Глава 23. От лица Лиама

Прошло три дня. Не время, а безвременье. Не дни, а  пролёты между снами, между дыханием и забвением, между каплями воды, что падали с труб и разрывали тишину, как отсчёт. Жив ли я? Возможно. Мёртв ли — тоже. Это состояние, в котором даже боль уже не подтверждает существования, а молчание становится гуще крови.

Свет не появлялся. Ни дневной, ни внутренний. Я становился невесомым, как пыль, и тяжёлым, как свинец. Каждый вдох отдавался глухим эхом в груди, и даже сердце билось не столько от жизни, сколько по усталой привычке. Мир давно сузился до мокрой стены, стальной двери и перины, пахнущей сыростью и безнадегой. Всё остальное было где-то... там. Не здесь. Где-то за горизонтом, где был рассвет. Где все еще цвела весна, даже в лютый мороз.

Когда я закрывал глаза, приходил Артур. Он не говорил. Просто сидел рядом. Его тень ложилась поверх моей, будто хотела заслонить. Я чувствовал его запах — древесный, немного сигаретный, и странно тёплый. Мне казалось, он исцеляюще положил бы руку мне на грудь, если бы был здесь. Но он не был. И я понимал, что мог бы уже и не быть. Я ведь хотел... правда хотел, чтобы всё это закончилось. Я молил о финале, даже если бы он был медленный, даже если бы он был фатальный. Лишь бы не пустой.

А потом... я вспомнил.
Его голос. Его губы. Как он говорил, что вытащит. Говорил давно... что будет, что придет еще и еще. Как дул ветер, и он стоял в нём, полураспахнутый, словно на краю чего-то великого и опасного. Он спас меня тогда, но не был обязан. Он влез в эту тьму и не дал ей меня проглотить. И мне стало страшно. Страшно не просто умереть, а умереть без него. Без ответа. Без еще хоть малейшего касания. Без... любви.

Я не знал, как называть это чувство. Оно пришло не как спасение, а как очередной шрам, но он был иным. Чувство было внутри, под ребром, как впечатанный в самое нутро знак: это — твой человек. И теперь я не знал, что страшнее — исчезнуть без него или остаться, если он не вернётся.

Я не помню, что было утром. В этом месте всё происходит вне времени, как будто его никогда и не существовало. Иногда мерцал свет за дверью. Иногда капала вода. Иногда меня клонило в сон, который был не сном, а просто выходом из боли, как временный наркоз, который всегда оставался на исходе.

И всё же... я знал, что он придёт. Думал об этом. Всегда.

Когда замок щёлкнул, я не вздрогнул и не повернул головы. Я просто продолжал лежать, потому что даже тело, кажется, устало подавать хоть какие-то импульсы.

Айдж вошёл в карцер, продвигаясь неспешно, как хозяин положения. В нём была эта порочная театральность — лёгкая, изысканная, почти красивая, но до боли отвратительная.

— Ну что, ясноглазый, — его голос отдался мерзким импульсом в моей голове. — Заскучал?

Он приблизился ко мне медленно. Тишина между нами была плотной, как мрачная завеса, и выхода, казалось, уже не было. Айдж  вдруг остановился рядом и чуть склонился к краю перины. Его ладонь скользнула по моему ребру, обжигая кожу, которая обнажалась сквозь дыру на моей рубашке.

— Я думал, ты, наконец-то, сдохнешь. По правде, думал. А ты вот лежишь, смотри ведь... живой. Это... это трогательно, Лиам. Ты у нас настоящий герой. Только без ликующей толпы, — сказал он и мерзко хихикнул.

Он нагнулся еще ближе, так что я почувствовал, как его дыхание касается уха, и я слегка зажмурился от отвращения.

— А где он? — шепнул ехидно Айдж. — Где твой рыцарь, а? Где этот сраный Артур со своей позой Христа?! Он ведь обещал тебе, да? Вытащить тебя. Убить меня. Спасти от трагичной судьбы, — продолжал он теперь уже на грани ярости и коварства. — Вот только... судьба, малыш, она любит спектакли и все мы в ней актеры. Но у неё нет главных ролей. И вот, знаешь, что самое изумительное в тебе? — продолжал он, медленно прижимаясь ближе, почти касаясь лбом моей макушки и резво разворачивая меня к себе лицом. — Даже в такой грязи, даже после всех моих игр, ты всё ещё веришь в него, веришь в людей, как в сказку. Как в последнюю чашку тёплого молока перед вечным сном.

