Глава 19 Pov Никс

Не знаю, сколько часов я просидела так, уставившись в одну точку. За дырявыми стенами мир оставался бесцветным и серым, словно всё солнце выгорело в том вчерашнем шторме. В груди не просто кололо — там ворочалось что-то острое, мешая сделать полноценный вдох.
    Я потеряла его. Окончательно. Бесповоротно. Самым страшным было не то, что его больше нет, а то, что я предавала его всё это время. Каждый день, каждую тренировку, каждый раз, когда замирала в коридоре, глядя на другого. А он... он просто спас меня. Отдал за меня самое ценное, что у него было — жизнь, которую я сама же и сломала, выдернув его в этот магический ад.
    Голова раскалывалась, все тело ныло, будто меня пропустили через жернова. Мне казалось, что эта хижина — гнилая, просевшая, пахнущая сыростью — единственное место, которое мне осталось. Я не верила, что за этими обветшалыми стенами вообще есть жизнь. Или что я имею право в неё вернуться. Меня тошнило. Кое-как поднявшись на ноги, которые казались чужими и непослушными, я вышла на улицу. Тишина стояла такая плотная, что от нее звенело в ушах. Я брела вперед, не выбирая дороги, пока чаща не расступилась, выведя меня к тому самому озеру, где мы с Робом когда-то встретили Сильфиду.
    Я сбросила одежду и зашла в воду. Она была ледяной, обжигающей. Тело мгновенно онемело, но я продолжала идти, пока дно не ушло из-под ног. Нырнула. Тысячи мелких игл впились в кожу, вытесняя из головы все мысли. Когда я вынырнула, она уже сидела там, на зеркальной глади, окутанная клочьями тумана.
    — Я же говорила, что ты вернешься, — пропела она. Её голос вибрировал в воздухе. — Надо было оставить его мне еще тогда.
    Слезы снова обожгли глаза. Я ведь знала... знала, что она видит будущее, но не обратила на ее слова не единого внимания, тогда мне было совсем не до этого.
    — Забери меня, — выдохнула я, не шевелясь. Мышцы свело судорогой, холод пробирался к самому сердцу.
    Сильфида засмеялась. Смех её был нежным и звонким, как перезвон хрустальных льдинок.
    — Когда же женщины научатся выбирать себя? Неужели без него ты — совсем никто?
    Я нырнула снова, лишь бы не слышать этого. Я не хотела искать правду в её жестоких словах. Умыла лицо, стирая остатки копоти и соли.
    — Уходи отсюда, наследница, — Сильфида склонила голову набок. — Иначе проживешь судьбу своей бабушки, медленно увядая в чужой тени. Но если найдешь в себе силы разорвать этот порочный круг... ты еще будешь счастлива.
    Я не хотела быть счастливой. Я ничего не хотела. Слушать её пророчества было выше моих сил.
    — Purga, — прошептала я заклинание очищения над одеждой, натянула чистые вещи и, не оглядываясь, побрела назад к хижине
    — Illumina.
    Пара свечей нехотя вспыхнули под потолком хижины, заливая углы дрожащим желтым светом. Мне было невыносимо холодно, и это ощущение было почти приятным: физическая боль отвлекала от той, что разрывала грудь. Близился вечер. Живот сводило от голода, но я знала, что не смогу проглотить ни единого кусочка — еда казалась мне чем-то из мира живых, к которому я больше не принадлежала.
    Дверь со скрипом отворилась. Я медленно повернула голову. На пороге стоял стражник в серой форме Цитадели.
    — Это от вашей бабушки, — он вошел, и протянул мне шерстяной плед и плетеную корзину, от которой исходил едва уловимый аромат свежего хлеба. — И еще... Король приказал передать, что ожидает твоего возвращения в замок.
    Я посмотрела на него так, словно передо мной было назойливое насекомое, которое хотелось раздавить.
    — Передай своему королю, пусть идет к черту, — мой голос был тихим, но отчетливым, как щелчок взведенного курка. — И если еще раз здесь кто-то появится... я убью. Слышишь? Убью тебя, короля, каждого, кто посмеет переступить этот порог. Вон отсюда.
