Всматривалась в меня так, будто пыталась запомнить каждую чёрточку. Каждую родинку. Каждый изгиб.

Мои светлые волосы, собранные в небрежный хвост, из которого уже выбились непослушные пряди. Персиковую кожу, тронутую первым загаром на щеках. Зелёные глаза — яркие, живые, нетерпеливые, полные предвкушения дороги.

И это пугало её больше всего. Я видела это в её взгляде. Она боялась не дороги. Она боялась моего предвкушения.

Роб вышёл вслед за мной. Аккуратно притворил за собой дверь, чтобы не хлопнуть, не напугать. Замок щёлкнул тихо. Почти интимно.

Мама осталась одна.

Я представила, как тишина в доме становится густой, как вода. Как она давит на барабанные перепонки. Как стук сердца кажется оглушительным. Где-то на кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Мерный, сводящий с ума ритм: кап... кап... кап...

Я тряхнула головой, отгоняя эту картинку.
Я уже сидела на пассажирском сиденье чёрного «Вольво». Кожаная обивка салона была прохладной, несмотря на солнце, бьющее в лобовое стекло. Я скинула кроссовки и поджала под себя ноги, устраиваясь поудобнее. Принялась листать плейлист в телефоне.

Когда Роб сел за руль и повернул ключ в зажигании, из динамиков полился мягкий, ритмичный бит. Что-то с тягучим басом и звуками океана на фоне. Музыка заполнила пространство между нами, снимая остатки напряжения от сцены в доме.

Роб не спешил трогаться с места.

Он смотрел прямо перед собой, на клумбу с увядающими гортензиями, которую мама забывала поливать. Его руки лежали на руле, но пальцы были неподвижны.

— Нельзя её оставлять одну в таком состоянии, — сказал он, не заводя мотор.

Я вздохнула. Мои пальцы замерли над экраном телефона. Укол совести — острый, быстрый — прошил где-то под ложечкой. Но почти сразу растворился в предвкушении свободы.

— Я знаю. Но я больше не могу сидеть в четырёх стенах, Роб. Мне двадцать три года. Я не могу вечно думать только о маме. Я не могу жить её страхами.

Я замолчала. Потом добавила тише:

— Я так устала от запаха этих стен. Я так устала.

Он взял меня за руку.

Тепло разлилось от его ладони, проникая сквозь кожу, успокаивая бешено бьющееся сердце. Его большой палец медленно погладил мою ладонь, очерчивая линии жизни. Потом он поднёс мою руку к губам и поцеловал. Коротко. Нежно. Почти благоговейно.

Я почувствовала его дыхание на своих пальцах.

— Ты права, — сказал он тихо. — Ты столько лет была заложницей. Я думаю, Хела успокоится, когда поймёт, что ты из раза в раз возвращаешься живой и невредимой. Это как тренировка. Мы приучим её к тому, что мир не всегда враждебен.

Он улыбнулся.

Его улыбка всегда действовала на меня безотказно. Открытая. Немного мальчишеская. С ямочкой на левой щеке, которая появлялась только в моменты абсолютной искренности.

Я улыбнулась в ответ. Почувствовала, как отпускает стальная пружина внутри. Где-то глубоко, в том месте, которое я научилась игнорировать.
Нам предстояло проехать около пятнадцати часов. Из хмурого, дождливого Портленда до солнечной Калифорнии. Туда, где начиналась Тихоокеанская тропа, петляющая над обрывами и пляжами.

Маршрут я выбрала не случайно. Я хотела увидеть места, где океан встречается с землёй в дикой, первозданной красоте. Где нет ничего, кроме волн, скал и ветра.

— Быстрее бы оказаться у океана, — сказала я, когда город остался позади.

За окном замелькали сначала пригороды — серые, одинаковые, с аккуратными газонами. Потом пошли бесконечные зелёные холмы Орегона. Я опустила стекло, и в салон ворвался ветер. Он пах нагретой хвоей и влажной землёй. Совсем не так, как в городе.

— Я так рада, что мы выбрались. Чувствуешь этот воздух? Он уже другой.

— Да. Мне тоже хочется отдохнуть, пока не началась стажировка.

Роб сбавил скорость, пропуская грузовик, и бросил на меня короткий, любящий взгляд.

— Не верится, что мы больше не студенты. Кажется, начинается взрослая жизнь. Пройдёт ещё пара лет — и вот мы уже родители. Представляешь?

Я засмеялась. Смех у меня был лёгкий, как ветер над водой. Переливающийся. Искренний.

— Ты такой романтик. Вечно забегаешь вперёд.

