Глава 20. От лица Артура

Конец июля. Копенгаген.

Я сидел в своём офисе, рука, крепко сжимающая ручку, двигалась по бумаге, оставляя за собой чёткие следы, как глубокие борозды на песке, тронутым морским ветром. Взгляд был прикован к строчкам на документе, но мысли были где-то далеко. Что-то бессвязное, отрывочное, как обрывки старой пленки, что часто вертятся в голове, когда пространство вокруг вдруг становится слишком тихим.

В этот момент тишина в офисе, как я потом понял, была тревожной. Она давила, как зловещий штиль перед бурей. Я слышал, как часы на стене отсчитывают секунды, медленно, точно, как тяжёлые удары. Пахло свежим кофе и лаком, стол был покрыт бумагами — обычная рутина, та, которая помогала удержать мысли в пределах, в рамках допустимого. Но сегодня что-то было не так.

Что-то — в воздухе, что-то в голове. Невыразимая щемящая тревога проскальзывала в груди, поднималась к затылку, сжималась в горле. Я вздохнул. Закрыл глаза, и тут же в голове пронеслось одно имя — Лиам. Я не сразу понял, почему оно пришло именно сейчас. Лиам, Лиам... Ли-ам.

Я открыл глаза. Этот момент был необъяснимым — когда ощущаешь, что всё вокруг наливается тяжелым молчанием, и одно неправильное движение может привести к катастрофе. Я не знал, что именно привело к этой мысли, но в какой-то момент я осознал, что должен действовать. Немедленно.

Я вспомнил о словах Лиама и дяди. Сделка на чужую жизнь...
Казалось бы привычное дело для нас, но Айдж был прав — это другой случай. И казалось, что я уже потерялся или, возможно, просто изменился.

Айдж был мне дядей. Но не тем дядей, с которым ходишь на рыбалку, не тем, с кем пьёшь пиво на выходных. Айдж был тем человеком, чьи слова всегда звучали как приговор. Он был властелином, так и незаменившим мне родного отца, и все его дела, все его отношения с окружающими всегда были пропитаны холодом и беспощадностью. Он был тем, кого я когда-то в глубине души боялся, несмотря на всю свою взрослую мужскую стойкость. Его взгляд был остриём клинка, его слова — сжимающими петлями. Но я больше не боюсь... я бросил вызов ему и самому себе. Он не был способен любить, значит он уже проиграл, хоть я до недавних пор и думал, что сам такой же.

Я не знаю, сколько времени Лиам провёл в заточении и муках, но знаю одно — если я не поспешу, его уже не будет в живых. Мое чутьё еще никогда меня не подводило.

Я встал с места. Двигался неосознанно, почти без воли. Каждый шаг отдавался звоном в ушах. Вскользь взглянул на свой стол — дела, документы, отчёты. Всё это было пустым. Я схватил ключи, выбежал из кабинета, и вообще не понял, как мигом спустился по лестнице.

— Ой, господин Лунд, аккуратнее! Вы меня чуть не сбили, — где-то позади меня послышался голос одной из коллег, но мне было все равно. Через пару минут я оказался в своей машине и сжимающий страх внутри меня был сильнее всего. Я не думал, не анализировал. Я просто знал — если не успею, Лиам умрёт.

Я надавил на газ и машина рванула с места, колёса оставляли следы на асфальте. Я мчался вперёд. Летний Копенгаген был как всегда красив, но теперь все его краски казались мне слишком блеклыми, выжженными в отчаянии, как на картине неизвестного художника. Свет тусклых вечерних фонарей, красные огни светофоров, всё это размазывалось перед глазами. Мне не было дела ни до чего. Я был лишён всего, кроме одной мысли: Лиам.

Я вспомнил, как пару дней назад дядя спокойно сидел в своей гостиной, и разводя руками, говорил:
— В этот раз все не так просто, Артур...

Тогда я не задавал себе вопросов и не был готов слушать. Но теперь, прямо здесь, эта фраза звучала в голове, как приговор. Не было никакой игры. Дядя говорил о смертном приговоре. Лиам был на краю, как и я сам. Я знал это, но теперь противился всему, что связывало меня с прошлым.

