Глава 11
После Литы время словно сорвалось с цепи. Дни летели с невероятной скоростью, смазываясь в бесконечную череду тренировок, засушенных трав и латыни, которая теперь снилась мне по ночам.
Роб не разговаривал со мной несколько дней после той праздничной ночи. Он пытал меня расспросами, его карие глаза, всегда теплые, стали сухими и колючими. «Я не слепой, Никс. Я вижу, что ты недоговариваешь. Твои тайны здесь, в этом мире, делают меня еще слабее. Еще уязвимее». Мне нечего было ему сказать. Я пыталась списать всё на усталость, на выгорание от магии, но ложь рассыпалась в прах. «Мы поговорим, когда ты будешь готова к правде», — отрезал он. Мы так редко ссорились в прошлой жизни, что это молчание выбивало почву из-под ног. Я не могла его винить. Как бы я сама вела себя, чувствуя, что он скрывает от меня что-то огромное и темное? Конечно, позже мы помирились, но горький осадок остался в углах нашей комнаты, как несмываемая пыль.
Прошло почти два месяца. Сменились запахи леса, небо стало выше и холоднее. Огонь, вода и ветер теперь стали частью меня — я призывала их легким щелчком пальцев, чувствуя, как стихии откликаются на мой зов, словно преданные псы. Но земля... земля по-прежнему давалась мне тяжело. Даже спустя сотни часов тренировок она оставалась глухой, свинцовой силой, которую я не могла поднять. Об эфире не было и речи — учителя говорили, что я еще слишком слаба для пятой стихии.
Аркан больше не вызывал меня. По замку ползли слухи, что с эльфами ведутся переговоры, но подробности вязли в каменных стенах Цитадели.
Я изменилась. Стала энергичнее, выносливее. Теперь мне кажется, что всю свою жизнь в Портленде я провела в глубоком, сером сне. Мир стал ярче, четче, звуки — громче, краски — ядовитее. И вместе с тем я стала злее. Этот мир пережевывает меня, выплевывает и снова заглатывает — цикл, который не прервать.
Мое тело продолжает меня предавать. Каждую тренировку с Аластором я чувствую это предательство в каждой мышце. Вчера я чуть не вонзила ему кинжал прямо в сердце. «Fige!» — сорвалось с моих губ, и сталь послушно полетела ему в грудь. В последний миг он щелкнул пальцами, клинок сменил траекторию и со звоном ударился о стену. Он то наказывал меня, то скалился в своей этой полуулыбке, от которой хотелось либо бежать, либо ударить. Я рисовала руны защиты на своих запястьях, носила в кармане холодный, тяжелый оникс, но кажется, против этого демона ничего не действует. Его присутствие — как радиация: оно повсюду.
На нашем этаже снова появилась стража. Они теперь везде: в коридорах, в саду, даже в лесу я чувствую на затылке их взгляды. Аркан ждет. Он думает, что я сорвусь и побегу искать спасения у Игнис. Иногда мне кажется, что это был бы единственный верный шаг, но страх перед неизвестностью — перед тетей, ставшей королевой врагов — тормозит меня. И бабушка... Дочери уже однажды бросили её. Я не имею права поступать так же. Я — всё, что у неё осталось в этом холодном, магическом мире. В этой долгой, затяжной агонии мы дожили до Лугнасада — времени, когда земля отдает первый урожай. На узких улочках посада открылись ярмарки, в воздухе повис запах печеного хлеба. Повсюду продавали караваи в форме круглого солнца и маленьких пшеничных человечков. Ламмас не отмечали с таким безумным размахом, как Литу, но подношения богам в этот раз были особенно щедрыми: корзины золотистого овса, переливающаяся на солнце пшеница и первый густой мед, пахнущий уходящим летом. Праздник жизни, который для меня казался праздником прощания.
Мама так и не пришла. Какая трусость... С каждым прожитым здесь днем я все больше сомневалась в ее невиновности. Раньше я защищала её образ в своем сердце, но теперь реальность выжигала все оправдания. Зачем нужно было бежать? Если она не совершала того страшного преступления, ей достаточно было выпить глоток настойки правды перед всеми — и обвинения рассыпались бы в прах. Но она предпочла трусливый побег, оставив за собой пепелище.
Мы с Робом часто обсуждали это долгими вечерами, когда свет свечи дрожал на каменных стенах. Вывод напрашивался сам собой: она действительно была виновата в смерти королевы Арадии. Уйти в Темный ковен, играть с запретными силами — на это у неё хватало смелости. А ответить за свои поступки, посмотреть в глаза мужу и сыну убитой — нет.