Я приоткрыл глаза. Медленно. Чуждый мир снова развернулся передо мной. Айдж был очень близко. Он смотрел на меня так, будто пытался расправиться со мной одним только взглядом и думал, что этого будет достаточно.

— Артур тебя не спасёт, зря надеешься и веришь. Он уже тебя давно похоронил. Его мир не для таких, как ты. Он ходит по другим мостам. Он всегда был один из них... чистеньких, богатеньких и правильных только с виду. А ты — мой. От начала до конца! — прошипел злодейски Айдж, но я все так же не показывал ни малейшего взгляда.

Он резко взял меня за волосы и потянул голову вверх так, что моя шея изогнулась. Боль резко вспыхнула на границе черепа, но я не закричал, а лишь широко распахнул веки.

— Где твой голос, Лиам? Где твои слёзы?
Или ты стал мужчиной? Как... поразительно... — хохотнул Айдж, держа меня за волосы с неким отвращением в физиономии.

Я снова закрыл глаза. Не потому что не мог смотреть, а просто не хотел видеть наяву все это рутинное снова. Иногда лучше игнорировать. Иногда лучше быть трупом при жизни, чем ломаться в агонии. Пусть думает, что я сломался. Пусть ликует. Мне уже давно стало плевать.

Он не бил. Пока. Он просто наслаждался насилием. Это был садизм не тела, а души. Он рылся внутри, выискивая, где все еще тонко, где осталось еще хоть что-то живое. Его глаза всегда искали во мне хрупкие изломы.

— Я был у неё, кстати, — сказал он почти равнодушно и разжал ладонь, отпустив мои волосы. — У той, кого ты любишь или думал, что любишь. У твоей сестрёнки. Вита... милая девушка. Очень тёплая и манящая кожа. Она же ведь, как весна... да, Лиам?

После этих слов мир вокруг меня на секунду сжался в точку.

— Что?.. — хрипло вырвалось у меня так, что я сам не понял, как это вышло.

Он улыбнулся хитро. Улыбка без радости. Только демонстрация хищного, почти кровавого оскала.

— Вот и голос, — демонстрируя нарочитую милость, произнёс он. — Живой, значит. Прекрасно. Значит, можно продолжать.

Он резво нанёс удар по моим ребрам носком ботинка. Мое тело сжалось, глаза снова широко распахнулись, дыхание сбилось. Но даже в этот момент мне не хотелось знать, что будет дальше. Если это сказка, то она написана кровью, а мне не хотелось знать продолжение уже никогда. Но мог ли я себе это позволить? Остатки моей души цеплялись за жизнь, удерживая плоть раз за разом. Зачем... и почему именно Артур или Вита виновники моего воскресения? А может... по правде любви и не было, тогда... я просто подожду конца. Опять.

— Видишь, Лиам. Я учусь. Раньше был слишком грубым с тобой. Иногда даже примитивным. Теперь — эстет. Твоя боль, как музыка. Главное, не переборщить с драмой, — произнёс хладнокровно Айдж.

Он нагнулся ко мне и резко схватил за подбородок, сжал так, что челюсть слегка  хрустнула. Капли воды на заднем фоне все еще отбивали удары... раз за разом будто отсчитывая секунды до моей кончины.

— Смотри на меня, — прошипел сквозь зубы Айдж. — Смотри, Лиам! — отвесил он мне смачную пощечину. И я смотрел. Не моргая. Не реагируя. Не сопротивляясь. Просто смотрел, как будто он — витрина, а я — прохожий. И я знал, что это выводит его из себя еще больше, но мне было все равно.

— Ты думаешь, ты святой?! Кем ты себя возомнил? Неужто, великомучеником? — нервозно захохотав, он отшвырнул меня обратно на перину. — Думаешь, твоя любовь тебя спасёт? Ты правда думаешь, что мой племянник тебя любит? Ты для него трофей! Болезнь. Кровавая мечта и мания, — восклицал злодейски Айдж, смотря мне в глаза. — Ему просто скучно, милый. Он всегда так развлекается, чтобы напомнить себе в очередной раз, какой зверь засиделся внутри, — сбавив тон, продолжил он. — А ты, как героин: колет, ломает, выворачивает, но согревает нутро хоть на миг. Только до передоза.

