Глава 24. От лица Артура

Звонок поступил вечером, в самую гущу статики — ту, что прячется между последним светом дня и первым дыханием ночи. Снаружи уже пошел дождь. Ветер сносил капли, они с гулом разбивались о стекло. Мгновение подвешенности, когда даже время будто замерло.

Кухня была наполовину залита мягким светом ламп от тусклой подсветки — неярким, а как уличный фонарь в тумане. На глянцевом полу отражался отблеск от экрана телевизора, где замирала на паузе новостная лента, выцветшая, как и мой интерес ко всему происходящему. В моей руке — чашка с остывшим кофе: горьким, давно позабытым.

Запахло озоном после короткого замыкания — громкий щелчок в помещении, электрический всплеск. Гром. Будто дом сам вздрогнул от какого-то предчувствия, но я же не шелохнулся.

Дебют. Все шахматные фигуры расставлены по местам.

Стены отражали мой силуэт: неподвижный, как экспонат, застывший между решением разума и откровением души. Всё в миг застыло, кроме одного. Этот звонок, как разряд по мёртвому телу, как если бы сама смерть отступила на шаг, давая время договорить последнее слово.

Знакомый номер отразился на экране телефона так резко, будто чиркнувшая спичка. Искры разожгли огонь. Лиам.

Внутри будто что-то перестроилось. Но не встрепенулось. Будто рокировка. Встало нечто на свое место, как фигура в шахматах, когда игрок, наконец,  понимает, что эта партия финальная. А я — не король, не ладья и никогда не пешка. Я тот, кто физически еще не сделал ход.

Я поднёс телефон к уху почти на автомате, но уже знал — он не скажет ничего. И оказался прав. Сдавленные выдохи, срывающиеся с губ, будто он задыхался под водой. Один, второй...

— Арт... — конец вызова.

Тишина нависла надо мной. Абсолютная, как внутри пустой церкви после взрыва. И в этой тишине я уже готов был подняться. Уже давно надел пальто и  вытащил нож с пистолетом из сейфа. Я не спрашивал себя, что происходит. Просто всё стало совершаться само по себе. Мне больше не требовалось взвешивать. Я уже знал.

Была секунда, может, две. Я стоял на пороге квартиры и смотрел на тёмное отражение лифта, в котором был уже не я. Не тот, кто был просто «богатеньким извращенцем». И не тот, кто работал, жил, дышал и думал, что все в порядке. Передо мной был некто. Тот, с кем я не успел еще тесно познакомиться, но будто знал всю жизнь. Молчащий, как и всегда, собранный, резкий и... абсолютно живой.

Внизу ливень уже ускорил ход. Асфальт зеркально сиял, будто кривое зеркало, а ветер трепал капюшоны и зонты прохожих, и никто не смотрел в глаза, потому что сегодня это была лишь массовка. Город был будто в полупрозрачной стадии знамения, как бывает тогда, когда все вокруг чувствует, что где-то рядом кто-то умирает, но никто не скажет об этом вслух.

Я сел в машину и завёл двигатель, в груди что-то больно кольнуло. Отголоски прошлой боли, так и не выжженные до конца, но оттого и настоящей. Машина рванула вперёд, и свет фар разрезал сумрак. Небо было низким, как потолок камеры, узник которой уже прорезал решетку, но еще не решился бежать.

Я еду к нему. К себе.
Лиам, ты услышишь...
Jeg gav ikke slip et eneste øjeblik, for det er ikke i min magt.*²

По пути я почти не думал. Мозг работал, но не как простой интеллект, как точный механизм, не дающий сбоев. Карта. Охрана. Сигнализация. Дядя. А затем... он.

Я вспоминал дом, вспоминал двери, выходы, сколько там охраны, где могли быть камеры. Казалось, каждая капля дождя за окном отмеряет не секунды, а импульсы сердца Лиама. И каждый из них проходил сквозь меня до дрожи в позвоночнике, до безумия в глазах. Еще не поздно... нет. Никогда не было и теперь не станет.

Я гнал по трассе, нарушая правила, минуя светофоры и дорожные фонари. И понимал, что у меня никогда не было права на ошибку, но я боялся признаться себе в этом всегда, но уже не сейчас. Всё, что было до этого, казалось, не имело ни грамма смысла, но если он бы умер, то я бы никогда не родился.