Бабушка десятилетиями несла этот крест, а теперь его взвалили на мои плечи. И пока я учусь убивать и чувствую, как магия перекраивает мой разум, я представляю ее там, в Портленде. Надеюсь, она заперлась в нашем тихом доме, печет свои чертовы булочки и чувствует себя в безопасности, пока мир, который она разрушила, медленно пожирает её дочь. Лугнасад принес в наш сад долгожданную работу. Мы втроем — я, Роб и бабушка — убрали первый урожай. Азра сияла, а сад под руками Роба окончательно преобразился. Он успел поставить две маленькие теплицы, штакетник теперь стоял идеально ровный, выкрашенный в свежий белый цвет. Даже духи нашего дома, вечно шепчущиеся по углам, теперь только и твердили о нем: «Хороший мальчик... работящий... добрый...». Я дразнила его этим, заходясь от смеха, а Роб деланно бесился. Он комично хмурил брови и заявлял, что вообще-то всегда мечтал быть «плохим парнем», а не любимцем призраков-домохозяек. В такие моменты у меня от хохота болел живот, и я на секунду забывала, где мы находимся. Мы стали проводить вместе гораздо больше времени. Когда у меня появлялось окно в обучении, я шла с ним к Эйдену. Было странно и гордо видеть, как Роб помогает переписывать вековые дипломатические подходы. Эйден по-настоящему прислушивался к нему; они часами спорили, рассуждали, искали новые пути для государства. Не знаю, как Аркан на самом деле относится к такой активности «человека без дара», но Роб наконец-то чувствовал себя важным. А я просто была рядом. В эти часы я пыталась всеми силами привязать себя к нему, врасти в его спокойную, человеческую энергию. Я выбрала его несколько лет назад и подтверждала этот выбор каждую секунду. Мне плевать, что говорит мое предательское тело в зеркальных залах под взглядом принца. Сердцем я была здесь. С моим «хорошим мальчиком», пахнущим деревом и честным трудом.
— Никс, взорвись! Кричи! Выпусти на волю свою ярость! Земля — часть тебя, давай! — голос Линды сорвался на надрывный крик. Её щеки пылали, темная челка прилипла к мокрому лбу от напряжения.
Мы занимались в самой чаще леса. Я пыталась, честно пыталась, но вместо яростного крика из горла вылетал лишь жалкий писк. Пустота внутри не давала звуку родиться. Я зажмурилась. Прислонилась спиной к вековому дубу, чувствуя его грубую, шершавую кору. Я начала тянуть. Глубоко, жадно, впитывая его силу, его многолетнюю энергию. Кончики пальцев закололо тысячью иголок, а ступни словно охватило невидимое пламя. Земля под ногами больше не была мертвым камнем.
— Intexe radices! — выкрикнула я, и голос мой окреп. — Intexe radices!
Ветер ударил в лицо, принося запах прелой листвы и сырого мха. Я почувствовала, как подо мной задрожал пласт земли, и в ту же секунду корни дерева, массивные и узловатые, с треском вырвались наружу, вздымая почву. Мир закачался, поплыл перед глазами, и я провалилась в тяжелую, вязкую темноту. Пришла в себя я уже на земле. Линда заботливо поддерживала меня за плечи, усаживая поудобнее.
— Еще хочу... — прошептала я. Сил не было даже поднять руку, но боги... они пробудили во мне что-то первобытное и нереальное.
Я снова повалилась на бок, прижалась щекой к прохладной, пахнущей дождем земле и буквально растеклась по ней. Казалось, я слышу, как глубоко под нами течет вода и ворочаются камни.
— Ох, конечно еще, куда тебе сейчас, — запричитала ведьма, вытирая пот с лица. — Полежи минутку. Это было очень хорошо, Никс. По-настоящему. Наконец-то мы сдвинулись с этой мертвой точки. Ты услышала её.
Я дышала в такт земле, постепенно приходя в сознание. Линда довела меня до родника, придерживая под руку, будто я была сделана из хрупкого стекла. Я умылась ледяной водой, сделала несколько глотков и прошептала слова благодарности Великой Матери.
Когда мы вернулись в замок, я чувствовала себя опустошенной, но торжествующей. Огромное, неподъемное желание спать накрыло меня с головой, едва мы пересекли порог Цитадели. Пройдя по коридору метров пять, я осознала свою ошибку: здесь другие тени, другой звук воздуха. Я свернула не в то крыло. Здесь было слишком тихо, мрачно и пусто; само пространство словно давило на плечи, выжимая остатки сил после тренировки. Я уже собиралась развернуться, чтобы спуститься ниже, но внезапно тишину разрезал шепот. Он доносился из-за приоткрытой тяжелой двери. Я замерла, вжимаясь в холодную каменную стену, и затаила дыхание. Я не могла понять, мужчина это или женщина, но одно слово прозвучало отчетливо, как удар колокола: Хела. Имя мамы. Я подошла ближе, ведомая не разумом, а чем-то первобытным. Заглянув в щель, я не увидела людей, лишь кусок темного, пыльного помещения. Любопытство пересилило страх. Я вошла внутрь.
Маленькое окно почти не пропускало свет, оставляя комнату в глубоком, сером полумраке. Вдоль стен на полках поблескивали кубки, лежали старинные книги в тяжелых переплетах, серели зеркала и хищно поблескивали лезвия кинжалов. Но голоса... они не исчезли. Теперь они звучали прямо в моей голове, обволакивая сознание, как густой туман.
«Хела, это ты?» — прошелестело в ушах.
«Забери меня...»
«Я знаю — кто... Я помогу тебе выбраться отсюда».
В этот миг мой разум окончательно попал в плен. Тело онемело, потеряв вес. Я видела свои руки, но не чувствовала их. Мысли вязли, превращаясь в приторный, тяжелый сироп. Кто-то похитил мою волю, вытеснил «я» и заменил его этим шепчущим маревом. Я брела вглубь комнаты, ища источник этих фраз, пока мир вокруг окончательно не схлопнулся до точки, оставляя меня в жутком магическом трансе. «Возьми меня, и я освобожу тебя из его власти...» Эти слова были единственным, что имело смысл. Да, мне это нужно. Нужно. Мне необходимо вырваться, сбросить эти оковы, перестать быть пешкой. Я тонула в вязком, дурманящем состоянии, не понимая, где верх, а где низ. Моя рука, словно чужая, медленно потянулась к тускло поблескивающему на полке кубку. В тот миг, когда пальцы почти коснулись холодного металла, на мое плечо легла чья-то рука.
