Глава 16. От лица Артура

Июнь в Копенгаген пришел внезапно. Еще вчера в воздухе витала прохладная сырость уходящей весны, а сегодня город будто растекся под солнцем, ленивым, знойным, слишком медленным для того, чтобы его можно было назвать бодрящим. Трамваи ползли по рельсам вальяжно, как тяжелые насекомые, воздух дрожал над раскаленной мостовой, а пролив пах морской солью и чем-то терпким, напоминающим металл.

Вечером я все еще сидел в офисе, но цифры на экране перед глазами расплывались и, казалось, не имели никакого значения. Я пытался работать, но все внутри было напряжено. Я в очередной раз думал о нем. Лиам. Я растягивал мысленно по слогам его имя и думал, что все, что я делаю абсурд, но почему-то продолжал.

Черт возьми, этот мальчишка. Я видел его перед собой так, будто он был прямо здесь, рядом, за стеклянной перегородкой, готовый снова бросить мне вызов этим своим взглядом — чуть вызывающим, чуть обреченным, но в глубине которого таилось что-то другое. В нем еще жила надежда, как и во мне... но я понимал, что причиню ему боль.

Этот чертов поцелуй, отчаянный и одурманивающий... Я должен был его остановить еще на полпути и себя тоже. Должен был сказать, что все, что я делаю ошибка и блеф, что мы уже оба играем в опасную игру, в которой нет победителей, что я терзаю его. Его бы наказали... но я не хотел этого, и поэтому не сделал практически ничего. В моих мыслях он уже принадлежал только мне...

Я хотел продолжать, потому что с мучительным угрызением отчаянья понимал, что влюблен. Но до сих пор не хотел признаваться самому себе, хоть это и было очевидно. И теперь все моменты, проведенные с ним жили во мне, разъедая сознание, не давая дышать.

Я сжал пальцы в кулак и сделал глубокий вдох, пытаясь заставить себя сосредоточиться. «Если тебе кто-то кажется слишком важным, и ты не можешь просто взять и отпустить, значит, ты уже проиграл», — говорил мне однажды кто-то и я вспоминал. И, наверное, он был прав. Я проигрывал в собственной игре, которую затеял неосознанно. Наверное, я подсознательно убивал себя, чтобы возродиться снова.

Резко поднявшись, я схватил пиджак, и не попрощавшись с коллегами, вышел на улицу. Я не знал, зачем иду туда, откуда выхода нет, но знал, что больше не могу оставаться здесь. Я сел в машину и завел мотор, направляясь домой, чтобы привести себя в порядок и освежиться, а через несколько часов выдвинулся в сторону резиденции дяди.

Я доехал лишь к ночи. Клампенборг встретил меня вязким запахом пролива и приторных роз. Я уже ненавидел это место. Дом дяди был похож на декорацию к пьесе про декаданс. Огромная, слишком красивая вилла, окруженная высокой кованой изгородью. Он любил роскошь, думал, что умел ее обставлять, но мне всегда казалось, что за этими стенами спрятана не красота, а разложение, и я будто каждый раз чувствовал этот трупный смрад.

Он встретил меня в большой гостиной с бокалом виски в руке, вальяжный, самодовольный и навеселе, как всегда.

— Как неожиданно... — усмехнулся он, окидывая меня слегка недовольным взглядом. — Что-то снова случилось, племянник?

Я пропустил его тонкие намеки мимо ушей.

— Мне нужен Лиам, — не затягивая, сказал я.

— Влюбился что ли? Слишком частый запрос... — язвительно посмеялся дядя и сделал глоток.

Я промолчал, нервно стиснув зубы.

— О, я понял, — кивнул он с лукавой улыбкой. — Ты, наверное, хочешь спасти его? Как это благородно с твоей стороны, Артур.

В этот момент я еле удержался от гнева, мне очень хотелось врезать по его самодовольной физиономии.

— Просто позволь мне провести с ним еще один вечер, — сказал я.

Дядя в ответ снова рассмеялся.

— Брось ты, Артур, — наливая в соседний бокал виски, сказал он. — Его не спасти.