Это был не выбор. Не смерть и не жизнь. Это точка отсчета до конца наших дней, что никогда не была многоточием.

Я быстро свернул к его резиденции с соседней улицы. Дом стоял наполовину в сумерках, все еще освещенный искусственным светом, сквозь капли дождя. Я ощутил неприятную пульсацию в горле и выключил фары, затормозив в тени около сада, где была слепая зона.

Дальше — на инстинктах. Я выдохнул. В кармане — пистолет. В глазах — рассвет. В голове — только начало нашего общего конца.

Ход чёрной пешкой на два поля вперед, после белой.

Я шёл вдоль стены  — низко, быстро, с дыханием, сведённым к минимуму. Ветер поднимал с земли мокрые листья и швырял их в лицо, будто предостережение. Ночь уже сменялась утром, но все еще оставалась вязкой, как торфяное болото. Я знал каждый угол этого дома. Это был лабиринт, где я оставил себя однажды, и сегодня вернулся, чтобы забрать все без остатка.

Сигнализацию я обошёл, как учили старые добрые «товарищи». Такие привычки не умирают, даже если пытаешься жить «законно». Камера над крыльцом мигнула, но я знал, где мёртвая зона. В глубине особняка — гул, пульсация охраны, где-то в толще стекла мелькнул силуэт. Я не смотрел туда, а просто продвигался. Я знал, куда идти. Карцер. Несколько ступеней вниз. Чёрный вход в ад. Сегодня здесь нет охраны. Айдж ждал развязки.

Ручка двери была холодной. Я дернул замок и открыл дверь, шагнув во мрак. Там пахло сыростью и железом. И не просто ржавчиной, а свежей, липкой, человеческой кровью. Воздух был плотным, как мокрый войлок. Запах отчаянья и смерти. И было тише, чем в морге, потому что это бездна.

Мои шаги глухо отзывались в стенах. Света почти не было — лампы моргали, как угасающие звёзды. Где-то капала вода. Или кровь убиенных здесь. Или и то, и другое.

— Ар...тур... — слабый голос и еле различимый шорох. Как будто тень звала, не человек.

Я замер. Мгновение. И затем заметил: он лежал у стены, скрючившись, как маленький зверёк, которого били ровно до того момента, когда он перестал понимать, зачем жить. Он еще жив физически. И это все, что имело смысл. Лицо было бледнее белого, под глазами чёрные круги, губы в крови, волосы спутаны и тоже испачканы багровым. Худое призрачное тело почти полностью изношено, исковерканное насилием. Губы едва шевелились, выдыхая мизерные остатки всего живого. 

Но я пришел не за искуплением, не ждал ничьего прощения. Я ждал только одного — вдоха.

Я кинулся к нему, опустился на колени и коснулся его шеи. Пульс слабый, а кожа была уже холодной, почти мертвецкой.

— Лиам... я пришёл за тобой. Слышишь? — я заговорил, срываясь. Я не проронил ни единой слезы, но руки задрожали. — Ты не умрёшь. Не сейчас. Помнишь, что ты мне сказал? Вспомни!

Его веки приоткрылись. Он почти улыбнулся, и я понимал, что уже не на прощанье.

— Д... думал... уже конец... в этом теле, — прошептал сбивчиво Лиам. — Но... я знал, что ты придешь.

Я не знал, как он раз за разом выживал. Но он выжил в последний, чтобы сказать это. Лиам слабо потянулся за чем-то, и я увидел рядом с периной маленький телефон, спрятанный ранее мною для него и себя. Он сжал его в ладони, но настолько слабо, что это был уже не жест, а просто рефлекс. И я все осознал окончательно: он все знал про меня, не изучив ни одной строчки из биографии.

— Потерпи. Еще... — склонился к тому я, касаясь мягко части груди. — Мы уже выходим.

Я подхватил его под руку. Тело было невесомым, не смотря на его высокий рост, но оно уже сдавалось, оставались сущие часы. Я чувствовал, как его сердце бьётся — рвано, неровно. Последние удары перед тишиной мира.

— Только не смей сдаваться. Слышишь? — сказал я спокойно, глядя на его измученное лицо. А внутри все сковывало с каждой секундой, будто я сам задыхался.