— Не слушай их, Никс. Они не дадут тебе того, чего ты хочешь, — мертвенно-тихо произнес знакомый голос.
— Нет... дадут... — мой голос звучал странно, растянуто, как на замедленной пленке.
«Конечно, ты получишь всё», — зашептали стены, перебивая друг друга. «Не слушай его, он не хочет отпускать тебя... Бери!»
Аластор медленно развернул меня к себе, перехватывая за плечи. Его глаза... они были странными. Стеклянными, пугающе яркими в этом сумраке, отражающими всё безумие комнаты.
«Оставь ее здесь», «Зуб за зуб», — голоса бесновались, накладывались на гул крови в моих ушах. Я не могла сформулировать ни одной четкой мысли, они рассыпались, едва возникнув. Он крепко сжал мои ладони своими — обжигающе горячими.
— Смотри на меня! Смотри мне в глаза, Никс!
Я подчинилась. Я смотрела в его глаза, чувствуя его жар, и во мне боролись два мира. Он — предатель, враг, он держит меня здесь. А они... они хотят мне помочь. Они обещают спасение от него.
«Просто возьми меня в руки!» — визжал голос из кубка.
«Она убила твою мать!» — выплюнуло зеркало на стене.
— Иди за мной. Просто иди, — Аластор начал отступать к выходу, пятясь и не выпуская моих рук.
Мне казалось, что эта комната бесконечна, что пространство растягивается, превращаясь в лабиринт, из которого нет выхода. Но самое страшное было другое — часть меня, та, что была в трансе, больше не хотела уходить. В коридоре было светлее, но для меня мир оставался серым, тягучим . Транс держал крепко, высасывая волю и заменяя её чужими, вязкими желаниями. Слезы сами побежали по моим щекам, оставляя на коже ледяные дорожки.
— Пожалуйста, оставь меня здесь... оставь... — прошептала я, почти не узнавая собственный голос.
И тут дверь позади нас захлопнулась с оглушительным, пушечным грохотом. Гул прокатился по камням коридора, и я только в этот момент осознала — мы снаружи. Но голоса не умолкали. Они бились о запертое дерево, просачивались сквозь щели, царапали изнутри: «Забери нас! Забери...» Мне нужно было туда. К ним. К этой свободе, которая пахла пылью и кровью. Я из последних сил, превозмогая оцепенение в мышцах, подняла тяжелую руку и потянулась к ручке, пытаясь распахнуть дверь обратно в мрак.
— Нет! — Аластор накрыл мою ладонь своей, с силой прижимая дверь к косяку. Его дыхание было сбивчивым, лицо — бледным, как полотно, взгляд затуманенный — Не сопротивляйся! Помоги мне, Никс, или мы оба там пропадем!
— Тогда я хочу пропасть — шептала я.
Я пыталась вырваться, но он резко перехватил меня за плечи и с силой прижал к стене.Я должна туда зайти,я пыталась оттолкнуть его, он смотрел на меня секунду, две, а потом его губы накрывают мои — жадно, сразу глубоко, без предисловий. У меня перехватывает дыхание.А голоса в голове затихают. С губ срывается стон — тихий, гортанный, против воли. Он слышит. Его пальцы впиваются в мои бёдра, подхватывают, отрывают от пола. Лопатки впечатываются в холодную стену. Он прижимается всем телом, вдавливая меня в камень так, что я чувствую каждый напряженный мускул, каждую твёрдую линию его торса. Мои ноги обвивают его бёдра. Его ладони скользят вниз, пальцы вжимаются в ягодицы, сминают грубо, требовательно. Его язык проталкивается глубже, и я задыхаюсь — но не от нехватки воздуха. От него. Он целует по-собственнически, так, будто я уже принадлежу ему, и в груди что-то обрывается. Низ живота сводит тугим, горячим узлом. Он отрывается от моих губ, чтобы вдохнуть — рвано, тяжело. Я чувствую его дыхание на своих припухших, мокрых губах. Наши вздохи смешиваются. Его лоб прижат к моему. Грудь вздымается часто, лихорадочно-быстро, в общем ритме с моей. Он снова обрушивается на мои губы. Я не могу думать. Голова кружится. Но это не транс. Запрокидываю голову назад, и это приглашение. Он понимает его мгновенно. Горячие, мокрые губы обрушиваются на мою изогнутую шею. Покусывают. Засасывают кожу над бьющейся жилкой. Его бедра непроизвольно подаются вперед, вжимаясь в меня. Я всхлипываю от остроты ощущения. Он тихо рычит мне в шею, и этот звук вибрацией отдаётся прямо в низ живота, скручивая узел еще туже.Я должна это прекратить,
должна..
должна..
В голове появляется образ Роба.
— Хватит, — вырывается у меня. Голос ледяной, но в конце срывается на хрип. — Отпусти меня.
Он замирает. Тяжело дышит, уткнувшись лбом в мое плечо. Пальцы медленно, нехотя разжимаются. Он отстранился. Глаза — шторм. Губы приоткрыты, влажные. Кадык дернулся, когда он тяжело сглотнул. Я оттолкнула его ладонями в грудь. Он отступил на шаг. Слёзы душили меня, но я не давала им выхода. На ватных, непослушных ногах я пошла прочь, чувствуя, как между бёдер всё ещё пульсирует тянущая, неутолённая боль.
Лучше бы я не выбралась из той комнаты.