— Я не собирался его спасать, — договорил я, и схватив бокал с алкоголем, осушил его до дна.

— Тогда зачем приезжаешь так часто? — спросил он, не сводя с меня пристального взгляда. — Тебе ведь не тело его нужно...

— Откуда ты знаешь? — возразил я. — Может у меня особенный подход.

— Какой такой подход? — захохотал дядя и снова разлил алкоголь по бокалам. — Ты всегда смело брал все то, что хотел. А теперь я вижу, что все иначе. Он для тебя особенный, и может погубить тебя.

— Он и для тебя особенный, — буркнул я, пытаясь сдержать ярость.

— Скоро совсем надоест, — отмахнулся вальяжно дядя. — Он уже слаб и начинает заболевать кое-чем серьезным.

— Чем он болен? — спросил я, опешив.

— А тебе-то какое дело? Ну если сдохнет, как собачонка, то похороним, как и остальных. Ничего считай не убудет, — холодно произнес дядя, допивая виски.

Я тяжело вздохнул, пытаясь удержаться от переполняющих смешанных чувств.

— Говоришь, не спасти? — снова задал нервно вопрос я.

— А что? — посмотрел на меня с усмешкой дядя. — Думаешь, что любовью излечишь?

— Хватит издеваться! — вспылил я. — Скажи прямо, чем он болен. И мне все равно на какую-то там любовь!

— Тише-тише, племянник... — спокойно произнёс дядя, смотря на меня. — Хламидиоз у него и подозрение на туберкулез. Не жрет уже сутки ничего, постоянно трусит его и кашляет.

— Это излечимо, но лечить его никто не собирается, как я понял? — хмыкнул я.

— Я понимал, что он здесь не навсегда. И ты тоже это понимаешь, — ответил сухо дядя. — От того мелкого поганца заразился видимо.

— Ты его просто замучил, при чем здесь тот мальчишка? Ты уже слишком злоупотребляешь властью, — хохотнул с горечью я.

— Жалко тебе его что ли? — усмехнулся дядя. — А я думал, что у тебя совсем сердца нет, племянничек, как и у меня. Ты меня удивляешь с каждым днем все больше.

— Выведи его, — попросил я.

— Маску хоть надень, — с недовольством и долей ехидства процедил дядя. Он сделал ленивый жест рукой и охрана удалилась в сторону карцера. — Только на заднем дворе. Ты же знаешь правила.

— Правила... — протянул я с горькой усмешкой. — Какие уже к черту правила? Еще одна загубленная судьба...

— Если не перестанешь зубы скалить, то больше его не увидишь, — пригрозил дядя.

Я промолчал, и один из охранников подошел ко мне и протянул упаковку с медицинской маской, кивнув. Я сразу же надел маску и поспешно удалился из комнаты, направившись к заднему двору. Этой ночью было прохладно, я увидел его стоящим на крыльце террасы, одетым лишь в тонкую рубашку и протертые джинсы.

По моей коже пробежал какой-то жуткий холодок от осознания того, что здесь происходит и будет происходить. Сколько здесь было загублено жизней и сколько испытаний предстоит еще вынести Лиаму. Это вызывало во мне ярость и неподдельную ненависть по отношению к дяде и самому себе. Это ли зачатки совести? Мне уже все равно, я просто хотел, чтобы он был только со мной. И не важно было для чего, я сам не до конца понимал своих мотивов. Внутри все смешалось будто в комок из душераздирающего хаоса.

Я наблюдал за ним, стоя поодаль, и замечал, как его тело трясется от прохлады и лихорадки. И внезапно, он делает пару шагов и обессиленно хватается за опору, поддерживающую навес. Я мигом поспешил к нему, стараясь успеть подхватить.

— Что вы снова здесь делаете? — произнёс устало он, уставившись на меня.

А я поддерживал его, ухватив за талию, и всматривался в его бледное изможденное лицо.

— Я заразный, да? — усмехнулся Лиам с горечью.

— Да, — решил не утаивать я. — Дядя сообщил, что ты болен.