Айдж выпрямился, отвел взгляд и чуть прошелся вдоль карцера и продолжил свой монолог:

— Я видел много таких, как он... но Артур опасней. Всю жизнь делал из таких, как ты кукол. Хочешь знать, как он покажет тебе кто он? — он повернулся и глянул на меня с притворной жалостью. — Он не приедет ни сегодня, ни завтра, ни после...  ровно до того момента, пока твое маленькое и измученное сердце не перестанет биться. Он уже выбрал: себя. Артур всегда выбирал только себя.

Я медленно развернулся к стене. Плевать. Пусть Айдж думает, что он победитель. Пусть топчется по моему праху, если ему станет легче. Это место всегда было лишено и веры, и надежды. А с каждым днем пребывания в аду, начинает вырабатываться иммунитет к любому виду грязи, к любому роду боли, даже если взаимной любви тоже никогда не существовало... меня это вовсе не поразит. Уже нет...

— Ты уже даже не плачешь, ясноглазый... — вдруг сказал Айдж, с ноткой наигранного удивления, приподняв брови. — Уже даже неинтересно. Где твоя молчаливая истерика? Где твой немой крик? Где твоя мольба на грани смерти?! — кричал на меня он. — Я даже не знаю, милый, убить тебя сейчас или подождать еще часок-другой... — сменив тон, спокойнее произнес он, чуть вздыхая на последнем слове будто от усталости.

Я не ответил. И он снова ударил. Не сильно. Почти с ленцой, но с точностью. Ладонью по щеке и локтем в рёбра, потом кулаком в живот. Отчетливо по точкам, чтобы вывернуть изнутри. Боль была, но я уже не знал, где она начинается и уже даже не молил, чтобы она закончилась. Она стала пустым фоном. Ничем.

Айдж склонился перед моим лицом и грубо схватив меня за затылок, глядя прямо в глаза произнёс:

— Хочешь знать, что будет дальше? Я устрою тебе свадьбу, как ты и мечтал. Прямо здесь. В этом замечательном помещении. Я — твой отец, священник и палач. А кольцо будет из проволоки. И ты ответишь «да», потому что всё, что ты знал до этого — уже давно сдохло.

Он плюнул рядом. Но не в лицо. Его унижение всегда дозированное.

— Артур умер тогда, когда даже еще не родился,  — отрезал Айдж. — Внутри. Если вдруг он и придёт, то это будет не ради тебя. А ради долга. А знаешь, чем отличается долг от любви? — Айдж склонился, его губы были рядом с моим ухом, почти касались мочки. — Любовь спасает. Долг убивает медленно. А Артура спасти невозможно.

Его слова сильно ударили, почти вытеснив все. Но только в этот раз. Наверно, впервые за все время, проведенное здесь. Я закрыл глаза снова и чуть зажмурился, выдыхая. Потому что не хотел показать слез. Потому что если он увидит, то победит в очередной раз.

Айдж выпрямился медленно и поправил воротник.

— Ты ещё жив. Значит, у тебя есть время. Ещё несколько дней, а может, часов. И потом ты сам попросишь меня тебя убить, когда не я... а он уничтожит тебя до конца. А я, Лиам, обещаю сделать всё красиво, — бросил небрежно фразы он. — Спи. Скоро медовый месяц.

Он вышел за дверь, которая со скрипом захлопнулась, и всё снова сразу заволокло давящей тишиной пространства. Только это тишина теперь была другой. Как будто впервые над ней тоже надругались, но не так, как надо мной, а еще хуже.

Я остался лежать, глядя в потолок. Дыхание было слегка судорожным. Но я еще не умер. Не тогда. Не после его слов. Потому что внутри полыхало — не огнём, а... именем. Его. Теперь. Ар-тур.

Мне было всё равно на всех и все. Даже на кровь, что стекала в угол рта. Даже на то, что кости отзывались тупым гулом давно привычной боли. Она стала тенью, дышащей рядом в унисон со всем мной. Не внутри, а всегда где-то рядом, очень близко. И всё же я жил. Почему? Не знал. Зачем? Тем более. Всё казалось фильмом на отсыревшей пленке: я, запертый в теле, которое изношено больше, чем старый ботинок на ноге бездомного. Дышал, потому что воздух сам входил, не спросив разрешения, мышцы не слушались, глаза жгло. Не из-за света, а из-за слёз, что не пролились тогда, когда  было необходимо.

