Тьма

# Глава 24. Тьма.

Сообщение пришло вечером, когда я сидел в кабинете и разбирал бумаги. Телефон завибрировал, и на экране всплыло имя, которое я не видел уже несколько месяцев: «Андреа».

Андреа. Мой самый старый друг. Мы знали друг друга с детства — с тех времён, когда я ещё не был тем, кем стал, когда мы вместе гоняли мяч во дворе и дрались с мальчишками из соседнего квартала. Потом наши дороги разошлись: я ушёл в криминал, он — в легальный бизнес, но связь мы не теряли. Он был одним из немногих людей, которым я доверял безоговорочно. Одним из немногих, кого я любил.

«Марко! Давно не виделись. Я в городе, остановился на пару дней. Давай встретимся, выпьем, поболтаем о старых временах. Сегодня в «Пульсе» в 22:00. Буду ждать. Андреа»

Я усмехнулся. Андреа никогда не менялся — всё такой же порывистый, всё такой же прямой. «Пульс» — мой клуб, один из тех, что я держу под вывеской ночного заведения, хотя настоящие дела делаются в кабинетах наверху. Удобно.

Я ответил коротко: «Буду». И задумался.

Один. Я хотел поехать один. Встреча со старым другом — это не деловой ужин, там будут разговоры о прошлом, возможно, не самые приятные темы. Я не хотел, чтобы Ванесса слышала о том, каким я был раньше. Не хотел, чтобы она видела ту мою сторону, которую я прятал от неё за нежностью и заботой.

Но она, конечно, почувствовала, что что-то происходит.

— Ты куда-то собираешься? — спросила она, заглядывая в кабинет. Она была в моей рубашке, с распущенными волосами, и выглядела так, что у меня внутри всё переворачивалось.

— Да, — ответил я, не поднимая головы. — Встреча со старым другом. В клубе.

— С другом? — она вошла и села на край стола, глядя на меня своими огромными глазами. — Можно мне с тобой?

— Нет, птичка. Это мужской разговор. Старые времена, старые истории. Тебе будет скучно.

— Мне не будет скучно, — возразила она. — Я посижу тихо, потанцую, посмотрю на тебя. Пожалуйста, Марко.

— Ванесса...

— Ну пожалуйста! — она надула губы, и это было так по-детски, так искренне, что у меня дрогнуло сердце. — Я ни разу не была в настоящем клубе. Ну, с тобой. Я хочу посмотреть, где ты проводишь время. Я хочу быть рядом с тобой.

Я вздохнул. Я знал, что проиграю. Я всегда проигрывал, когда она смотрела на меня так.

— Ладно, — сдался я. — Но ты будешь рядом со мной. Никуда не уходишь одна. И если я скажу, что пора ехать — мы едем. Договорились?

— Договорились! — она сияла, как солнце, и поцеловала меня в щёку. — Я пойду собираться!

Я смотрел, как она убегает, и чувствовал, как что-то тёплое растекается в груди. Моя птичка. Моя наивная, доверчивая птичка, которая не знает, в какой мир она лезет.

Через час она спустилась вниз, и у меня перехватило дыхание.

На ней было короткое чёрное платье из плотной, блестящей ткани, которое облегало её фигуру, как вторая кожа. Тонкие бретельки, глубокий вырез, открытая спина. Оно заканчивалось выше колена, оставляя открытыми её стройные ноги. На ногах — чёрные туфли на высоком каблуке. Волосы распущены, локоны падают на плечи. Макияж — лёгкий, но выразительный: дымчатые глаза, подводка, тушь, персиковые румяна и блеск на губах. Она выглядела... невероятно. Взросло. Соблазнительно. Опасно.

— Ну как? — она покрутилась передо мной, и платье взметнулось, открывая на мгновение бедро. — Нормально?

— Нормально? — я подошёл к ней и медленно, очень медленно прошёлся взглядом по её фигуре. — Птичка, это платье — преступление. Оно должно быть запрещено законом. Ты выглядишь так, что я хочу закрыть тебя в спальне и не выпускать никуда.

— Марко! — она засмеялась и покраснела. — Ты преувеличиваешь.