Я мчался через город, забывая о правилах, забывая о том, что у меня есть ещё несколько дел, которые не терпят промедления. Но всё это стало пустым. Лиам был важен. Я устал задавать себе вопросы о любви и чувствах, я должен был просто идти. Я не мог думать о том, что будет после, ибо в голове не было ничего, кроме обрывков фраз.

Слова дяди в голове становились всё громче: «Ты хочешь стать частью его жизни? Увезешь его далеко и женишься? Что дальше-то, Артур?!» Это было больше, чем просто вопросы. Это стало испытанием. И сейчас я понимал, что выбор был не за мной, но и теперь выбор будет не за Айджем.

Я знал, что он будет ожидать терпеливо, кривя усмешку, в этом огромном здании с мутными окнами,которые скрывают пороки. В доме, в котором не было ни жизни, ни надежды, а были лишь иллюзии и грязь.

Я вышел из машины. Стук двери — и всё это казалось мгновением. Я сразу же заметил его. Айдж стоял в тени на террасе, облокотившись на трость и сжимая сигарету между пальцев.

— Ты всё-таки приехал, племянник... — протянул он с легкой усмешкой, наблюдая, как я приближаюсь.

Я не ответил, не мог. Мои мысли были как сгустки тумана. В груди тяжело пульсировала тревога, как будто весь воздух был пропитан чем-то смертельным. Я приблизился к нему и заглянув в глаза сдержанно произнёс:

— Где он?

Айдж медленно посмотрел на меня, и его взгляд был таким, будто он не видел меня годами.

— Ты не вовремя, — сказал дядя, глядя на меня, и выдохнул сигаретный дым. — Ты не должен видеть его, но если хочешь, то можешь поучаствовать.

— В чем? — усмехнулся я. В голове сразу же завертелись всяческие версии развития событий.

— Увидишь, если хватит смелости, конечно, — с издевкой хохотнул дядя.

Я понимал, что он мог совершить с ним что угодно. Я знал, что судьба Лиама предрешена. Мне не нужно было его видеть в очередной раз. Но я понимал одно: если я не увижу его сейчас, значит все было зря. Я не смогу с этим спокойно жить. Когда-то я бы удивился своим мыслям, но не сейчас... только не сейчас.

Дядя вошел внутрь здания. Я последовал за ним. Он провел меня в гостиную и налил мне бокал виски, предварительно кинув туда пару кусочков льда.

— На, хлебни для храбрости, — хохотнул он и подал мне бокал.

— А что, все так плохо? — горько усмехнулся я, принимая бокал из его рук.

— А когда у этих сучьих детей было все хорошо, племянник? — ответил дядя и налил себе в бокал виски тоже.

— Я тебя понял, не изменяешь своим принципам, — кивнул я и осушил бокал до дна.

— Как и ты, — кивнул Айдж и похлопал меня по плечу. — Ну что, готов увидеть любимого? Вижу, в твоих глазах искра проскальзывает.

— Любви нет, есть лишь иллюзии, — буркнул я, осознавая что солгал. — Веди.

Айдж допил виски и поставил бокал на кофейный столик.

— Узнаю знакомый образ. Пойдем, — махнул он чуть рукой, и я последовал за ним.

Охранники открыли тяжёлую, проржавевшую дверь, и я шагнул внутрь. Запах крови ударил в лицо, пронзил насквозь, осел в горле, словно густой, удушливый дым. Здесь было холодно и сыро, но воздух стоял плотный, тяжёлый. Смесь пота, крови, спермы и отчаяния, въевшаяся в каменные стены, впитавшаяся в этот бетон. Она прилипала к коже, оседала на языке, оставляя привкус железа и гнили. Я не был здесь впервые. Я знал, что за этой дверью всегда всех ждало одно и то же. Конец был един.