— Угу, — прохрипел он и кивнул почти незаметно.

Я достал из кармана пистолет и накинул на него свое пальто, удерживая тело, затем сильнее прижал к груди и поднялся вместе с ним.

— Обнимай меня настолько сильно, насколько сможешь, — устремляя взгляд в сторону выхода из карцера, сказал я.

Ход конем. Проявились первые трещины на фигурах и доске.

Уже слышались твердые торопливые шаги. Это не один человек. Охрана. Пока не Айдж. Они приближались очень быстро. Я сжал пистолет, другой рукой обхватывая тело Лиама. Всё в мире замирало. Только ритм — удары сердца Лиама, звук моих шагов, скрип двери.

Мы покинули карцер, ноги перешагнули ступени. Моя пуля пролетела — коротко, одна в голову. Охранник упал, второй отступил, третий и четвертый нацелили оружие.

— Убрать оружие! — сказал я громко и твердо, отдав приказ, и нацелил на них пистолет.

— А-а... так это его племянник, — сказал кто-то из них, все еще держа прицел.  — Господин не велел к нему пускать...

— Сукины вы дети! Что? Не признали сразу?! — я рявкнул в ответ, перебивая. — Пропустите, или я положу вас всех, как тех двоих недоумков!

— Господин, но нам отдан приказ  охранять его тело от постороннего вмешательства в естественный процесс, — сказал один из охранников.

— А где вы раньше были?! Я бы уже мог его ускорить! — крикнул я, сжав крепко пистолет. — Хватит бессмысленно трепа! Пропустите!

Охрана не отступила. Гром за окном прогремел, капли резко врезались в окно. Пульс почти ровный. Я выстрелил еще. Затем еще, пока двое из них не упали. Я стремительно продвигался вперед, нёс его на себе, как мог — как спасают собственного ребёнка из горящего дома. Как несут единственного, кто остался, но не был обязан.

Мимо нас пролетели пули. Одна прошла по стене. Вторая — по касательной, оцарапав мое плечо. Я не чувствовал боли. Только ярость. И рванул вперёд, толкнув ногой дверь. Снаружи — ливень и все тот же свет фонарей.

Я поволок Лиама к своей машине,затем уложил набок на заднем сидении и бросился к багажнику. Открыл его и достал аптечку. Лиам слегка стонал от боли. Еще был жив, значит есть время. Я достал телефон из кармана брюк и позвонил в скорую помощь, параллельно проверяя пульс.

— Молодой человек, около двадцати пяти лет. Избит и изнасилован. Сильная потеря крови, пульс слабый. Срочно! Он умирает. Координаты... пригород Клампенборг, Страндвейен, 419... — я протараторил и вдруг запнулся, когда позади себя услышал его голос.

— Здравствуй, племянник.

Я медленно обернулся. Дядя. Он стоял прямо передо мной. На фоне старого сада, затянутого серостью и дождём. В его взгляде не ярость, не страх, а усталость, смешанная с осознанием. Он будто вышел из глубин своей тени и впервые увидел, что натворил. И вдруг осознал ясно, что я — его конец.

— Артур... — голос его хрипел, как проржавевшая гильотина, долго не работавшая, но палач снова заступил на свой пост. — Отпусти его. Это не твоя война.

Миттельшпиль. Ход слоном. Белая пешка сбита. Доска дрогнула, трещины углубились, фигуры стоят на месте по-прежнему.

Я шагнул ближе к кованным воротам, встав под отцветшую иву:

— Ты сделал это нашей войной. С той минуты, как позволил мне его увидеть.

Между нами было всего несколько шагов. И вся моя жизнь. Я потянулся к карману и достал нож. Теперь не из страха — из решимости. Я не хотел стрелять. Я хотел прочувствовать, чтобы он знал, что боль — не привилегия.

Айдж засмеялся и устало выдохнул, как старый актёр, чья пьеса, наконец-то,  начала подходить к концу. Я неторопливо, будто крадясь зашагал в его сторону, минуя вход в сад.

— Ты всегда был синтементальными, Арти. Я понимал это... но боялся признать. Верил, что ты сможешь...подняться, — протянул дядя, наблюдая за мной.