— Нисколько, — я провёл пальцем по её открытому плечу, и она вздрогнула. — Ты знаешь, что с тобой сделает этот клуб? Ты знаешь, что все мужики там будут смотреть на тебя так, будто ты кусок торта, а они голодные?

— А ты? — она подняла на меня глаза. — Ты тоже будешь смотреть?

— Я буду смотреть на тебя каждую секунду, — сказал я, наклоняясь к её уху. — И если хоть один ублюдок посмотрит на тебя слишком долго — я вырву ему глаза. Ты моя, птичка. Только моя.

— Ревнивец, — прошептала она, но улыбалась.

— Собственник, — поправил я. — И мне нравится, как ты краснеешь, когда я это говорю.

— Ты специально это делаешь, — пробормотала она.

— Конечно, — усмехнулся я, беря её за руку. — Мне нравится видеть, как твои щёки горят. Это значит, что ты чувствуешь то же, что и я. Идём, а то опоздаем.

Мы сели в чёрный BMW. Марио, как всегда, был за рулём. Ванесса прижалась ко мне, положив голову мне на плечо, и я вдыхал запах её волос, чувствуя, как её тепло проникает сквозь ткань пиджака.

— Скажи ещё что-нибудь пошлое, — прошептала она вдруг.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— Что?

— Ну, — она замялась, краснея, — ты всегда говоришь такие... такие вещи, от которых мне становится жарко. И мне... мне нравится. Ты можешь говорить ещё?

Я усмехнулся и притянул её ближе.

— Ты хочешь, чтобы я говорил тебе, как я хочу целовать каждый сантиметр твоей кожи? Как хочу провести языком по твоей шее, по ключицам, ниже... — я шептал ей на ухо, и я чувствовал, как она дрожит. — Как хочу слышать твоё дыхание, когда ты таешь под моими руками?

— Марко... — выдохнула она, и её щёки пылали.

— Я ещё не закончил, — продолжал я, наслаждаясь её смущением. — Я хочу прижать тебя к стене и целовать, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Я хочу, чтобы ты шептала моё имя, как молитву. Я хочу быть единственным, кто видит тебя такой — раскрасневшейся, дрожащей, полностью моей.

— Ты... ты ужасный, — выдавила она, пряча лицо у меня на груди.

— Ужасный, но твой, — ответил я, целуя её в макушку. — И тебе это нравится. Я же вижу.

Она не ответила, но я чувствовал, как она улыбается, прижимаясь ко мне.

Клуб «Пульс» встретил нас грохотом музыки и вспышками неонового света. У входа толпилась охрана, но при виде меня все расступились. Ванесса прижалась ко мне, широко распахнутыми глазами разглядывая танцпол — море тел, извивающихся под бит, разноцветные лучи, стробоскопы, дым.

— Ого, — только и сказала она.

— Не отходи от меня, — напомнил я, ведя её через толпу к лестнице наверх, в приватные кабинеты.

Андреа ждал нас в самом большом кабинете. Он встал, когда мы вошли, — высокий, светловолосый, с открытым лицом и широкой улыбкой. За эти годы он почти не изменился — всё такой же рубаха-парень, только дороже одетый.

— Марко! — он шагнул ко мне, и мы обнялись по-братски, хлопнув друг друга по спине. — Чёрт, сколько лет! Выглядишь отлично.

— Ты тоже, — усмехнулся я. — Жизнь явно к тебе добра.

— А это кто? — Андреа перевёл взгляд на Ванессу, и его брови поползли вверх. — Ты привёл с собой такое сокровище? Марко, ты меня пугаешь. Ты же никогда никого с собой не приводил.

— Это Ванесса, — сказал я, кладя руку ей на поясницу. — Моя девушка.

— Ванесса, — Андреа протянул руку, и она пожала её, улыбнувшись. — Очень приятно. Марко, ты счастливчик. Я таких красавиц в жизни не видел.

— Спасибо, — смущённо ответила она.

— Андреа, — сказал я, — она не пьёт ничего, кроме воды. Следи, чтобы ей ничего не подали без меня.