Лиам лежал в полуобнаженном состоянии на каменном полу, скрючившись и слегка подрагивая, будто пытаясь спрятаться от всего мира. Его кожа была испещрена свежими синяками, царапинами, рваными ссадинами, из которых сочилась кровь. Испачканные в крови пряди волос спутались, липли ко лбу, а губы, распухшие и потрескавшиеся, были приоткрыты, как у человека, который уже не уповает на спасение, но всё ещё дышит.

Я присел на корточки, провёл рукой по его лицу, а затем нащупал пульс, коснувшись шеи. Он вздрогнул, слабо сжал веки, но не отстранился.

— Живой, — пробормотал я, хотя будто сам не был в этом уверен.

— Красивый, правда? Ты не представляешь, как он кричал, — усмехнулся дядя. Айдж стоял рядом, лениво прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он наблюдал за мной с насмешливым интересом, словно ждал, когда я сломаюсь.

— Кто это с ним сделал? Ты? — произнес я едва, сдержав гнев.

— Нет. Ну, может, чуть-чуть. А дальше уже... коллективный интерес, знаешь ли, — протянул дядя.

— Знаешь, Артур, мне всегда казалось, что ты слишком сентиментален, хоть и прячешь это. Это слабость, племянник. Ты хочешь спасти его? Правда? Думаешь, он не такой, как другие? — посмеялся ядовито дядя. — Да, он теперь другой, Артур... но уже нет надежды.

Я не ответил, все еще продолжая безотрывно смотреть на измученное тело Лиама.

— Мы так старались... — продолжил дядя, будто смакуя каждое слово. — Сначала он боролся, царапался, кусался. Как дикий зверёк. А потом вдруг... — он резко щёлкнул пальцами. — Сломался. Теперь он никто и даже ничто.

Я все еще смотрел на Лиама, на его изувеченное лицо, и в сердце прокрадывалась ярость. Но это была не просто ярость. Это было непримиримым чувством. И оно кричало, что я не имею права отступать. Я не знал, что скажу, не знал, что сделаю, но в тот момент я был готов пойти на всё.

Я знал, что Айдж говорит правду. Я знал, что он делает с теми, кто попадает в его логово. Частные вечеринки, запертые комнаты, мягкий свет ламп, чужие пальцы, блестящие от пота, крови и масла, чужие губы, прикосновения жестокие, нетерпеливые. Парни, которых он держал в заточении, лишённые даже права кричать. Дичайшие оргии. Притон для богатых. Эта система была выстроена долгими годами.
Лиам не был первым и он не станет последним.
Но он был моим.

— Я заберу его отсюда, — сказал твердо я, не понимая, как это возможно, но я не мог иначе.

Айдж посмотрел на меня с привычной для него усмешкой, и даже с некой жалостью во взгляде, которая заставляла меня все крепче сжимать кулаки.

— Ты не заберёшь его, Артур. Ты никогда не заберёшь его, только если с собой на тот свет, — ответил он.

Я не хотел верить в это. Он блефует.
Я приблизился к Лиаму и накрыл его тело своим пиджаком. Его глаза встретились с моими, полные боли и отчаяния, но в них все еще теплилось что-то ещё. Что-то, что заставляло меня не сдаваться.

— Артур... снова вы... — прошептал хрипло он, посмотрев на меня, а затем снова изможденно сомкнул веки.

— Кто это сделал с тобой, Лиам? — спросил я. Но он молчал, казалось что-то вот вот и он потеряет сознание. — Ты будешь жить...

Айдж не сказал ни слова, но когда я наклонился, чтобы поднять Лиама, я почувствовал, как что-то металическое коснулось моего плеча. И только тогда я мгновенно осознал, что дядя не даст уйти мне отсюда невредимым.

Айдж стоял, держа нас под прицелом, его холодное лицо не выражало ни радости от триумфа, ни сожаления. Он наблюдал за нами, как за чем-то малозначимым, как за тем, что не стоит внимания, но является до боли интересным безумием. В его глазах не было ни страха, ни сожаления — только беспокойная уверенность. Он был уверен, что знает, что все это рано или поздно закончится так, как только захочет он. Он будто пытался меня одурманить, обхитрить... но будто уже осознавал, что просчитался.