Слезы обжигая щеки. «Предательница! Тварь!» — эти слова пульсировали в висках в такт рваному сердцебиению. Я ненавидела себя так сильно, что эта ненависть казалась почти осязаемой, липкой субстанцией на коже. Лучше бы я сдохла в той комнате. Лучше бы глаза Аластора стали последним, что я видела в жизни, прежде чем тьма поглотила меня навсегда. Я добежала до реки, срывая с себя одежду на ходу. Обувь, брюки, рубашка — всё летело на песок. Я нырнула в темную воду, не раздумывая. Скрылась с головой, уходя на глубину, туда, где тишина была абсолютной. Я не выныривала долго. Ждала, пока легкие не начнет жечь огнем, пока мозг не завопит от ужаса перед неминуемой гибелью. Только когда воздуха не осталось ни капли, я рванулась вверх. Вода в августе уже стала ледяной, кусачей. Меня била крупная дрожь, зубы выстукивали неровный ритм, но мне было мало. Я жадно набрала воздух и снова ушла под воду. Только это чувство — что ты вот-вот умрешь, что граница пройдена — на несколько секунд гасило во мне всё остальное. Глушило память о его руках на моих бедрах и о его губах на моей шее. Наконец я выбралась на берег и рухнула на жесткую траву. Я лежала раскинув руки и стеклянным взглядом смотрела в серое небо.
«Кто ты такая, Никс ?» — спрашивала я у себя.
Я ведь никогда не была той девчонкой, что западает на «плохих парней». Я не та, кто предает, кто лжет в лицо любимому, кто изменяет самой себе. Так почему? Почему я так отчаянно, до дрожи хочу его? От этой правды, признанной вслух в одиночестве, живот стянуло в тугой, болезненный узел, а во рту стало горько, словно я наелась полыни. Я пролежала на берегу до тех пор, пока тени деревьев не превратились в длинные черные когти, тянущиеся ко мне. Холод пробрался под ребра, вытеснив из тела остатки тепла, но я не двигалась. Нехотя, словно на эшафот, я поднялась и начала одеваться. Ткань рубашки казалась наждачной бумагой на коже, которая всё ещё помнила жар чужих рук. Я должна сказать Робу правду. Эти слова бились в голове в такт моим шагам по темнеющей тропе. Сказать, что меня целовал другой. Сказать, что я хотела этого.
Но боги, я же не хотела! Мой разум кричал «нет», мое сердце обливалось кровью от любви к Робу, но всё моё естество... оно предало меня. Ни разу в жизни я не испытывала такого чудовищного, парализующего желания, как к нему. Это было похоже на болезнь, на одержимость. Почему всё моё нутро тянется к нему, как стрелка компаса к черному полюсу?
Я шла к замку, подбирая слова, которые невозможно произнести. Как объяснить Робу то, чего я не понимаю сама? Как признаться человеку, который ради меня изменил свою жизнь, что я захотела другого в первую же секунду, как столкнулась с ним взглядом ? Что я видела в его глазах ту же жажду, ту же темную искру, и она отозвалась во мне вопреки всякой логике и чести. Раскаяние душило меня сильнее, чем холодная вода. Каждое воспоминание о Робе — о его заботе, о том, как он защищал меня, будучи бессильным против магии — теперь вонзилось в меня калеными иглами. И теперь я должна была прийти и добить его этой честностью, которая никому не принесет облегчения. Сказать правду означало разрушить наш мир. Промолчать означало окончательно превратиться в чудовище. Я шла как на казнь, пересчитывая каждый шаг по каменным плитам. Каждое движение отзывалось в груди глухой, пульсирующей болью — я ненавидела себя так сильно, что само существование казалось преступлением. Я должна войти и уничтожить всё, что у нас осталось, одним честным признанием.
Толкнув дверь, я замерла на пороге. Но ожидаемого спокойствия не было. Роб лежал на кровати, бледный, с неестественно вытянутой рукой. Белоснежный бинт, туго обмотанный вокруг предплечья, быстро пропитывался алой, пугающей кровью.
— Что случилось?! — мой голос сорвался на крик, меня затрясло мелким, лихорадочным ознобом. Я бросилась к нему, падая на колени у кровати.
Роб вдруг коротко засмеялся. Этот звук, такой обыденный и теплый, ударил по моим натянутым нервам сильнее любой магии. Мне стало еще хуже.
— Никс, тише... ты чего? Успокойся, милая. Это просто сломанная рука.
— Как это произошло? Роб, скажи мне правду! — я захлебывалась словами, слезы хлынули из глаз с новой силой. Я оплакивала не только его руку. Я оплакивала нас.
— Да я был с Ноем на стене... — он поморщился, пытаясь устроиться удобнее. — Там эта дурацкая лестница, она парит в воздухе. Я начал наступать, а она просто ушла из-под ног. Милая, ты чего? Не плачь, Никс, это всего лишь кость. Заживет.
Но я уже была в настоящей истерике. Меня вывернуло наизнанку от осознания несправедливости: он терпит боль в этом чужом, враждебном мире, он калечится на этих проклятых стенах, пока я
— Это я во всем виновата! — выла я, уткнувшись лицом в его здоровое плечо. — Это всё из-за меня! Ты здесь из-за меня! Если бы не мой поход, если бы не мое желание свободы...
Нижняя губа тряслась, я задыхалась, не в силах остановиться. Роб приподнялся, превозмогая боль, и обнял меня единственной здоровой рукой, притягивая к своей груди.
— Перестань. Не плачь, пожалуйста. Я был у лекаря, она напоила меня чем-то горьким и сказала, что скоро всё пройдет. Кажется, она даже... ну, стянула кости. Срастила их за пять минут.