Я подошёл ближе, крепче сжимая нож в руке. Он не шевелился, а просто смотрел в упор. И когда нож врезался в его и без того раненное плечо — он даже не вскрикнул. Только пошатнулся, поморщился и выдохнул.

— Это — за Лиама, — тихо сказал я. — Это... за мою мать, — повторил я, когда второй удар острием прошёл по боку. — Это — за себя. За то, кем я стал рядом с тобой, — вонзая нож в нижнюю часть туловища, проговорил хладнокровно я.

Он упал на колени. Кровь проступила  вязко, медленно. Дядя оперся рукой о землю, зажимая бок второй рукой. Первые капли крови упали на плиточную дорожку, растекаясь в небольшие пятна, которые постепенно начал размывать дождь. На его лице отражение пустоты, в глазах начинает гаснуть последняя искра, которую он всегда умело прятал.

— Убей, — Айдж поднял голову и взглянул на меня. Его глаза уже почти стеклянные.— Сделай это, племянник. Тогда ты станешь мной до конца.

Я медленно опустил нож, и посмотрев на него, сказал холодно:

— Я уже пробовал. Не понравилось.

Он не шелохнулся, а лишь усмехнулся, поморщившись от боли. 

— Значит, ты слаб. Ты уже давно проиграл, но все пытаешься прыгнуть выше головы. Твой характер... ее, твоей гребаной мамаши. Настырный до ужаса! Хочешь сдохнуть?! — крикнул яростно Айдж. — Внимай мне!

И в этом мгновении — я отпустил. Не его. Себя. Я повернулся и опустился рядом с ним на корточки.

— Ты любил ее, — тихо произнес я.

— Очень... — вскинул голову от боли дядя, зажимая рану. — Но не я виновен в ее смерти и твоего сраного папаши. Эта сука сама знала, в чью семью она совалась.

— Что тебе сказал отец? — спросил я.

— Мой брат... — хрипло и отчаянно хохотнул Айдж, посмотрев вниз. — Увез ее из Англии со словами: она беременна, отпусти и похорони все, что было между вами. И я похоронил. Но перед смертью... — дядя вдруг застопорился. — Он произнёс ровно без сожаления и без... малейшей капли совести, думая всю жизнь, что обладал ею, в отличие от меня: она никогда не была твоей, гляжу ты смирился. И да, брат, Артур всегда был лишь побочным эффектом нашей любви. С... слишком похож на тебя. Так же опасен. Гены... их не искоренишь... но я исправлю... эту... ошибку, — запинаясь на последних словах и судорожно дыша, рассказал дядя.

Дождь прекращался. Я застыл на месте на мгновение, взгляд устремился вниз.

— Я знал это, дядя, — тихо сорвалось с губ. — Но это не было любовью... ни у них, ни у тебя.

Он ничего не ответил, а лишь попытался подняться на ноги. В этот момент неожиданно зазвонил мой телефон. Номер рабочий. Это Ной. Я сразу нажал «принять».

— Артур, это... ты должен выслушать. Срочно! Сейчас на вас выехали, — протараторил сбивчиво Ной.

— Что ты несешь?! Кто выехал? — возмутился я, не понимая о чем он говорит.

— Все. Полиция, федералы. Мы накрываем вашу сеть. У меня приказ... — произнёс он.

— Что? Какой, к чёрту, приказ?! — накричал на него я, словив небольшую дозу паники.

Ной замолчал на мгновение, а потом сказал:

— Я не просто твой зам. Я был под прикрытием. Всё это время.

И в этот момент время замедлило ход. На моих глазах просыпались остатки всего былого. Мои глаза расширились и губы чуть дрогнули, в груди все сжалось в тиски. Последнее, что я мог из себя с трудом выдавить:

— Ной... кто ты, черт бы тебя побрал?.. Я же ведь... доверял тебе, сволочь!

— Прости. Я правда хотел, чтобы ты остался чист. Но теперь стало слишком поздно. Система безопасности Айджа дала утечку. Они идут. Через несколько минут будет группа. Уходите. Увози мальчишку немедленно, — договорил Ной и завершил звонок.

Я уставился в одну точку, пребывая в ступоре, а затем яростно швырнул смартфон в рядом стоящую мраморную колону. Черт бы вас всех побрал...

Я засмеялся нервно, пребывая в истерике, но так, как будто уже ничего на свете не удивит. Воздух стал плотным, как удушливая завеса. Дождь прекратился.