Лиам был в худшем состоянии, чем я мог себе представить, перед тем как зайти сюда. Я увидел, как через промежность его разорванных джинсов все еще продолжала проступать кровь, стекая по ноге. Всё его существо говорило о том, что его убили уже давно, и сейчас осталось только тело, которое все еще отчаянно цеплялось за жизнь.

Я всматривался в его лицо. Он уже не попытался встать, не отвечал на мой взгляд. Лиам будто бы был теперь далеко от меня. Но теперь я был ближе к нему, чем когда-либо. Я наклонился, чтобы что-то сказать, но не мог найти слов. Казалось, уже не было надежды. Осталась только пустота.

Айдж обошёл нас, и его шаги отдались зловещим эхом. Он остановился рядом и произнес спокойно:

— Ты не сможешь его спасти, Артур. Он уже ничей, почти мёртвый. Я забрал его. Ты проиграл.

Я почувствовал, как сжалось всё внутри, смешанные чувства накатили волной. Не было ни гнева, ни страха. Была ярость и отчаянье.

Я резко развернулся в сторону дяди. И как только я занес руку для удара, он резво остановил меня, встряхнув.

— Поднимешь на меня руку, племянник? Опрометчиво с твоей стороны, — хохотнул он, приставляя пистолет к моему виску. — Я же дал тебе все... не глупи, Артур, по шлюшкам не горюют. Вспомни себя, и пойми, что это лишь наваждение.

Я молча стоял, вытаращившись на дядю. И через мгновение опустил руку, разжав кулак. Что-то заставило меня это сделать, но я не понял что. Возможно, это была слабость. А Лиам все еще был жив, но, казалось, его уже не было. Я понял это или пытался себя заставить думать именно так. Мы были чужими друг другу, даже если он был рядом.

Вдруг Айдж резко нацелил пистолет на Лиама, и я застыл.

— Стреляй! — выкрикнул я, высвобождая ярость. — Убей его!

— Тебе совсем не жаль его? Свою собачонку... — снова усмехнулся с издевкой дядя.

— Я сказал, стреляй! Облегчи его муки! — вспылил я, сам не понимая, что сейчас происходит со мной. — Ты сам сказал, что такие, как он не стоят ничего.

— Что ж, браво, Артур... узнаю тебя прежнего, — Айдж сжал пистолет в руке крепче и подошел ближе к Лиаму.

Лиам лишь едва приоткрыл глаза и я успел среагировать, закрыв его тело своим. Айдж быстро выстрелил пару раз — всё произошло так быстро, что я не успел ничего осознать, боль настигла сразу же. Пуля резко вонзилась в верхнюю часть груди, что заставило меня согнуться, а вторая сильно процарапала плечо. Я упал на колени, ощущая, как кровь начинает вытекать, просачиваясь сквозь рубашку. Всё начало казаться миражом, я был не в силах сделать ни шагу, и выдавить хоть одно слово, сорвался лишь надрывный стон. Лиам вздрогнул и тут же открыл глаза. Смотря на меня, с его губ сорвалось тихое: «зачем?».

Айдж молчал, наблюдая за нами.
Я почувствовал, как боль пронзает меня, но она была лишь фоном к тому, что происходило в моей душе. Это было не только физическое страдание. Это было что-то более глубокое, более болезненное. Я видел Лиама, и внутри меня, казалось, уже оборвалось всё. Он не был со мной, и, возможно, никогда не будет. Но я уже не хотел никому ничего доказывать... я знал, что все равно воспряну. И если будет так предначертано судьбой, то возможно, и Лиаму тоже.

— Конец игры, — бросил дядя, с неким презрением глядя на меня.

Он развернулся и ушёл, оставив нас наедине, наивно полагая, что все закончилось. Я не знал, сколько мгновений прошло, прежде чем я встал. Всё вокруг расплывалось, но все же я заставил себя с трудом подняться. Моя рука никогда не держала пистолет, и я понимал, что выстрел был для меня. Но прежде всего полагался для Лиама. Он был беспомощен, а я как никогда уязвим. Как и всегда Айдж стрелял в безоружных, избивал и насиловал слабых. А я теперь ему как кость поперек горла... но это не должно закончиться именно так.