— Срастила? — я всхлипнула, поднимая на него опухшие глаза. В голове не укладывалось, как кость может срастись так быстро.
— Да, — он слабо улыбнулся и коснулся пальцами моей щеки. — Моя девушка огонь на ладонях зажигает, так что здесь это нормально. Не хватало еще, чтобы ты меня жалела. Справлюсь.
Его доброта и мужество были для меня сейчас страшнее любой пытки. Я смотрела на него и понимала: я не смогу сказать. Не сейчас. Всю следующую неделю я ходила за ним по пятам. Роб злился, когда я пыталась помочь ему одеться или разделать мясо за ужином — он терпеть не мог чувствовать себя слабым, особенно в моих глазах. Его бесило это вынужденное бессилие, он бодрился, старался казаться независимым, но я видела, как в его глазах гаснет привычный свет, когда он сталкивался с очередным проявлением магии.
Я так и не рассказала ему. И поклялась себе, что никогда не расскажу. Я не была на тренировках, а он и не звал. Я решила для себя: если то, что произошло в коридоре, было лишь способом вывести меня из транса — пусть так. Я запуталась, на меня навалилось слишком много, и я просто позволила себе на мгновение сойти с ума. Теперь я буду только учиться. Я приму все знания, даже из его рук, потому что магия стала моей единственной опорой. Я полюбила эту силу. И от этой любви мне страшно. Ведь я знаю: рано или поздно мне придется искать выход из этого мира. Придется оставить магию, оставить бабушку... О последнем я стараюсь даже не думать, сердце раскалывается на куски при одной мысли о новом расставании. Но сейчас важнее другое — наши отношения с Робом. Он молчит, и это напряжение в нем ощущается как натянутый провод. Я чувствую, как этот мир методично, кусочек за кусочком, ломает его гордость.
Еще через неделю повязку сняли. Рука была абсолютно здорова, кожа — чистая, даже без намека на шрам. Это чудо медицины только подчеркнуло пропасть между нами. Чтобы немного развеяться, мы решили пойти в таверну с Моргаузой и Эзрой. В этом городе люди всё ещё смотрят на меня с опаской, шепчутся за спиной, поминая грехи моей матери, но эта парочка — единственные, кто относится к нам по-настоящему искренне. Нам нужно было хоть на вечер стать обычными людьми. Роб был прав: таверна «Три кошачьих глаза» действительно походила на декорации к старому английскому фильму. Темное дерево, уютный полумрак, запах солода и пучков трав, свисающих с потолочных балок. Мы заняли стол в самом углу, подальше от любопытных глаз.
— Итак, — Моргауза лукаво прищурилась, — эль или настойки?
Роб и Эзра, словно сговорившись, принялись ритмично стучать кулаками по столу: «Эль! Эль! Эль!». Было видно, что у них уже появились свои маленькие обряды и мужская солидарность. Мы с Моргаузой заказали вишневую настойку. Она была приторно-сладкой, тягучей, но в конце алкоголь обжигающим пламенем проваливался в горло, заставляя кровь бежать быстрее. Мы проводили время на удивление хорошо. Я не выпускала руку Роба из своей, чувствуя его тепло. Хвасталась успехами: показывала, как послушные языки пламени танцуют на моих пальцах, и как легко мне теперь даются бытовые заклинания. Парни только вздыхали. Эзра, не таясь, признался, что у него бывали мысли уйти за барьер, в мир без магии, чтобы перестать чувствовать себя обделенным. В этот момент я видела, как Роб сочувственно кивнул — они понимали друг друга без слов.
— Пойдем-ка танцевать! — Моргауза внезапно вскочила и потянула меня за рукав.
— Но никто же не танцует! — запротестовала я, оглядывая зал.
— Значит, мы будем первыми!
Она буквально вытащила меня из-за стола. Ритм захлестнул нас. Глухой, утробный стук бойрана отдавался в самой груди, а волынка вела свою высокую, тягучую партию — в её голосе слышалось что-то древнее, идущее от времен первых друидов. Скрипки и флейты сплетались в пьянящий кельтский хоровод.
Моргауза подбадривала меня, и я, наконец, поддалась. Мы кружились в танце, и я чувствовала, как с каждым движением с меня спадает тяжелая патина последних месяцев. Моргауза была моим глотком чистого воздуха: наше обучение всегда строилось на доверии. Оказалось, она — удивительно светлый человек. Там, за барьером, я вечно улыбалась и была легкой на подъем. Глядя на смеющуюся ведьму, я всем сердцем надеялась, что эта часть меня когда-нибудь вернется. Там, за барьером, я годами была заложницей маминых страхов. Оглядываясь назад, я понимала, что каждое мое новое открытие в Портленде — будь то поездка на серфинг или случайная вечеринка — было для меня глотком кислорода. Я была жадной до жизни, жадной до каждого мгновения свободы. Я безумно скучала по той прежней Никс и знала: чего бы мне это ни стоило, я хочу вернуть себе ту легкость.
Алкоголь окончательно расслабил узлы внутри. Танцы, громкий смех, сияющие искры магии на кончиках пальцев — в какой-то момент мне показалось, что я действительно могла бы быть счастлива в этом мире. Если бы не всё «но».
— Так, я думаю, ты готова к анисовой! — задыхаясь от смеха, прокричала Моргауза. Ее щеки раскраснелись, волосы выбились из кос.
— Я уже боюсь! — честно призналась я, пытаясь перевести дыхание.