Дядя все еще оставался в саду, с изнеможенным безразличием, облокотившись на пьедестал античной статуи бога Танатоса, выполненной из черного мрамора, спиной ко мне.
Тело свело, будто от холода, хотя на улице было душно. Он не обернулся, когда я подошел. А просто сказал:

— Ты всегда выбираешь худшее время для того, чтобы быть человеком, племянник.

— Я не герой, дядя... и ты это знаешь, — вздохнул я. 

— Знаю, Артур... всегда знал. Будь ты им, тебя бы не предали таким образом. Но знаешь... я ведь не забрал у Лиама твой телефон, ибо знал, что ты придешь и я, наконец, смогу уйти, — сказал дядя, неторопливо обернувшись, и заглянул мне в глаза. —  Но что дальше-то, племянник, увезешь его в закат и женишься? Он, пади, уже помер, — съязвил он, тяжело дыша. 

Эндшпиль. Ладья ломает строй. Белый конь слетает с доски. Трещины стремительно распространились по доске от дрожи.

Я не отвечал, а просто взглянул в сторону своего автомобиля. Сзади — следы крови на моих руках. Впереди — всё или ничего. В руке — окровавленный нож, ещё тёплый от недавней схватки. На лице — капли крови, пота и дождя. В сознании — Лиам, полумертвый, рядом со мной. Теперь.

— Что ж, браво. Ты уже убил меня, Артур, — сказал дядя, кашлянув. — Не пулями. Не руками. Ты убил меня тем, что посмотрел на него лишь единожды, выбрав навсегда. Не власть. Не деньги. Не меня. Его. Ты лучший из худших. Я знал это всегда, — договорил он и сделал небольшую паузу, доставая блестящую флягу из кармана пиджака. — А знаешь, что самое ужасное? Я... понял тебя сразу.

Он сделал глоток алкоголя и рухнул обессилено на рядом стоящую каменную скамью, как на трон, из которого свергли императора. Темно-серый костюм, заляпанный кровью. Теперь уже мутные, но все еще изящные серебряные запонки. Алые пятна пропитали манжеты. И глаза — не безумные. Просто уставшие. Впервые человеческие.

Боль — вот где был весь яд. Она не отпустила его, ибо он с ней и родился. Но он решил не отпускать ни ее, ни себя.

— Ты думаешь, я был чудовищем. Возможно, но я им стал, — он просто смотрел вниз и глотал алкоголь. — Но я был просто первым, кто понял, что никто не защитит и не даст опоры. Ни родители, ни брат. Ни любовь. Ни бог. Ни закон.

Он поднял взгляд и продолжил:

— А теперь и ты меня предал, думая, что познал, что такое настоящая любовь... хотя я спасал тебя. Поднял. Дал всё. А ты... выбрал его, — запнулся на последнем слове дядя. — Замечательно, — улыбнулся устало и натянуто он, выдохнув.

Черная ладья выбивает белую пешку. Фигуры задрожали.

Он усмехнулся криво с досадой, смотря на меня. А я стоял, как вкопанный, пребывая в ступоре, но все еще держа нож в руке.

— И это... ради потаскухи с глазами волчонка. Как романтично... и... глупо, Артур, — протянул ехидно он и качнул головой, закашлявшись.

Я молча  подошёл ближе к нему и спокойно произнёс, не пуская гнев в сердце:

— Он — единственный, кто ещё жив, потому что такова его природа. Он не жуткая кукла твоего сознания... и никогда бы этим не стал. Он тот, кто не умер и никогда бы не убил.

Ход ферзём. Доска треснула поперек, но фигуры все еще стоят на месте, хоть и продолжают дрожать.

— А ты? — спросил он. — Не стал? Ты существо, Артур... не человек. Как он, как я.

Я спокойно положил нож на пьедестал статуи и взглянул на него, убрав лишнюю влагу от дождя с лица.

— Почти. Но не совсем корректно. Потому что моя природа другая, не ваша. Ты смотрел на меня всецело, но однобоко надавливая на болевые точки, выкашивая все человеческое, — ровно произнес я. — Но послушай, дядя... я все еще человек и всегда им был, — подойдя медленно к нему, тихо произнёс я тому на ухо.