Мне нравилась эта мысль. Я закрыла глаза.

Перед внутренним взором встала картинка. Дети. Белые шторы, колышущиеся от сквозняка. Дом, полный солнца. Он. Его большие тёплые руки на моём животе, круглом и тугом.

Целая жизнь впереди. Длинная. Светлая. Наша общая. Похожая на эту бесконечную ленту шоссе, убегающую за горизонт.

Он был моей первой любовью. Искренней. Настоящей. Той, о которой не пишут в книгах, потому что она слишком простая, слишком надёжная и слишком правильная для драматического сюжета.

Мы выехали за город.

Солнце, поднявшееся выше, заливало салон. Играло бликами на приборной панели. Скользило по моему лицу, заставляя жмуриться. Я прикрыла глаза, подставляя лицо теплу.

Свет целовал мои волосы. Они были цвета августовской пшеницы — густые, прямые, тяжёлые. У самого лица пряди выгорели почти до жемчужного золота, и теперь, под лучами, они переливались, как натянутый шёлк.

Роб держал руку на моём колене. Просто. По-хозяйски. Но бережно, едва касаясь. Его ладонь была горячей. Шершавой от тренировок в зале и гребли на озере. От этого прикосновения по моей коже разливалось спокойствие. Словно я выпила глоток горячего чая в холодный день.

Дорога убаюкивала.

Мерный гул шин. Редкие щелчки поворотников. Смена треков в плейлисте. Я смотрела на проплывающие мимо пейзажи — коровы на зелёных пастбищах, виноградники, аккуратные фермерские домики, — и чувствовала, как с каждым километром спадает груз ответственности. Груз, который я таскала на себе с детства, даже не замечая его веса.

— Остановимся на заправке? — спросила я, потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Я хочу самый вредный бургер и самую большую колу.

— Да, я тоже. Я голодный как волк.
Мы перекусили на открытой веранде.

Столы были липкими от пролитого соуса. Ветер гонял по асфальту пыль и обрывки чеков. Бургер оказался удивительно вкусным — сочным, истекающим сыром, с хрустящим листом салата.

Роб смеялся над тем, как я вгрызалась в него, забыв про салфетки. Потом протянул руку и вытер соус с моего подбородка большим пальцем. Просто. Нежно. Как делал сотни раз до этого.

Заправив машину до полного бака и купив в дорогу огромный стакан кофе со льдом, мы поехали дальше.

В мотеле останавливаться не стали. Роб предложил сэкономить время и деньги, переночевав прямо в машине. Мы нашли тихую площадку для отдыха, залитую светом фонарей, и устроились на откинутых сиденьях.

Спать было немного тесно. Но я уютно устроилась, свернувшись калачиком и положив голову ему на плечо. Сквозь сон я слышала, как шумит ночное шоссе. Как ровно, глубоко дышит Роб, прижимая меня к себе.

Утром мы выпили горячего, отдающего картоном кофе из бумажных стаканчиков и снова в путь. Утренний туман стелился над дорогой. Солнце только начинало окрашивать небо в персиковые тона.
Калифорния встретила нас солнцем, теплом и морским бризом.

Воздух здесь был другим. Густым. Солёным. Живым. Он проникал в лёгкие и оставался там, обещая что-то хорошее. Смывая усталость долгой дороги.

Окна были открыты настежь, и я ловила ртом этот солёный ветер, как ребёнок.

— Я забронировал номер на два дня, — сказал Роб, паркуясь у небольшого отеля в двух шагах от пляжа.

Белое двухэтажное здание, увитое бугенвиллеей, выглядело как открытка.

— Отдохнём, покупаемся. Я хочу взять доски и посёрфить, а потом уже с новыми силами отправимся по маршруту. Идёт?

Я расплылась в улыбке. Мои зелёные глаза засияли ярче калифорнийского солнца.

— Спасибо. Я люблю тебя.
Ближайшие два дня слились в один солнечный, солёный, счастливый миг.

Время текло по-другому. Медленно. Тягуче. Как расплавленный мёд.

Мы просыпались поздно, когда солнце уже заливало белую комнату, и шли завтракать в кафе напротив. Там подавали свежие вафли с клубникой — хрустящие снаружи, мягкие внутри, политые кленовым сиропом.

Затем — долгие часы на пляже.

Я лежала на покрывале, подставив спину солнцу, и слушала мерный шум прибоя. Этот звук был лучше любой музыки. Он успокаивал. Убаюкивал. Стирал тревожные мысли, которые всё ещё пытались пробраться в голову.