— Давай, девочка, не трусь!
Мы подлетели к барной стойке. Парень, не глядя, плеснул в крошечные стопки прозрачную жидкость, пахнущую пряными травами и опасностью. Мы выпили залпом. Боги, рот обожгло так, будто я лакнула жидкого огня! Я схватилась руками за лицо и начала прыгать на месте, пытаясь остудить этот пожар.
— За что, Моргауза?! — выдавила я сквозь слезы, а ведьма только заливалась смехом, хотя сама морщилась и хватала ртом воздух.
Я обернулась, всё еще смеясь, и вдруг мой взгляд наткнулся на дальний угол бара. Мир мгновенно остановился. Звуки бойрана смолкли, люди превратились в застывшие изваяния, а хмель выветрился, оставив после себя лишь ледяную ясность.
Там, в тени, сидел Аластор. Та самая рыжая ведьма прижималась к его плечу, а рядом сидел какой-то парень. Аластор смотрел на меня. Прямо, не моргая, прошивая насквозь этим своим невыносимым взглядом. Секунда, вечность — и он резко отвел глаза, возвращаясь к разговору, словно меня и не существовало. Звуки таверны обрушились на меня с новой силой, разбивая тишину.
— Мне нужно... в туалет, — бросила я подошедшей Маргаузе, стараясь, чтобы мой голос не дрожал так же сильно, как руки. Мы вдвоем зашли в туалетную комнату — тесное помещение с низким сводом, пропахшее сырым камнем и можжевеловым мылом. Я сразу припала к каменной чаше с водой. Плеснула в лицо, надеясь, что холод смоет не только жар анисовой настойки, но и тот пристальный, обжигающий взгляд из угла зала.
— Обожгло? — Моргауза прислонилась к косяку, с облегчением выдыхая. — Сильная штука, коварная.
— Да... есть такое, — я выпрямилась, глядя на себя в треснувшее зеркало.
Сердце бешено колотилось о ребра, как пойманная птица. «Нет, — твердила я себе, — я не позволю ему выбить меня из колеи. Мне плевать на него. Я здесь, я отдыхаю со своим парнем и единственными друзьями». Я клялась, что возьму от Аластора только сухие знания, только формулы заклинаний. Хватит, Никс! Ты не жертва. Уж точно не его жертва.
— Ты побледнела, — Моргауза подошла ближе и осторожно коснулась моей щеки горячими пальцами. — Совсем белая стала.
Я заставила свои губы растянуться в улыбке, хотя кожа на лице казалась застывшей маской.
— Правда, всё хорошо. Я просто редко выпивала раньше, а анисовая... это было чересчур. Больше не буду.
Моргауза понимающе кивнула и поправила мне выбившийся из прически локон. Я сделала глубокий, очищающий вдох и вышла из комнаты с высоко поднятой головой, расправляя плечи. Мы вернулись к нашему столику. Роб с азартом рассказывал Эзре про футбол. Оказалось, местные мальчишки тоже гоняют тряпичный мяч по дворам, но масштабы игры были Робу непонятны.
— Ну, если для нас когда-нибудь откроют барьер, мы обязательно выберемся посмотреть настоящий матч, — Эзра мечтательно улыбнулся, отхлебывая эль.
— Я думаю, для нас его точно не откроют, — Роб горько хмыкнул, крутя в пальцах пустую стопку.
— Аркан — точно нет, — согласилась Моргауза, понизив голос. — Но ему уже шестьдесят два. Рано или поздно Аластор взойдет на престол, и тогда... я думаю, он откроет.
— Шестьдесят два? — я удивилась. Аркан выглядел крепким, как старый дуб. — Он был сильно старше Арадии?
— Лет на пятнадцать, — кивнула Моргауза.
— А почему ты решила, что Аластор откроет барьер? — спросил Роб.
По моему телу прошла ледяная дрожь. «Он не откроет, — кричало всё внутри. — Он скорее убьет меня или заставит служить вечно». Я не верила, что Аластор такой же прагматик, как отец. В принце было что-то стихийное, непредсказуемое, как лесной пожар. Но я промолчала, сжав руку Роба под столом.
— Не знаю, —Моргауза пожала плечами, глядя в глубину зала. — Я просто думаю, что он надел маску. Спрятался за ней, стал холодным, закрытым. Знаете, я не могу сказать ничего дурного против Аркана, мы под его рукой живем в достатке и мире, но... я чувствую от него опасность. А от Аластора — нет.
Я замерла с кружкой в руке. «Хотела бы и я не чувствовать от него опасности». Мы вернулись в свои покои глубокой ночью. Несмотря на ледяной взгляд Аластора, оставивший горький след где-то под ребрами, хмель сделал свое дело: мы с Робом просто рухнули в кровать, отдаваясь легкому, пьяному веселью, которое на время заглушило все страхи. Но утро выставило счет. Голова раскалывалась, каждое движение отдавалось пульсирующей болью в висках. Я ненавидела это состояние — именно поэтому в своей прошлой жизни почти не притрагивалась к спиртному. А вот Роб, к моему удивлению, был бодр и полон энергии. Он быстро привел себя в порядок под душем, подхватил два увесистых фолианта и ушел, коротко бросив, что сегодня он «критически важен» для Эйдена. Я кое-как заставила себя встать. После долгого горячего душа, который немного привел мысли в порядок, я побрела на кухню. К счастью, там меня встретили знакомые лица. Я уже успела сблизиться с поварихой Марой и служанкой Эрной. Мара жила в посаде по соседству с Азрой и знала её — эта связь делала её в моих глазах почти родной.