— Понял, — кивнул он, но я видел в его глазах вопрос. Он знал меня слишком хорошо, чтобы не заметить, что я на взводе.

Мы сели. Андреа разлил виски, Ванессе налили воды со льдом. Они разговаривали — Андреа расспрашивал её о танцах, о школе, о собаках, и она оживилась, рассказывая о Кенте, Малсо и Грейссе с таким жаром, что Андреа смеялся и качал головой.

— Марко, она чудо, — сказал он мне вполголоса, когда Ванесса отошла к панорамному окну посмотреть на танцпол. — Береги её.

— Берегу, — коротко ответил я.

Ванесса стояла у стекла, глядя вниз, на танцпол, залитый неоном. Музыка гремела даже здесь, сквозь звукоизоляцию. Я видел, как её тело покачивается в такт — непроизвольно, инстинктивно. Она родилась для этого. Танцы были её стихией.

— Марко, — она обернулась, и глаза её блестели. — Можно мне пойти потанцевать? Пожалуйста.

Я нахмурился.

— Птичка, я же сказал...

— Ну пожалуйста! — она подошла ко мне и взяла за руки. — Я буду на танцполе, я никуда не уйду. Ты же видишь меня отсюда! — она кивнула на панорамное окно. — Ты будешь видеть меня каждую секунду. Пожалуйста, Марко. Мне так хочется потанцевать.

Я посмотрел на неё, потом на окно — да, оттуда был виден весь танцпол, как на ладони. Я смогу следить за ней.

— Ладно, — сдался я. — Иди. Но только танцуй. Никаких напитков. Ни с кем не разговаривай. Если я увижу хоть что-то подозрительное — я спущусь и заберу тебя. Поняла?

— Поняла! — она поцеловала меня в щёку и упорхнула, лёгкая, как мотылёк.

Я смотрел, как она спускается по лестнице, как выходит на танцпол, как растворяется в море тел. Я видел её — светлые волосы мелькали в неоновом свете, она двигалась под музыку, свободная, счастливая, прекрасная.

— Красивая у тебя девушка, — сказал Андреа, садясь напротив. — И явно хорошая. Не чета тем, с кем ты раньше водился.

— Она другая, — коротко ответил я, не отрывая взгляда от окна.

— Вижу. Ты смотришь на неё так, будто она единственное, что имеет значение.

— Так и есть, — сказал я.

Андреа хмыкнул и поднял бокал.

— За это и выпьем.

Мы разговаривали о старых временах, о людях, которых уже нет, о делах. Я отвечал вполуха, потому что всё моё внимание было приковано к танцполу. Я видел, как Ванесса танцует, как смеётся, как кружится в такт музыке. Я видел, как мужчины смотрят на неё, и мои кулаки сжимались. Но она держалась в центре, ни с кем не заговаривая, и я позволял себе выдохнуть.

Прошло двадцать минут. Тридцать. Сорок.

Я посмотрел на часы. 43 минуты с тех пор, как она ушла.

Я снова поднял глаза к окну — и не нашёл её.

Моё сердце пропустило удар. Я прищурился, сканируя танцпол. Нет. Её светлые волосы не мелькали нигде. Я обыскал глазами всё: центр, края, барную стойку — пусто.

— Андреа, — сказал я, вставая, и голос мой был ровным, но внутри уже поднималась волна ледяной ярости. — Она ушла с танцпола. Я должен найти её.

— Я с тобой, — он поднялся следом.

— Нет. Сиди здесь. Если понадобишься — я позвоню.

Я вышел из кабинета и спустился вниз. Музыка била по ушам, толпа напирала. Я пробивался сквозь неё, как нож сквозь масло, и люди сами расступались передо мной. У бара — нет. У входа — нет. В основном зале — нет.

Я обошёл все вип-комнаты на втором этаже. Пусто. Все туалеты — мужской, женский — я заглянул, не обращая внимания на возмущённые крики. Нет. Нет. Нет.

Оставалась одна — самая дальняя вип-комната, в конце коридора, за поворотом. Она обычно закрыта, если не забронирована.