Мы купались в ледяной, бодрящей воде. Она обжигала кожу и заставляла сердце биться быстрее. Потом согревались на горячем песке. Смеялись. Гонялись друг за другом по линии прибоя, оставляя на мокром песке цепочки следов.

Вечером пошли на пляжную вечеринку.

Босые ноги вязли в прохладном песке. Вокруг звучали чужие голоса, играла музыка, от которой вибрировало где-то под рёбрами. Горел костёр, и на лицах танцующих плясали оранжевые отсветы.

Роб принёс мне пиво в запотевшей бутылке. Я пила его, глядя на то, как закатное солнце плавится в океане. Красно-оранжевое. Огромное. Медленно уходящее за горизонт.

Я мазала ему спину солнцезащитным кремом.

Белая густая жидкость холодила пальцы. Мои ладони скользили по его широким плечам медленно, изучающе, очерчивая каждую мышцу.

Он был красив. Не хищной, глянцевой красотой с обложек журналов. Другой. Надёжной. Земной. Широкие плечи. Сильные руки, на которых проступали вены. Грудь, на которой я любила засыпать, слушая стук его сердца.

Я целовала его в плечо. В шею. В ямочку между ключицами. Чувствовала на губах солёный вкус его кожи и запах сандалового крема. Он зажмуривался, как довольный большой кот, подставляя лицо солнцу.
Мы говорили о будущем.

В каком районе хотим жить. Куда поедем в следующем году — может, в Италию? Или в горы Колорадо? Как назовём собаку — лабрадора цвета мёда или бордер-колли?

Фотографировались дурачась. Он снял меня на плечах — я с раскинутыми руками, будто лечу над океаном. Ветер трепал мои волосы и юбку сарафана. Снимок получился смазанным, но безумно живым.

Телефон звонил. Снова и снова.
Я отходила в сторону, к самой кромке воды. Туда, где крики чаек заглушали мой голос.

— Да, мама. У нас правда всё хорошо. Погода отличная, океан тёплый. Нет, не обгорела. Завтра утром отправимся в поход. Скорее всего, связи не будет, там горы. Не переживай. Мы уйдём всего на пару дней, а потом сразу же наберу тебе. Обещаю.

Пауза.

В трубке слышалось только сбивчивое дыхание мамы. И шум волн здесь, в Калифорнии.

— Нет, мама. Я не могу отменить. Нет. Я понимаю, что ты волнуешься. Нет. Мама, я люблю тебя и кладу трубку. Пока.

Я нажала отбой.

Выдохнула.

Смотрела на бескрайнюю синюю гладь и чувствовала, как внутри снова скребётся этот холодный комок вины. Я заталкивала его глубже. Туда, где он не мог достать меня.

Роб подошёл сзади. Обнял меня за плечи. Притянул к себе спиной к груди.

— Я думаю, мы должны будем обратиться к психиатру, — сказал он мягко. Его голос звучал прямо над моим ухом. — У Хелы тревожное расстройство. Это видно невооружённым взглядом. Ей нужна помощь, которую мы не можем дать. Мы ей поможем найти врача.

Я закивала. Быстро. Слишком быстро, чтобы это было искренним согласием.

— Да. Но давай пока не будем возвращаться к этому. Хотя бы ближайшие пару дней. Пожалуйста. Я хочу побыть здесь. С тобой.

Я повернулась в его объятиях. Встала на цыпочки. Наклонилась к его уху так, что моё дыхание обожгло ему кожу.

— Пойдём в номер.

---

На балконе нашего номера шумел океан.

Закатное солнце заливало комнату жидким золотом через развевающиеся шторы. Мы лежали на смятых, ещё хранящих тепло наших тел простынях. Загорелые. Уставшие. Счастливые.

Моя голова покоилась на его груди. Я слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Сильно. Успокаивающе.

Его пальцы лениво перебирали мои волосы. Распутывали прядки. Наматывали на палец.

За окном кричали чайки. Внизу смеялись люди, спешащие на ужин.

Мир был тёплым. Огромным. Он обещал только хорошее.

Я закрыла глаза.

А где-то далеко, за тысячи миль отсюда, в пустом доме, где всё ещё пахло ванилью, мама сидела у окна и смотрела, как сгущаются сумерки.

Её пальцы теребили край шторы. Нервное, бессознательное движение.

Она не плакала.

Она просто ждала.

Она знала то, чего не могли знать мы — двое, влюблённые в жизнь и друг в друга.

Она знала: мир, от которого она бежала, не прощает.

Он забирает то, что ты любишь.

Медленно. Или сразу.

Но всегда забирает.