Я не мог забрать Лиама. Всё было решено. Это будет не сейчас. Я взглянул на него еще раз, и понял: мы еще ничего не потеряли. Он больше не коснется его. Теперь для Айджа этот «трофей» стал еще более ценным.

— Я еще приду, просто нужно подождать... Прости, Лиам, что я не смог дать то, что ты ищешь, — проговорил я кривясь от боли. Вся левая часть моей рубашки уже была влажной и пропитанной кровью.

— Артур... — вдруг прохрипел он, схватив меня за нижнюю часть брюк. — Вы всё-таки не такой же...

— Уповай... но я пока не смогу вернуться, — хватаясь за рану, со вздохом произнёс я.

— Я уже мертв, Артур. Но вы послушайте напоследок... — отчаянно произнёс Лиам, тяжко кашлянув. — Я еще ни в кого так сильно не верил, как в Вас. Вы неплохой человек, правда.

— А я поверил в тебя, — ответил я и достал из кармана сотовый телефон, затем вложил его в ладонь Лиама. — Айдж не допустит твоей смерти. Теперь ты представляешь еще большую ценность для него. Когда придешь в себя, найдешь мой номер. И не трать понапрасну заряд батареи.

— Артур... я теряю сознание и я едва понимаю, что вы говорите... — прошелестел тихо он.

Я взял телефон и спрятал его под пирину, лежащую неподалеку, а затем двинулся к выходу.

С каждым шагом, который я сделал, я осознавал, что больше не смогу оставаться здесь. Не с ним. Не со всем этим. Я не мог вернуться в прошлое и что-то исправить. И не знал, что будет дальше. Но я мог вершить будущее. В голове вновь и вновь продолжали звенеть слова Айджа, проявлялся его насмешливый взгляд. Он думал, что в этот раз не будет спасения. Он ждал меня и уже заранее отмечал мой проигрыш.

Я шёл прочь, отступая. Не зная, что именно я теряю, но зная, что уже не могу вернуться туда, где я когда-то существовал. Мои руки дрожали, зажимая рану, но я сдерживался, ибо я не мог позволить себе слабость. И я знал, что эта боль — только начало.

Я покинул дом и сел в машину, пытаясь отогнать от себя те мысли, но отчаяние, как неумолимый спутник, настигло меня. Слеза скатилась по щеке, и я ощутил её тяжесть — это удивило меня. Не помню, когда в последний раз я позволял себе плакать. Это было для меня чем-то запретным, слабостью, но сейчас... я не думал так. Эти слёзы не были слезами боли. Это была просто пустота, проникающая в самое сердце.

Дорога казалась бесконечной, хоть я и ехал быстро, все еще удерживая себя в сознании. Мелькали повороты, огни, как слабые, тусклые пятна, не имеющие смысла, не имеющие значения. Боль в плече и груди, горящие руки — всё это лишь фоновая музыка для всего происходящего, которые цепко удержали меня, не давая провалиться в бездну. В моей голове была лишь пустота, боль в душе, обжигающая, но такая обыденная... Лиам всё ещё там, в этом пылающем аду, и я не знал точно выживет ли он, но понимал, что теперь это стало выходом на новый раунд.

Когда я вернулся домой, я из последних сил закрыл за собой дверь, оставляя кровавые следы на блестящей ручке, и я сразу же направился в ванную. И хотя силы постепенно оставляли меня, я не мог позволить себе слабость. Это было как ненавистная привычка — не показывать слабости, даже когда она почти окончательно поглотила меня.

Я хаотично пошарил в шкафчике и еле как отыскал все необходимое. Я стоял у зеркала, которое не отражало ничего, кроме чужого лица. Было пусто, как в голове, так и в душе, и только тело напоминало о себе: оно болело, оно требовало внимания. Мысленно я просил себя остановиться, говорил что я глупец, но понимал, что не смогу уже повернуть все вспять, не смогу отступить. Мне нужно теперь думать наперед, прежде чем совершить то, что предначертано мне судьбой.