Обе женщины, статные, с натруженными руками и лицами, тронутыми морщинами, были не слишком многословны. Но в их жестах — в том, как Мара молча поставила передо мной тарелку горячего, наваристого супа прямо на разделочный стол, и как Эрна подвинула кружку с крепким травяным отваром — читалась искренняя, почти материнская забота. После еды туман в голове начал рассеиваться. Я была бесконечно благодарна судьбе за то, что сегодня у меня занятия с Моргауза. Уж кто-кто, а она точно поймет мое состояние. После тренировки я сразу отправилась к бабушке. Она была в прачечной, окруженная горами белого полотна и влажным паром. Я встала рядом, чувствуя потребность быть полезной, прикоснуться к чему-то простому и понятному.
— Calor, — произнесла я, едва коснувшись ладонью воздуха над чаном. Вода тут же отозвалась, выбросив столб густого горячего пара. Каждый раз, когда магия слушалась меня беспрекословно, я чувствовала крылья за спиной. Это было осязаемое могущество, которое уже не пугало, а наполняло смыслом.
— Пойдем домой, девочка моя. На сегодня мы со всем справились, — Азра ласково коснулась моей руки, и мы вышли в прохладные сумерки.
Дома, на уютной кухне, я в подробностях рассказывала ей про наш поход в таверну. Мы старались не касаться темы Игнис — за последние недели мы перебрали все возможные теории, и от бесконечного хождения по кругу становилось только больнее. Новостей не было. Аркан ещё пару недель назад велел мне не попадаться ему на глаза: он всё ещё кипел от ярости на Игнис и, кажется, опасался сорваться на мне. Я была только рада оставаться в тени, хотя жажда ответов на вопросы о матери и тете с каждым днем жгла меня изнутри всё сильнее.
— Когда мы приступим к эфиру? — спросила я, глядя в окно на темнеющий сад.
Бабушка мягко улыбнулась, и лучики морщинок вокруг её глаз стали глубже.
— Начнем на Самайн, милая. Это время, когда граница между мирами становится почти осязаемой. Духи предков нашепчут тебе верный путь, они помогут.
— Мне уже не терпится, — призналась я, чувствуя, как внутри ворочается нетерпеливая сила. — Кажется, я ждала этого всю жизнь.
— Ох, осталось совсем недолго, чуть больше месяца. А пока обуздывай природные стихии, срастайся с ними душой. И вот что, — бабушка шутливо погрозила мне пальцем, — чтобы я тебя больше босиком не видела! Ишь что удумала. Осень уже забрала тепло, земля остыла
— Скоро Мабон, милая. Нужно собрать последний урожай, поблагодарить землю, пока она совсем не уснула, — сказала бабушка, вытирая руки о передник.
Мы провели остаток дня на огороде. Это была спокойная, почти медитативная работа: мы срезали остатки зелени, связывали их в тугие пучки и развешивали под потолком кухни, заполняя дом густым, пряным ароматом сушеной мяты и чабреца. В такие минуты мне казалось, что я могу просто раствориться в этой тишине. Попрощавшись с Азрой, я пошла искать Роба, надеясь провести с ним спокойный вечер — без магии и политики. Но Цитадель не умеет долго молчать. На одном из поворотов коридора меня перехватила служанка.
— Никс, велено передать: завтра утром занятие с принцем Аластором в тренировочном зале.
«Ура», — подумала я, и внутри всё мгновенно заледенело. Нет. Просто нет. Почему он напоминает о себе именно тогда, когда у меня наконец появляется хорошее настроение? Стоит мне хоть на шаг отойти от тьмы, как он протягивает руку и затаскивает меня обратно. Ненавижу. Ненавижу то, как он вторгается в мои мысли, как он разрушает мой покой одной только короткой вестью через служанку. Этот вечер перестал быть томным. Предвкушение завтрашней встречи осело в горле горьким комком, и я поняла, что сна снова не будет. Я рассказала Робу, что завтра утром принц снова забирает меня на тренировку. Его лицо тут же помрачнело.
— Ты всегда избегаешь этой темы, — заметил он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Почти не рассказываешь, как всё прошло.
— Просто он энергетический вампир, — соврала я, не моргнув глазом. Я просто не могла допустить, чтобы Роб ввязался в перепалку с этим демоном. — Я принимаю его знания, но мозг блокирует само его существование.
Я рассказала Робу про тренировки как они проходили, а потом он поделился своими новостями: завтра Аркан вызывает Эйдена к себе. Мы легли спать, но утром Роб проснулся вместе со мной.
— Я провожу тебя, — твердо сказал он. — И вообще, я хочу ходить с тобой на занятия.
— Роб, но Аластор прав... я не смогу сконцентрироваться, если кто-то будет рядом. Пойми, то, что он научил меня метать огненные шары и двигать предметы — это наша единственная защита в этом мире. Это важно для нас обоих.
— Класс, — он горько хмыкнул. — Если что-то пойдет не так, меня будет защищать моя девушка, а я буду стоять в сторонке и томно вздыхать.
— Роб, не говори так! — я перехватила его руку. — Ты же знаешь, для меня это не слабость. Это просто реальность. Ты встречаешься с ведьмой.
Я сама запнулась на последнем слове. «Ведьма». Оно прозвучало резко, окончательно, и по телу тут же пробежала волна мурашек. Кажется, я впервые назвала себя так вслух.