— Понятно... — вздохнул Лиам. — Я догадывался, что заразился.

Его тело продолжало трясти и он слегка шатался, покашливая. Я коснулся его лба, и понял, что у него поднялась температура. Ему срочно нужна была помощь, но я не знал, как оказать ему ее прямо сейчас.

Я попытался немного отступить, но всё равно удерживал его, опасаясь, что он просто упадёт. Мои руки скользнули по его плечам, и только тогда я заметил кровь. Она уже успела впитаться в рукава моей рубашки, тёмными пятнами проступая на белой ткани.

Он даже при таком состоянии позволял себе глумиться над ним... мерзость. Ранее это бы не вызвало во мне ровным счетом ничего, но сейчас я чувствовал, что со мной с каждым днем происходили метаморфозы, я превращался в человека, в мире которого есть место совести и светлым чувствам.

— Простите, если вдруг я вас заражу... — увидев мое смятение, сказал Лиам.

— Ты не виноват, — ответил я, и сняв с себя пиджак, накинул на его плечи.

— Зачем вы делаете это? — вздрогнул он, поворачиваясь ко мне передом.

Я молчал. Я по правде не до конца понимал свои же мотивы. Не хотел себе признаваться в том, почему мое сердце так сжалось, когда я увидел его в этом состоянии. Не знал, почему внутри меня разрасталась ярость от одной мысли, что ему здесь суждено умереть.

— Я не знаю, — вздохнул я, слегка растерявшись.

— Знаете, я начинаю переставать вас ненавидеть, хоть и понимаю, что это ошибка, — признался Лиам, глядя на меня, и закашлялся.

В груди кольнуло. Я хотел ответить. Хотел сказать что-то, но слова будто застряли в горле. Но вместо этого я привел его в сад, укутанный тенью. Воздух был пропитан ночной прохладой и запахом влажной листвы. Лиам сел на каменную скамью, с дрожью укутываясь в мой пиджак. Он был так слаб, что даже простое движение давалось ему с трудом.

— Будет проще, если вы признаетесь в своих намерениях, — вдруг тихо произнес Лиам. — Я так понял, мне уже недолго осталось.

— Не говори так, — ответил я.

— Я болен из-за Кая. Это так ужасно видеть чью-то смерть, дичайшее опустошение и бессилие от осознания того, что ты не можешь ничем помочь... — поделился Лиам, опуская взгляд.

— Я смогу тебе помочь, — слова сорвались с губ прежде, чем я успел их осознать.

— Зачем? Чтобы тоже мучить? — усмехнулся Лиам.

— Нет, — ответил я, но было ли это правдой я сам не знал.

Лиам молчал. Его взгляд был потухшим, словно внутри него не осталось ни веры, ни страха, ни желания бороться. Я видел таких людей раньше. Видел в их глазах пустоту, которая появляется, когда человек уже начинает смиряться с собственной гибелью. И это зрелище сводило меня с ума.

Я отвернулся и провёл ладонью по лицу, будто надеясь стереть с себя раздражение. Почему он уже не злился? Почему не бросал в меня обвинения? Он должен был продолжать ненавидеть меня. Должен был плеваться презрением, проклинать, угрожать. Любая другая реакция была бы проще, привычнее. Но он сидел и смотрел на меня так, будто я был его последней надеждой.

— Тебе нельзя оставаться здесь, — сказал я наконец.

— Думаете, я не знаю? — он слегка усмехнулся и снова закашлял. — Я уже даже не нужен вашему дяде. Я уже не нужен никому. И меня ничего не ждёт.

— Ты ошибаешься, — я сказал это слишком быстро, не задумываясь.

Лиам удивлённо вскинул голову.
— Правда? — его голос дрогнул.

Я не ответил. Не мог сказать, что он нужен мне. Не мог до сих пор признаться даже себе, что мне было не всё равно.

