Глава 10. От лица Лиама

Я проснулся среди ночи. Карцер был холоден. Конец апреля. В другой жизни — жизни, которую я теперь вспоминал так, будто она никогда не была моей — где-то там, за серыми стенами, весна уже стремительно пробивалась. В Дании в это время пахнет сырой землёй, распустившимися почками на деревьях и проливом, который всегда чуть солоноват и свеж. Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить этот запах. Он был где-то на краю сознания, но не доходил до меня, словно я стоял на берегу, а волны — холодные и беспощадные — отступали, прежде чем я успевал их коснуться.

Я думал о Вите. Моя сестра всегда говорила, что весна — её любимое время года. «Лиам, — смеялась она, — весной даже самые худшие вещи кажутся временными. Всё проходит и хорошее снова расцветает, как после зимы». Я раньше верил ей. Верил, что «весна» всё изменит. Что жизнь станет легче. Что наша мать перестанет страдать. Что я смогу дать Вите то, чего она заслуживает.

Но ничего не изменилось. Мы с Витой выросли, как сорняки, среди руин чужого счастья. Наша мать — истощённая, хрупкая, но всё равно гордая и непреклонная — всегда находила способ держаться. Я видел её силу, но не понимал, что это была лишь маска. Она была сломлена. Как и я теперь. Я скучал по ним обеим... очень.

Я смотрел в потолок, где тускло мигала лампа, и думал, сколько ещё я смогу вынести. Сколько раз можно разбиваться, прежде чем не останется ничего, что можно собрать?
Где-то далеко за стенами карцера шуршали шаги охранников, их голоса доносились приглушённо, словно из другого мира. Здесь я был один. Совсем один.

Я поднялся, ноги были ватными, будто чужими. Бетонный пол под ногами был ледяным, но это уже не имело значения. Я подошёл к металической двери, провёл рукой по её шероховатой поверхности. Казалось, что она пропитана всем тем, что пережили другие. Сколько слёз и криков, сколько боли... и наконец, смертей.

На стене, рядом с дверью, кто-то оставил глубокие царапины. Я провёл по ним пальцами, чувствуя, как острые края врезаются в кожу. Это было странное, притягательное ощущение. Отметины. Как будто кто-то пытался оставить за собой след. «Я был здесь и когда-то был таким же как и ты», — эхом в голове проносились слова.

Я вздохнул и взглянул на свои руки. Они были худыми, с синеватым оттенком, обтянутыми кожей, как у мертвеца. Сколько раз я мечтал о том, чтобы всё это закончилось? Чтобы исчезла эта душераздирающая пустота, этот ледяной комок в груди, который не даёт дышать?

Я сел обратно на перину, обхватил голову руками и закрыл глаза. Вита... ее лицо всё время представало передо мной. Её улыбка. Она всегда улыбалась, даже когда нам было нечего есть и когда мы переживали худшие годы. Она верила, что я смогу её защитить, верила, что я свет в окне. Но я подвёл её. Подвёл её, мать, себя.

Рядом с периной лежал ремень, оставленный Айджем. Даже не знаю, зачем он это сделал — то ли из издёвки, то ли из невнимательности. Но он не понимал, что для меня это больше, чем просто кусок кожи. Это был выход. Я поднял ремень, провёл пальцами по его гладкой поверхности. Он был крепким и, казалось, ещё пах кровью. Я смотрел на него так долго, что время будто снова остановилось.

Когда я сделал петлю, руки почти не дрожали. Всё внутри утихло. Стало спокойно.

Я прикрепил ремень к металлической раме, которая держала лампу под потолком. Он был достаточно длинным, чтобы я мог встать на носки. Я проверил узел, потянул за него. Крепко.

«Прости, Вита, — прошептал я, и мой голос прозвучал так глухо, что я сам едва его услышал. — Прости, мама».

Я встал на перину, завёл ремень за голову и почувствовал, как он сжимается на моей шее. Сердце бешено стучало в груди, но это был не страх. Это была странная смесь облегчения и ужаса. Я закрыл глаза и сделал последний вдох.

Секунды тянулись бесконечно. Грудь пылала, тело боролось, но разум был спокоен. Потом пришла темнота. Но в этот момент дверь резко распахнулась, и яркий дневной свет хлынул в карцер. Руки грубо сорвали меня с ремня, и я рухнул на холодный бетон, судорожно вдыхая воздух.