А Айдж ушел снова. Вырезал из меня кусок. Не тела, а времени. И так по кругу.  Так всегда было. Он уносил с собой не просто минуты, а куски чего-то внутреннего и, как будто, несуществующего, фрагменты, которых никто не замечал, даже я. И всё же в груди осталась одна маленькая спичка, будто маленький фитиль. Сухая. Не сломанная, не сгоревшая, не зажженная, но уже тлеющая.

Я не знаю, как долго пролежал, слушая как охрана возиться за дверью, как капли, стекающие с труб все так же отбивают богом позабытые мгновения перед чем-то, на что мне было уже давно плевать, и будет до смерти и, тем более, после. Сначала я думал, что прошел час. Затем — сутки. Но потом понял: в этом месте умирает не человек, а время.

Сквозь вязкость тупой боли в боку что-то кольнуло. Почти незаметно, но достаточно точно, чтобы заставить меня зашевелиться. Сначала я подумал, что игла. Может, новый приём его врачей. Но потом... прикоснулся. Что-то маленькое, прямоугольное и плоское, никому ненужное. И вдруг вспомнил... телефон.

На секунду всё замерло. Я не дышал и не верил. Он оставался тут с того самого дня, спрятанный под периной, под грубой тканью, как тайна, которую мне оставили на случай, если я всё же решусь впервые попробовать жить.

Артур. Его имя снова вспыхнуло во мне, как жар от пламени, к которому слишком быстро приблизили руки, и в тоже время боялись обжечься. Мои руки задрожали, пальцы не слушались. Впервые я почувствовал внутри, что значит агония и настоящая боль. Я оживал, сгорая заживо. На лбу проступил пот.

Я нажал на значок «контакты». Потом судорожно искал его имя в списке. Всего пять букв. АРТУР. Я смотрел на него, как на последнее, что связывало меня с этим миром, забывая о том, какая жизнь была у меня до всего этого. Даже Виту.

Я из последних сил нажал на кнопку вызова и, казалось, что уже задыхался и сейчас упаду замертво.
Первый протяжный гудок отразился во тьме сознания. Тошнота подступала к горлу, не из-за страха, а от сильнейшего прилива адреналина. Я чувствовал, как все внутри поднимается, стремительно выжигая всё, что не умерло.

Второй гудок. Губы дрогнули, я задышал еще тяжелее. Я хотел что-то сказать, когда он ответит. Простое. Живое. Хоть одно слово. Но я чувствовал, как пространство сужается,  как перина подо мной будто еще немного и провалиться в небытие за ненадобностью.

К стенам прилипал влажный мрак, как грязь к телу. И всё казалось не просто тюремным, а уже мёртвым. Это была не просто комната для узника. Это было место вне мира, где ты не нужен даже самому себе, где от тебя отвернулся даже дьявол. Карман неизвестности, где никто не кричит — не потому что не может, а потому что не слышит себя, ибо отродясь глухой.

Третий гудок. Я понял, что не смогу говорить. Веки медленно начали смыкаться. Последние силы уходили. Каждый удар сердца был сжатие петли. Как будто кто-то вцепился в мой позвоночник и медленно вытягивал душу или то, что от нее осталось. Пальцы слипались от пота, а по губе стекала кровь вперемешку со слюной.

Кто-то бы сказал: это просто камера. Но нет. Это была клетка не для тела, а для душ, которые сами сюда пришли добровольно.  Сами себя казнили. Каждый кирпич здесь будто впитывал страх и мнимые остатки воли, и с грубостью возвращал его тебе же, в лицо, отражением. И этот узел уже начинал разрываться.

Еще один гудок... я знал, что не успею.
Воздух сжимался, ставился гуще, душил как петля. Я исчезал. Навсегда. И даже телефон в руке казался теперь не материальным, а иллюзией.

И... тишина, затем экран замигал, когда капля крови с губ упала на поцарапанное стекло.

— Арт... — выдохнул сдавлено я. Даже не слово, а просто обрыв. Грудь сжалась, и кровь тонкой струей уже начинала вытекать из носа. А я не чувствовал уже ничего. Все стало багровым. Потом серым. Потом пустым.

Последнее, что я помню: его имя на экране и мой палец на кнопке вызова. Я упал. Не в обморок, а провалился в ничего. Телефон выпал из ладони и чуть ударился о каменный пол. Капля крови размазалась по экрану, заслонив его имя. Артур.

Jeg elsker dig... selv når det gør ondt. Og troen vil ikke forsvinde, for det er evigheden.*¹

————

¹[пер. с датского: Я люблю тебя... даже когда больно. И вера не исчезнет, ибо это — вечность.]