Я встал с места и шагнул ближе, присев перед ним. Наши взгляды встретились. В темноте сад казался живым. Деревья медленно раскачивались от ветра, кусты шептали друг другу что-то таинственное. Где-то вдалеке шумел Эресунн, и этот шум заглушал учащенное биение моего сердца. В этом моменте всё было столь чуждое и одновременно столь настоящее. Я протянул руку и осторожно коснулся его лица.

Он не отпрянул. Наоборот — прикрыл глаза, будто этот жест был для него долгожданным, как спасение, скрытое в прикосновении, от которого можно было бы ждать успокоения. Но я знал, что это было не так.

— Тебе нужно сейчас тепло, — сказал я, заметив, как пиджак сползает с его плеч, и я тут же поправил.

— Вам стоит бояться меня, Артур, — прошептал он, и слезы уже подступили, а дыхание стало прерывистым.

— Почему? — спросил я, стараясь не выдать своего внутреннего смятения.

— Потому что вы сегодня, как никогда, уязвимы рядом со мной, — ответил тихо он, и одинокая слеза скатилась по его щеке.

Я не ответил. Потому что он был прав. Каждый момент с ним, каждый взгляд и слово отзывались во мне смятением и болью, как ещё один шаг в бездну, из которой, возможно, не будет возврата.

К утру туман начал рассеиваться. Над садом поднималось бледное солнце, лениво растягивая лучи по траве и стенам дома. Всё вокруг было влажным от ночной прохлады. Тишина была непривычно громкой, как если бы вся эта ночь собрала в себе все невысказанные слова и теперь жила в каждом из нас. Мы просто молчали и я позволил себе прижать Лиама к своему телу, хоть это и было с моей стороны безрассудно.

Лиам сидел, оперевшись на мой торс, укутанный в пиджак, и смотрел на горизонт. Его глаза снова переставали быть пустыми. В них мелькал какой-то странный отблеск светлого фантома, который говорил о том, что, возможно, он ещё не сдался.

— Странно, да? — тихо произнёс он.

— Что? — я не сразу понял, о чём он.

— Мы всегда окружены людьми, но всё равно остаёмся одни, — вздохнул Лиам и снова закашлял.

Я посмотрел на него. Его волосы слегка вились от утренней влаги. Губы всё ещё были бледными, но дыхание стало ровнее. Он был здесь, рядом, и все его слова звенели в воздухе, будто они вырвались из самой глубины его отчаяния. Чувства снова начали переполнять меня и я прижал его к себе еще сильнее.

— Возможно, одиночество — это не отсутствие людей, а невозможность быть понятым и услышанным, — ответил я, понимая, что эти слова тоже обо мне.

Лиам усмехнулся. Это была горькая усмешка, больше похожая на признание в невыносимой правде.

— И вы тоже не слышите меня, Артур, — сказал Лиам, прислушиваясь к моему сердцебиению. — Но у вас есть сердце. И я не о физическом.

Я сжал пальцы в кулаке. Это было больно. Мне было так трудно говорить о том, что лежало на самом дне и казалось, что сгинуло навсегда. Я всегда оставался равнодушным ко всему, преданным своим принципам, но сейчас я чувствовал, как моя броня, выстроенная десятилетиями, разрушается.

— Я слышу, — сказал я. Но был ли я честен хотя бы перед собой?

— Тогда скажите, зачем вы снова и снова приезжаете ко мне? — его взгляд был пронизывающим, в этот момент он будто хотел вытащить из меня абсолютно всё, что я пытался скрыть.

Я посмотрел на это бесконечное утреннее небо, которое видело миллиарды судеб, слышало много историй, но никому не отвечало с благословением, и отчаянно вздохнул, аккуратно касаясь пальцами его волос.

— Я не знаю, — слукавил я, скрывая истину, которую прятал даже от самого себя.

Лиам отпрянул, закрыл глаза и откинулся на спинку скамьи. Он уже не ожидал ничего, и это было ясно. Наверняка он думал, что весь мир предал его, и везде есть подвох. И он был по-своему прав.

— Вы снова лжете, — сказал он, и в его голосе не было упрека, только печаль.

Мы встретили рассвет вместе. Но это не значило, что мы перестали быть одинокими.