    Я не прикладывала усилий, но воздух в хижине внезапно заискрился от статического электричества. Стражник посмотрел на меня, явно хотел что-то сказать, но развернулся и ушел. В корзине лежала свежая буханка хлеба, теплый глиняный горшочек с домашним жарким, горка оладий и бутылка парного молока. Азра пыталась накормить меня, надеясь, что вкус дома вернет мне желание жить. Я ни к чему не притронулась. Еда казалась мне пеплом. Рядом лежали тугие пучки сушеной лаванды и розмарина — травы для покоя и памяти.
    — Это меня не спасет, бабуля, — прошептала я, вдыхая их аромат. — Хотя кто, как не ты, сейчас меня понимает...
    На самом дне я нащупала два камня: прозрачный горный хрусталь и мерцающий зеленый авантюрин. Азра хотела, чтобы они очистили мой разум и сердце от яда. Но разве можно очистить то, что окончательно разбито? Никакая сила минералов не сможет склеить мою душу обратно и унять это обжигающее жжение в груди.
    Я крепко сжала холодные кристаллы в ладони, чувствуя их острые грани, и медленно опустилась на пол. В этой тишине, наедине с бабушкиными дарами и своим горем. Я закрыла глаза, и прошлое обрушилось на меня цветным вихрем. Подруга из университета затащила меня на подпольные бои в старом спортзале. Там я и увидела его в первый раз. Вне ринга он казался просто большим и на удивление милым парнем. Но когда Роб вышел на бой... я обалдела. В нем была такая скрытая мощь и спокойная уверенность, что я не смогла отвести взгляд.
    Я сама подошла к нему. В той жизни я была жадной до каждого вдоха, до каждого мгновения. Я знала: мама может появиться на горизонте в любую секунду и снова запереть меня в доме, поэтому я брала от жизни всё и сразу. Оказалось, что мы учимся в одном университете и даже ходим на лекции по философии в одном потоке. Студенческие годы пролетели как яркая вспышка. Веселые вечеринки, подготовка к экзаменам, первая настоящая любовь... Я сейчас смотрю на свои руки и не верю, что та Никс — это я. Вся та жизнь, такая легкая и чистая, умерла в тот самый миг, когда я затащила нас за барьер.
    Я убила наше будущее. Я убила ту себя, которой была. А теперь и Роб... он тоже умер по моей вине. Эта мысль резала горло без ножа. Я заставила себя отломить кусок теплого хлеба. Он казался резиновым, безвкусным, как мокрый картон. Я сделала над собой усилие и проглотила его, но желудок тут же взбунтовался. Я едва успела выскочить из хижины на ночной воздух — меня вывернуло. Тело избавлялось от всего, что напоминало о привычном существовании. Вернувшись назад, я без сил рухнула на доски пола и натянула на себя шерстяной плед, кутаясь в него, как в кокон.
    — Спокойной ночи, любимый... — прошептала я в пустоту, глотая соленые слезы.
    Мысли продолжали безумную пляску в голове, но изнеможение в конце концов взяло свое. Я провалилась в тяжелый, беспробудный сон. Я провела в этой хижине еще три дня. Каждое утро у двери появлялась корзина с едой, но я ни разу не видела того, кто ее приносил. Стража Цитадели стала бесшумной тенью. Я ела через силу, по крошечному кусочку, лишь бы не упасть. Мои дни слились в бесконечный цикл из тяжелого сна и беззвучного плача.
    Но сегодня наступил Самайн. День, когда барьер между мирами становится тонким, как папиросная бумага. В голове билась только одна мысль, ставшая моей единственной целью: я должна найти его. Я найду душу Роба в этом вязком Эфире. Мне нужно поговорить с ним, нужно в последний раз коснуться его и вымолить прощение за всё, что я совершила. Когда я встала, мир качнулся. Темные пятна поплыли перед глазами, колени подогнулись, но я заставила себя сделать первый шаг. Я шла сквозь чащу, не будучи уверенной, что помню дорогу, но моя новая природа — эта ведьминская суть — сама вела меня по следу боли и магии.