В конце концов, мне удалось убедить Роба, что за меня не стоит переживать, и он пошел провожать меня к залу. Роб чуть склонил голову, и в его взгляде промелькнула та особенная, мягкая забота, от которой у меня всегда теплело в груди.
— Хочешь, я пойду с тобой на тренировку? — спросил он.
Я покачала головой, пытаясь вложить в улыбку всю уверенность, которую сейчас не чувствовала. Губы слушались плохо, вышло, наверное, жалко.
— Нет, всё нормально, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Я справлюсь сама, не переживай.
Вместо ответа Роб наклонился. Его ладони, тёплые и бережные, легли на мои щёки. Он поцеловал меня в нос — легко, почти невесомо, а затем в лоб, задержавшись губами на коже на пару лишних ударов сердца. Я прикрыла глаза, впитывая это тепло. Мир на секунду сузился до этого крошечного островка нежности. И взорвался.
— Хватит!- Голос рубанул воздух, как хлыст. Раздраженный, яростный. Аластор.
Я вздрогнула всем телом. Роб не шелохнулся, но я кожей почувствовала, как напряглась каждая его мышца, превращаясь в натянутую струну. Аластор стоял в проеме, заполняя собой всё пространство. Плечи расправлены, подбородок вздернут — сама непоколебимость. Воздух в коридоре сгустился, стал колючим, пробирающим до костей холодом. Роб медленно выпрямился, но рук не убрал, лишь чуть сместил их, заслоняя меня собой. Я видела, как заходили желваки на его скулах. Но голос остался ровным, обжигающе-холодным — в тон Аластору. Он смотрел ему прямо в глаза, не мигая. Без капли страха. Дерзко.
— Ваша тренировка еще не началась. Она стоит со своим парнем, она никому не угрожает, не нарушает правил. Хватит вести себя как обиженный пацан.
Тишина, наступившая следом, давила на уши тяжелым куполом. Я, кажется, забыла, как дышать. Аластор не двинулся с места, но воздух вокруг него заледенел окончательно. Даже тени, падавшие от факелов на каменные стены, будто застыли в ожидании. Когда он заговорил вновь, его голос был страшнее крика — холодный, опасный, он сочился не яростью, а ледяным, расчетливым презрением. Каждое слово падало раздельно, весомо.
— Когда эльфы нападут, я посмотрю, как ты защитишь её. Что ты сделаешь? — он сделал микроскопическую паузу, и его губы тронула тень жестокой усмешки. Следующая фраза вошла, как гвоздь под ребро.
— Она должна развивать свою магию, а ты стоишь и зажимаешь ее у стен
Мир качнулся. В висках застучало. Кровь отлила от моего лица так стремительно, что перед глазами поплыли темные точки. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, судорожно и больно. Нижняя губа предательски задрожала, и я прикусила её изнутри, до солоноватого привкуса, чтобы он не заметил.
Зажимаешь у стен
Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Аластор смотрел на меня в упор, и я видела, как мерно, медленно, с каким-то гипнотическим спокойствием сжимаются и разжимаются его кулаки. Не в гневе — с чего бы ему быть в гневе. В демонстрации силы. В напоминании. «Я одним движением могу сломать тебя, твоего человека, всё, что тебе дорого». Он специально сказал это. Он хотел не просто ударить — он хотел растоптать, вбить в грязь, вдавить лицом в ту самую стену и напомнить о прошлом.
— Она учится, и это не означает, что она... — начал Роб, и в его голосе зазвенела сталь, которую я так редко слышала. Он шагнул вперёд, задвигая меня за спину окончательно.
Я мягко перебила его, коснувшись ладонью его груди, останавливая. Почувствовала, как бешено колотится его сердце под моими пальцами. Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы голос не сорвался на хрип. Горло сдавило спазмом.
— Роб, — мой шёпот прозвучал почти ласково, хотя внутри всё кричало. — Всё хорошо, милый. Я могу за себя постоять.
Роб перевёл взгляд на меня, тревожно вглядываясь в мое, должно быть, белое как мел лицо. Его брови сошлись на переносице.
— Ты вся побледнела, — его голос дрогнул, став совсем человеческим, уязвимым.
— Всё правда хорошо, — повторила я одними губами, сама себе не веря.
В наступившей тяжелой тишине Аластор шевельнулся. Медленно, с какой-то ленивой грацией хищника, расправил плечи. Его глаза, холодные и бездонные, как замёрзшее озеро, в последний раз мазнули по мне с плохо скрытым торжеством.
— Я жду тебя в зале, — бросил он тоном, не терпящим возражений. Развернулся резко, как от удара, полы его плаща взметнули воздух. И ушёл. Шаги — гулкие, размеренные — эхом отдавались от каменных стен, пока не стихли.
Я выдохнула только когда последний отзвук растворился в тишине. В груди саднило. Перевела взгляд на Роба. В его глазах плескалась гремучая смесь гнева и беспомощности.
— Не переживай, — попросила я, сама удивляясь тому, как твердо звучит мой голос. Я чуть сжала его ладонь. — Я не даю себя в обиду. Но на тебе он может отыграться. Иди. И он правда ни разу не сделал ничего плохого, а эта чего манера общения меня вообще не волнует.
— Я пойду с тобой, — упрямо сжал челюсти он. Мышцы на его лице снова окаменели.
— Нет, — я снова перебила, на этот раз жёстче. Внутри всё дрожало, но я не могла позволить ему пострадать. — Я пошла. Он меня не тронет. Мне нужна его магия и я ее беру
Я высвободила руку. И, расправив плечи, шагнула в сторону зала.Одна эта мысль идти к нему обожгла меня изнутри.