В этом промежутке, где всё ещё скользят тени, но свет уже просачивается через горизонты, мы пытались найти что-то общее. Или хотя бы выговорить, что-то, что могло бы хоть немного разрушить ту стену, которую каждый из нас возводил. Но, казалось, это было невозможно сделать прямо сейчас, не потому что мы не хотели, а потому что на то были у каждого свои причины и сложные обстоятельства.

Лиам все еще молчал. Он сидел, не двигаясь, его взгляд был направлен в никуда, и мне казалось, что он полностью поглощён своими мыслями. Я тоже был поглощён. Я не знал, как продолжить разговор, как сказать ему то, что по правде мучило меня.

Я понимал, что должен уехать, но не мог. Ноги не слушались меня. Я все еще оставался, потому что внутри что-то кричало, что я не могу оставить его, даже если бы мне это стоило всего, что у меня есть. Я хотел помочь ему, но не знал, как. Я чувствовал, как эта тяжесть давит на меня, как нечто невидимое связывает нас, но в то же время разрывает изнутри.

— Лиам, — наконец, сказал я, коснувшись его руки. — Ты должен позаботиться о себе, начни хотя бы есть. Дядя сказал, что ты голодаешь, я и сам вижу, что ты истощен. Помоги себе немного, а я в свою очередь окажу тебе поддержку.

Он не посмотрел на меня. А просто опустил голову с тяжелым вздохом, и я не знал, что он чувствует. Может быть, это была маска, чтобы скрыть свои страхи, или же он просто не знал, что делать. Но его молчание казалось таким болезненным, что я не знал, как продолжать.

— Еще не все потеряно, поверь. Я поговорю с дядей, — сказал я, вдруг поняв, что это единственное, что я могу сделать. И я надеялся, что он поверит, что я смогу помочь. Я встал, ощущая в теле странную тяжесть, как будто каждое движение давалось с большим усилием. — Я найду способ облегчить твои муки.

Но я понимал, что всё это — лишь слова. Что я могу сделать? Я сам был таким же потерянным, как и он. Мы оба были обречены на одиночество, на эту бесконечную борьбу с самим собой, с теми, в кого мы влюблены.

— Вы ничего не сможете сделать, но почему-то Вам хочется верить, что еще есть смысл продолжать бороться, — вдруг произнёс он и рассветный луч будто отразился в его глазах.

Прощаясь с ним, я почувствовал, как этот момент, эта встреча, остается во мне, откликаясь в сердце навсегда. Его образ не отпускал меня, как светлая тень, которая всегда будет следовать за мной.

— Время вышло, — вдруг послышался сзади нас голос охранника. — Мне нужно его увести.

— Уводите, — сказал я, поглядывая в сторону Лиама и замечая, как он уже начинает засыпать. — Дядя в гостиной сейчас?

— Нет, в спальне. Он занят, — ответил охранник.

— Я понял, — кивнул я и направился ко входу в дом, по пути срывая маску с лица.

Я быстрым шагом сразу же направился к спальне дяди, и забегая на второй этаж по ступенькам и пройдя по коридору, даже не по стучавшись, я резко отворил тяжелые деревянные двери.

— Черт возьми, Артур! — перепугавшись повернулся в мою сторону дядя, находясь в полуобнаженном состоянии рядом с одним из своих парней.

— Свободен, — сказал я строго, посмотрев на парня. Тот недоуменно глянул на меня, затем на дядю, и засуетившись, встал с кровати.

— Выйди, — сказал дядя ему, и парень кивнул, сразу же выполнив просьбу. Он вздохнул и запахнул халат, посмотрев на меня с усмешкой. — Ну что ты так бесцеремонно врываешься? Увидел своего любимого, что тебе еще надо?

— Мне нужно, чтобы ты оказал ему помощь, иначе он умрет, — сказал я, внутри снова все начало закипать от гнева.

— А не много ли ты хочешь? Не наглей, племянничек, — усмехнулся дядя.

— Я заплачу тебе, кому угодно, только позвони врачу, и пусть он приедет, — потребовал я.