    Я вышла к опушке перед Цитаделью, и меня снова накрыло крупной, лихорадочной дрожью. Прошло дней пять, но на месте боя всё ещё стояла мертвая тишина. Там, где я кричала заклинание Эфира, осталась лишь черная выжженная земля. Ни травинки, ни камешка — только пепел и страшные разломы, напоминающие о том, какую цену мы заплатили за этот «мир». Я не пошла в замок. Мой путь лежал в посад, на ту улицу, где, как я знала, жили представители Темного ковена. Если Сара обещала, что я смогу увидеть погибшую королеву, то душу Роба с их помощью я найду и подавно. Моё сердце горело этой безумной надеждой.
    — Никс! Никс, милая! — знакомый голос вырвал меня из лихорадочных мыслей.
    Ко мне бежала Моргауза. Она налетела на меня, крепко обнимая, и я невольно замерла, чувствуя её живое, человеческое тепло.
    — Мы хотели прийти к тебе в лес, — захлебываясь словами, говорила она, — но стражники стояли насмерть. Сказали, что ты не подпускаешь к хижине никого, угрожаешь смертью...
    Я молча кивнула. Правда была именно такой.
    — Ох, Никс... мне так жаль, — прошептала она, и я увидела слезы в ее глазах. — Мы все скорбим по Роберту.
    — Не надо... пожалуйста, — я отстранилась. Боль от сочувствия была острее, чем сама потеря. — Не сейчас.
    — Ты вернешься в замок? — Моргауза с надеждой заглянула мне в лицо. — Не уходи больше в чащу, тебе нужны живые люди, тебе нужна бабушка!
    — Я вернусь, — мой голос звучал бесцветно, как шелест сухой травы. — Я вернусь к Азре. Прости, но сейчас мне нужно закончить одно дело. Мы поговорим позже.
    Моргауза нехотя закивала, поцеловала меня в висок на прощание. Я проводила её взглядом и снова двинулась вперед, в сторону теней, где затаился Темный ковен. Живые люди больше не могли дать мне того, что я хотела. Улица Темного ковена встретила меня оглушительной тишиной. Глядя на эти аккуратные домики, никто бы и не подумал, что здесь живут те, кто черпает силу из разрушения.
    Из калитки одного из домов вышла женщина. Она окинула меня внимательным взглядом.
    — Зачем пришла? — спросила она, не выказывая ни тени враждебности.
    — Я ищу Сару.
    Женщина понимающе улыбнулась, обнажив ровные зубы.
    — Ну что ж, пойдем.
    Мы подошли к дому, ничем не отличающемуся от остальных. Дверь открыла маленькая девочка, звонко крикнула: «Мама, к тебе пришли!» — и вскоре на пороге появилась Сара.
    — Я же говорила, что ты придешь сама, — произнесла она, и в её голосе я услышала торжество охотника, загнавшего дичь.
    Она завела меня внутрь. Там, в полумраке комнаты, я выложила всё: мне нужно увидеть Роба. Любой ценой.
    — Чтобы Хольда открыла тебе врата, придется заплатить, — Сара подошла ко мне вплотную. — Пойдешь в лес, к самому старому алтарю Богини. Дашь ей свою кровь. Отдашь часть себя... и дашь нерушимое обещание: ты явишься на её зов в ту секунду, когда она этого потребует.
    «Обещание»... это звучало как петля на шее. Но образ Роба, его неподвижного тела на выжженной земле, стоял перед глазами. «Я отдам ей всё, — подумала я, глядя в спокойное лицо ведьмы. — Всё, что угодно, лишь бы еще хоть раз услышать его голос». Сара вывела меня на задний двор. Там, в загоне, суетилась обычная домашняя птица.
    — Преподнеси Хольде кусок плоти. Она любит живое тепло, — ведьма указала на одну из куриц.
    — Я... я должна убить её? — К горлу мгновенно подступил ком тошноты. Раньше я не могла даже представить себе подобного.
    — Ты сама сказала: любой ценой, — голос Сары был ровным, почти равнодушным.