Шах. Фигуры начинают растрескиваться и сильнее дрожать на доске. Но белый король все еще непоколебимо стоит на месте.

Айдж сделал еще глоток алкоголя из фляги, и изнеможенно ухмыльнувшись, закрыл глаза:

— Я... так устал, племянник.

Он с трудом поднялся, опираясь об поручень скамьи, и подошёл ко мне. Почти вплотную.

— Знаешь, в чём твоя победа и почему она была очевидной? Не в том, что ты вытащил его. А в том, что я всегда знал и  чувствовал всё. Каждый взгляд. Каждую ошибку. Всё, что я сделал. Но понимал, что не мог никогда и ничего исправить, — произнёс он с ледяным спокойствием. — Я больше не могу жить в мире, где я проиграл еще не начав игру. Где я умер еще до рождения.

И тогда он сделал шаг назад и достал из кармана маленькую стеклянную ампулу и приподнял ее к выходящему солнцу, которое пробивалось сквозь тучи на заре.

— Это красиво, не правда ли? — прошептал дядя, рассматривая содержимое ампулы. — Без лишнего кровопролития. Без драмы. Просто исчезнуть... — его глаза были уже пустыми. Он обратил на меня внимание и опустил взгляд.

Я дёрнулся вперёд, но он уже проткнул вену на шее. Резкий вдох. Лицо побледнело. Глаза наполнились чем-то невыносимо человеческим и сорвалась скупая слеза.

Мат. Фигура белого короля дрогнула и глубоко треснула вдоль, но все еще продолжила стоять на месте.

— Я всё равно был всегда один, потому что это решение было не моим,  — сказал еле звучно он, когда уже начал падать в бездну. — Игра окончена. Молодец, племянник.

Я поймал его и вспомнил. Какой он был в моем детстве — тем самым, которого я когда-то знал, смеющегося над шутками отца, когда еще он не показал, как вступил на этот скользкий путь. Но теперь понял, что это был крик в агонии, а не смех от радости.

Он посмотрел на меня в последний раз и крепко сжал мою руку в рукопожатии:

— Ты... всегда заслуживал уважения в моих глазах. Я в твоих — нет. Прости, Артур. Но такова моя природа и правда. Все мы не звери, мы люди, хоть и подражаем львам.

Завершение партии. Фигура белого короля сброшена с растресканной доски.

— Я не обижался, дядя, а был лишь огорчен, тем, что понимал... никто не во власти что-то исправить, — прошептал я. — Ты ушел уже давно, даже когда еще не посмел прийти. Спи спокойно, — на последних словах я медленно закрыл его распахнутые веки ладонью.

Он умер на моих руках, когда раздался звон сигнализации. И в этот момент я понял: старый мир умер вместе с ним. Смерти больше нет. Остался лишь легкий флер.

Я оглянулся в сторону черного входа и опустил тело дяди на влажную каменную плитку. Кровь на стене, как подпись на завещании. Пустота, как итог жизни. Тишина, как свидетель.
Как я всегда и представлял.

Я покинул сад, поспешив к автомобилю, и проверил пульс Лиама, осмотрев его тело. Он все еще жив, но был совсем на грани. Я не знал мог ли я его спасти, но я впервые почувствовал, что хотяб в этот раз сделал все верно. Лиам лежал, как тень, оторванная от тела и еле заметно дышал. Глаза были приоткрыты, но не фокусировались — как будто его душа всё ещё блуждала по темным коридорам карцера, а тело уже сдалось. Кожа бледнела все больше с каждой минутой, как заслоняющий лесной туман раннего утра над замёрзшей водой. Ресницы слегка  дрожали, но не от боли. От конца.

— Лиам... — я упал рядом на колени перед открытой задней дверью автомобиля. — Ты слышишь меня?

Он с трудом повёл взглядом и едва шевеля губами прохрипел: 

— Артур... я... думал... ты снова...

— Я здесь. Я пришёл, — поднимаясь, коснулся осторожно его лица я, дрожащими руками.

Он попытался улыбнуться — или это просто сокращение мышцы:

— Ты... всё-таки...

Он не договорил. Кровь появилась на губах, вытекая наружу. Горькая, тёмная, будто яд. Уже испарялся даже фантом, а не тело. Не оставалось ничего. Я смотрел на него с пустотой в сердце и дырой в душе, впервые позволив себе хоть каплю искренних слез. Не за себя. За него. За нас.