Я снял с себя рубашку и прислонился к раковине, стараясь отогнать все мысли. Я чувствовал, как кровь ещё стекает тонкой струйкой по руке, оставляя багряные следы на коже. Мне нужно было извлечь пулю. И я знал, что не могу позволить себе замедлиться.

Сначала я нащупал её — маленький, но тяжёлый предмет под кожей, чётко ощущаемый даже сквозь рану. Пульсация боли была с каждым моментом всё сильнее, но я заставил себя не думать о ней. Я взял лезвие, отрезал кусок ткани и сжал его в руках. Пора было делать это. Не было времени на колебания.

Дрожащими руками я осторожно протёр место раны. Кровь еще не успела остановиться, и продолжала потихоньку вытекать из открытой раны, но ранение оказалось не сильно глубоким, хоть область моей ключицы изнывала. Я почувствовал, как кровавая густота омывает ладонь, и сразу же потерял всё ощущение времени. Я прошёл пальцем по груди, пытаясь найти край пули, её форму под кожей, и вот, наконец, я ощутил его. Это было похоже на металлический бугорок.

Зажав пульсирующую боль, я схватил пинцет. Мои руки не слушались, боль прожигала плечо. Я глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз, и наконец, смог медленно нащупать пулю, стиснув зубы, затем осторожно попытался подцепить её.

Не спеша, почти с усилием, я вывел пулю наружу, испустив протяжный изнывающий стон. Я зашил рану и наложил повязку на грудь и плечо, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что происходило внутри меня. Что теперь? Что делать дальше? Я даже не знал, что пытался найти, когда стоял перед зеркалом, но как будто все еще отчаянно пытался бороться с самим собой. Я смотрел на своё измученное отражение, и не мог найти ничего, кроме вопросов, на которые не было ответов. Но знал одно, что я все еще хотел его.

Голова пульсировала от боли и была переполнена мыслями о том, что случилось. Я устал, но не собирался отступать. Я не мог. Мой разум говорил мне, что это не имеет смысла, что уже поздно, но душа, этот внутренний голос, продолжала кричать об обратном. Я не мог оставить его. Не мог. И даже если всё было потеряно, я все еще был готов идти.

Я пришел в спальню, сел на кровать и устало сомкнул веки. В голове снова всплывали обрывки — фрагменты из того, что было до этого, того, что было между нами, но теперь я думал не о том, что мог бы изменить, а о том, что останется. Лиам был частью меня, частью чего-то, что я не мог контролировать, как бы я не пытался это отрицать. Все произошло слишком резко. Тогда я ещё не был готов к этому. Но сейчас не мог даже понять, что мне делать, как жить с этим.

Может быть, я не знал ответа. И в этот момент, в этом тяжёлом молчании, я понял одну вещь. Я не смогу жить без Лиама, зная его печальную участь в том доме. Даже если это всё не имело смысла, даже если это вело меня в пропасть, я должен был продолжать. Иначе что остаётся? Только пустота, только эта бесконечная тьма и одиночество. Но между всем этим скрывалась и жажда, которая не подавлялась уже годами... и мне становилось даже самому от этого не по себе, но я понимал, что порознь уже не выйдет.

Я остался в темноте, пытаясь заснуть. Ночь была на редкость безмолвной, как предвестие чего-то неизбежного. Время прошло, и мир замер, но я продолжал мучиться, не в силах унять боль. Когда тишина окончательно поглотила всё вокруг и не было слышно даже звуков автомобилей за окном, я стал обретать сон с тревожным пониманием того, что не теперь это был даже в какой-то степени принцип. И в какой-либо момент, может быть, я смогу освободить его. Или, может быть, я буду обречён страдать до конца, и Лиам все же умрет. Но я не мог остановиться тогда, и теперь я не должен отступить и сейчас.