    Она протянула мне топор. Его лезвие тускло блеснуло в свинцовом свете дня. Руки мои дрожали так сильно, что я едва не выронила древко, но перед глазами стояло лицо Роба. Чтобы вымолить у него прощение, чтобы очистить душу от липкой лжи, я была готова на всё. Даже на это.
    Это было мерзко. Низко. Я почувствовала, как жизнь уходит из тела существа под моими руками, и эта тяжесть навсегда осела в моих ладонях. Меня трясло в настоящей лихорадке, когда Сара протянула мне старый, покрытый рунами кинжал и подробно объяснила, как найти алтарь Хольды в чаще.
    — Приходи к нам вечером, на общий костер, — бросила она мне вслед. — Самайн — лучший праздник из всех. Он сбросит с тебя оковы и откроет глаза на всё, что сейчас от тебя скрыто.
    Я молча взяла подношение, кинжал и побрела назад в лес. На улице уже стремительно вечерело — в этот день ночь окончательно брала верх над светом, и тьма казалась мне сейчас единственной родной стихией. Огибая Цитадель, я мельком увидела Аластора — он стоял на высокой стене, вглядываясь в темнеющий лес. Я пригнулась, надеясь остаться незамеченной под защитой сумерек. Город внизу кипел жизнью: посад готовился к Самайну. Огромные костры, пока еще темные и холодные, высились на площадях, всюду вырастали шатры и лавки. Праздник мертвых обещал быть шумным, но мне не было места в этой толпе.
    Едва я шагнула под своды леса, тишину разрезал его голос:
    — Что это ты задумала? — Аластор возник словно из воздуха.
    «Черт, исчезни... просто исчезни!» — взмолилась я про себя.
    — Не твое дело, — буркнула я, не замедляя шага. — Ничего противозаконного я не совершаю. Пропусти.
    Он преградил мне путь и стальной хваткой сжал моё запястье.
    — Куда ты собралась? В таком виде?
    Я вскинула на него взгляд, полный ледяного бешенства.
    — Я что, обязана перед тобой отчитываться? Мне кажется, я тебя ясно предупреждала, Аластор, — прошипела я, и в ту же секунду резкий порыв ветра ударил ему прямо в лицо, отбрасывая пряди волос.
    Он сжал кулаки так, что затрещали костяшки. В его глазах полыхнуло что-то пугающее.
    — К черту тебя! — рявкнул он. — Катись! Иди, загуби себя окончательно, если так этого хочешь! Мне плевать на тебя, Осборн! Слышишь? Плевать!
    Он резко развернулся и с размаху дважды ударил кулаком по стволу дуба. Меня больше не интересовала его реакция, его гнев или его странная забота. У меня была цель, и я собиралась достичь ее любой ценой. Я нашла его. Алтарь притаился у самого источника, в месте, где лес замирал, словно боясь сделать лишний вдох. Камень был невероятно старым — время и сырость изъели его поверхность, а седой мох медленно пожирал высеченную в центре пиктограмму. В сумраке Самайна этот монолит казался дверью в бездну.
    Я вытащила подношение и положила тушку на ледяную плиту. Алая кровь медленно стекала по желобам древнего знака, впитываясь в пористый камень. Затем я взяла старый кинжал Сары и, не колеблясь, полоснула по кисте . Рана отозвалась резким жаром. Я прижала ладонь к алтарю, смешивая свою жизнь с жертвенной кровью.
    В ту же секунду лесной воздух замерз. Ледяной ветер ударил мне в лицо, выбивая из легких кислород. Мир вокруг выцвел: тени стали глубже, свет — мертвенно-бледным, словно я уже перешагнула порог царства мертвых.
    — Ещё... — прошелестел утробный голос прямо в моем мозгу.
    Я задрожала. Рука сама потянулась к моей длинной белой косе. Я посмотрела на неё в руках — Роб так любил мои волосы... Он называл их шелковыми, перебирал пальцами перед сном, вдыхал их запах.
    Это было больно — больнее, чем резать кожу. Я приставила холодное лезвие кинжала к волосам на уровне плеч и одним резким движением срезала их. Тяжелая коса упала на окровавленный камень алтаря, как символ моей закончившейся юности.
    — Мне нужна твоя помощь- тихо сказала я.