— Зачем? Он уже отработанный материал, — отмахнулся дядя.

Я не смог сдержать ярость, и быстро подойдя к нему, схватил его за ворот халата, заглядывая глаза, которые уже казались мертвыми.

— Ты хоть понимаешь, что творишь столько лет?! — вспылил я.

— Не ори, — смотря на меня без страха и сожаления, сказал он. — Ты тоже не лучше.

— Мне больше это не нужно, — сказал я, отпуская ворот. — Я тебя еще раз прошу по-человечески, позвони врачу или отдай его мне.

— Нет, тебе точно не отдам, иначе у тебя совсем крыша поедет, — хохотнул язвительно он. — Я гляжу, ты уже начинаешь меняться совсем не в ту сторону, он затуманивает твой рассудок. Потом мне еще спасибо скажешь, что я избавил тебя от таких мучений.

— Тебе доставляет удовольствие смотреть, как другие умирают в муках? — отходя от него, спросил я.

— Даже если так, не тебе меня судить, племянник. Ты сам так же поступал, — вставая с кровати, сказал дядя.

— Что мне нужно сделать, чтобы не дать ему умереть? — выпалил я, не ожидая этого от самого себя.

— Ты похоже совсем ополоумел, — посмеялся он в ответ. — Мне тебя даже жалко становится, люблю же тебя по-своему, хоть теперь ты похож на дурачка. Ты что правда влюблен?

— Я просто хочу ему помочь. Если говоришь, что жалко, тогда выполни мою просьбу, — сказал я, а внутри все горело от ненависти и злости.

— Проблески совести, а это плохо... кому она сейчас нужна, — протянул задумчиво дядя. — Ладно, пусть пока поживет, врач тогда привозил лекарства, — добавил он с тяжким вздохом.

— Мне нужно удостовериться, что он получил лечение, — не поверив ему, сказал я.

— Ты не доверяешь мне? — удивленно посмотрел на меня дядя.

— А что, есть повод доверять? — усмехнулся я.

— Ладно, пойдём со мной, — сказал он и направился к выходу.

Я уехал только после того, как дядя подозвал охрану, и те смогли оказать Лиаму хоть малейшую помощь. Двигаясь по трассе, я почувствовал, как пустота снова овладевает мной. Это была не ярость, не гнев, а нечто гораздо худшее — полное осознание собственной беспомощности.

В Копенгагене меня ждала работа. Но мне не хотелось никуда идти. Я не мог. Я не мог думать о сделках, о партнёрах, о том, как продвигается бизнес. Я сидел в своей квартире, не в силах подняться с места, только наблюдая, как время тянется, как растворяются минуты.

Я много выпил и потерял контроль. Я чувствовал, как эта уязвимость разрушает всё, что когда-то имело совсем другой смысл. Я не мог взять себя в руки. Алкоголь, который я пил, не давал облегчения — наоборот, он только усиливал ту боль, которая сжигала меня изнутри. Я разрушал всё. Я разнес всё в своей квартире, как если бы это хотя бы немного облегчило эту адскую пустоту, которая заполнила меня.

Я пропустил встречу с партнёрами. Не потому что не хотел, а потому что не мог ничего решать. Я не мог больше притворяться, что всё в порядке. А когда через пару дней в офисе Ной спросил, почему я стал таким потерянным, я не смог внятно ответить. Я не мог сказать ему, что в голове у меня все мысли были о Лиаме, и что его измученное тело и душа, пустые глаза, в которых отразился тот самый луч рассвета, каждое его слово и молчание проникало в моё сознание, не оставляя мне шанса на привычную жизнь.

Каждый день посещая бары, я пытался забыться, снова обмануть себя, но алкоголь только усиливал его образ, запах, тень, которая следовала за мной, не отпуская ни на минуту. Он был везде, где бы я ни был. И когда, спустя несколько дней, я проснулся среди ночи в холодном поту, я понял, что проиграл.

Я был поражён не только тем, что не мог забыть его или тем, что становлюсь другим. Я был поражён в самое сердце тем, что теперь не знал, как жить без него.