Айдж склонился надо мной. В его глазах не было ни капли сострадания. Только гнев.

— Ты думал, я позволю тебе уйти так просто? — прошипел он, вцепившись в мою футболку. — Ты мне принадлежишь, Лиам.

Его слова ударили сильнее, чем физическая боль. Я кашлял, лежа на полу, но не мог ни сказать, ни сделать ничего. Только смотрел в серый потолок, на котором болталась тусклая лампа.

Конец не настиг меня. И это было хуже всего.

Айдж отшвырнул меня в сторону, а я остался лежать, раскинув руки, как тряпичная кукла. Воздух вырывался из лёгких хрипами, боль в шее пульсировала, словно горящий обруч всё ещё сжимал моё горло.

— Ты думаешь, что это выход? — произнёс он одновременно холодно и насмешливо. — Ты правда думаешь, что можешь закончить всё вот так просто, мальчик?

Я не ответил. Внутри не было слов. Только тлен. Айдж нагнулся, его лицо оказалось совсем близко к моему.

— Ты слишком слаб... — сказал он, его губы исказила хищная усмешка. — Я вижу это в твоих глазах. Ты жалок, Лиам. Но это даже забавно. Знаешь почему?

Я все еще молчал. Он схватил меня за ворот и приподнял, заставляя смотреть ему в глаза.

— Потому что слабость делает тебя отличной игрушкой, — прошептал он. — Ты ещё не понял, что у меня все ходы прописаны наперед? Ты ещё не понял, что я не позволю тебе уйти, когда ты захочешь?

Он резко отпустил меня, и я рухнул обратно на бетон. Айдж выпрямился и отошёл к двери.

— Ты умрёшь только тогда, когда я позволю, — бросил он через плечо. — И не раньше.

Дверь захлопнулась с гулким звуком, оставляя меня одного в темноте. Я лежал на полу, не чувствуя ничего, кроме боли в шее и пустоты внутри. Всё, что я только что сделал, теперь казалось мне каким-то нелепым, фарсовым действом. Я не смог. Даже закончить всё это казалось так просто, но не смог...

Где-то в углу сознания снова всплыла Вита. Её лицо — такое ясное, светлое, словно она стояла передо мной, а не осталась за этими стенами. Её голос звучал мягко, но уверенно: «Ты не можешь так поступить, Лиам. Ты не можешь оставить меня одну». Но разве я не оставил её уже?

Я приподнялся, с трудом сел, опираясь спиной на стену. Всё болело. Шея, грудь, руки. Но хуже всего болела душа. Она будто треснула от бессилия. В карцере все еще было прохладно, но мне казалось, что я горю. Холодный пот стекал по вискам, и я пытался унять дрожь, которая сотрясала всё тело.
Как же я дошёл до этого? Как же я стал тем, кем я стал? Мы все рабы судьбы?..

Я закрыл глаза, но вместо темноты видел только её. Вита. Её лицо сияло, как солнце в те дни, когда она ещё улыбалась мне. Когда мы были детьми и бегали по мокрым лугам, представляя, что вся наша жизнь впереди.

Мама сидела на крыльце, стирая в тазу, и иногда поглядывала на нас. Я знал, что она тогда уже устала, измотана долгами, одиночеством, бедностью, но она всё равно находила силы улыбаться. Она всегда улыбалась, когда смотрела на нас. Я замечал это.

— Мама, — выдохнул я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Я потерял их обеих. Виту, маму, себя. Всё это время я думал, что пытаюсь выжить ради них, но на самом деле я просто позволял себе плыть по течению. Как трус. Я знал, что слаб, и Айдж оказался прав.

Слезы начали катиться по щекам. Я даже не пытался их сдержать. Слишком поздно. Всё слишком поздно.

Я снова посмотрел на ремень, который лежал теперь на полу, свернувшись в кольцо. Он был рядом, готовый закончить всё, но мне не хватило мужества.
И теперь я был здесь. Снова один. Живой, но уже мёртвый внутри.

Тишина в карцере стала невыносимой. Казалось, она давит на меня, заполняя каждую щель моего разума. Я закрыл глаза и попытался вспомнить что-то хорошее, что-то тёплое. Но не смог.

Бетон был холодным, лампа над головой мерцала тусклым теплым светом, а где-то далеко откуда-то капала вода, отсчитывая секунды моей агонии и кричащей пустоты — всего того, что от меня осталось.