Но вдруг я услышал звук движения транспорта и вой сирен. Я вдохнул, собрался и подхватил его на руки,  вытащив из салона:

— Держись, Лиам. Осталось немного. Я с тобой.

Он уже не отвечал. Только веки дрожали.

Две минуты и машины подъехали ко двору. Полиция, медики, шум. Всё сразу. Мир зашевелился, будто очнулся от многолетнего кошмара. Тело Лиама забрали из моих рук и экстренно погрузили в карету скорой помощи. Но мои окровавленные пальцы уже не дрожали.

— Руки за голову! — выходя из машины скомандовали полицейские. Я послушно и медленно завел руки назад, глядя на них выжженным взглядом.

— Офицер, отличная работа, — обратился к кому-то один из полицейских и отдал честь.

Я увидел, как вышел из машины Ной одетый в черную водолазку, наполовину расстегнутую темную куртку с эмблемой герба, которую я плохо различил. Строгие брюки, кобура на поясе с короткоствольным пистолетом. Когда он подошел ближе, мелькнула нашивка PET.  Датская служба безопасности и разведки.

Он посмотрел на меня холодно и молча прижав меня к капоту, собственноручно  надел наручники и обыскал карманы. Меня быстро усадили на заднее сидение полицейской машины, но Ной не стал захлопывать дверь. Он посмотрел на меня без жалости во взгляде, а потом произнёс:

— Ты знал, что так будет.

— Да, — ответил бесстрастно я.

Ной сел на заднее сидение рядом со мной, и вдруг закрыл дверь машины.

— Артур, послушай, — сказал он, вздохнув. — Это моя работа. Это... жизнь, да.

— Я понял, товарищ старший офицер. Увозите, куда полагается,  — глядя вперед с безразличием, произнес я, ни разу не моргнув.

— Иногда система ломается внутри нас. Но не ты начал эту партию. И не ты должен за неё расплачиваться, друг... — вдруг сказал Ной. — У меня все готово, Артур... ты не такой уж и приоритет для меня в плане закона, но ты такой же соучастник...

Я медленно повернул голову в его сторону, и вдруг ощутил прикосновение к своим рукам. Ной снял с меня наручники и, достав из кобуры пистолет, вложил в ладонь. 

— Он выживет, — договорил он.

— Если не сейчас — никогда, — ответил я все так же глядя вперед. Ной лишь кивнул.

— Артур... теперь ты понимаешь. Я не предавал. Уезжай, — произнёс он, вздохнув. — И все забудь.

Я не сказал ничего, не задавал вопросов. Не простил. Но понял. Я вышел из машины увидев, как из особняка уже выводили парней. Бледных. Сломленных. Еле живых. Некоторые даже плакали. Другие не верили. А кто-то смеялся и переговаривался с товарищами.

Один из них, мимоходом, небрежно кинул другому:

— Это правда, ты знал? Этот... как его... Лиам помер что ли, как и... Кай? Бедолага... — протянул он со вздохом на последнем слове.

Другой постарше ответил коротко и сухо с коварством во взгляде, натянув на тело рубашку:

— Да.

Я не думал, а просто нацелил пистолет. Резкий выстрел разорвал пространство. Парень постарше упал навзничь.

Ной, минуя меня, сразу же подбежал к телу убитого.

— Что я тебе сказал?! Не стой! Уезжай, Артур! — крикнул он мне грозно.

А я смотрел на трупы, которые грузят в машину, не думая ни о чем.

— Спасибо... — еле слышно сорвалось с моих губ.

Я не верил в бога. Но в этот момент — хотел, чтобы он был. Только ради него.

Спустя пять минут все были уже в движении. Машина скорой — впереди. Полиция — в стороне. Ной остался координировать операцию. А я быстро завел мотор и двинулся за ними.

Я уехал, и впервые за все эти долгие дни не почувствовал страха. Только немоту внутри, которая больше не сжирает. Потому что страх был впервые заменён отвагой. А пустота была кульминацией, которая ломала замки, а потом оказалась просто долгожданной тишиной после бури.

—————

² [пер. с датского: Я не отпустил ни на миг, ибо это не в моей власти.]