Я подошёл. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносилась музыка — тише, чем в зале. И какой-то звук. Стон. Женский стон — но не от удовольствия. От боли. От страха.

Я толкнул дверь.

И замер.

Ванесса лежала на диване. Полностью голая. Её платье валялось на полу, разорванное. Бельё — тоже. Она была без сознания — голова запрокинута, руки раскинуты, и она не двигалась. А над ней склонился парень — лет двадцать пять, в дорогой рубашке, с расстёгнутым ремнём. Он что-то делал с ней, и я не видел, что именно, потому что всё вокруг залило красным.

Я не помню, как оказался рядом. Я помню только удар — мой кулак встретился с его челюстью, и он отлетел, как тряпичная кукла, врезавшись спиной в стену. Я схватил его за горло, приподнял, как щенка, и ударил снова. И ещё. И ещё. Его лицо превращалось в кровавое месиво, зубы хрустели под моими костяшками, но я не мог остановиться. Я хотел убить его. Я хотел стереть его с лица земли за то, что он посмел коснуться её.

— Босс! Босс, хватит! Вы его убьёте!

Чьи-то руки оттаскивали меня. Дэвид. Мой помощник. Он был рядом — видимо, охрана вызвала его, когда заметила, что я ношусь по клубу как ураган.

— Убери его, — прорычал я, тяжело дыша. — Найди его, узнай, кто он, и приведи его в подвал. Живого. Мне он нужен живым.

— Понял, босс.

Дэвид оттащил бесчувственное тело в угол и вышел звонить. А я обернулся к ней.

Ванесса лежала, как сломанная кукла. Она была в отключке, дышала, но не приходила в себя. Я упал перед ней на колени, сгрёб её в охапку, прижал к себе, чувствуя, как дрожат мои руки.

— Птичка, — хрипел я. — Птичка, слышишь меня? Я здесь. Я рядом. Всё хорошо. Я здесь.

Она не отвечала. Её веки даже не дрогнули.

Я лихорадочно поднял её платье, бельё, нашёл её клатч. Кое-как, трясущимися руками, я одел её — натянул платье, помог застегнуть. Она висела на мне безжизненно, тяжёлая, тёплая, но не отвечающая.

Я поднял её на руки и понёс к выходу. По пути я остановился у кабинета, где ждал Андреа. Он вскочил, увидев меня с ней на руках.

— Марко, что случилось? Она...

— Не сейчас, — отрезал я. — Разберусь позже. Прости за вечер. Увидимся.

— Береги её, — только и сказал он, глядя мне вслед.

Дома было тихо. Лили уже спала. Я поднялся в спальню, положил Ванессу на кровать и раздел её — осторожно, бережно, как будто она была сделана из хрусталя. Она не шевелилась. Её кожа была бледной, дыхание — слабым, но ровным.

Я взял её любимую футболку — мою старую, белую, которая была ей велика, — и надел на неё. Потом достал из шкафа новые трусики — простые, хлопковые, и аккуратно надел ей. Каждое движение было наполнено такой нежностью, какой я не знал в себе. Я поправлял ткань, гладил её по животу, по бёдрам, и впервые в жизни мне было всё равно, что она не отвечает мне. Мне было важно только одно — что она жива. Что она со мной. Что я успел.

Я укрыл её одеялом, поцеловал в лоб и лёг рядом. Я не спал. Я лежал и смотрел на неё, слушал её дыхание, считал удары её сердца. И внутри меня клокотала тьма — та самая, которую я обычно держал на цепи. Сегодня ночью, в подвале моего клуба, я спущу её с цепи.

Но сначала — она.

Посреди ночи я проснулся от того, что рядом было пусто. Холод. Я сел, огляделся. Её не было.

— Ванесса?

Тишина. Потом — звук из ванной. Сдавленный, глухой. Будто кого-то рвёт.

Я вскочил и распахнул дверь ванной.

Она стояла на коленях перед унитазом, обеими руками вцепившись в край, и её выворачивало наизнанку. Она была бледная, мокрая от пота, и её трясло. Я мгновенно оказался рядом, опустился на колени позади неё, собрал её волосы и держал их, пока её снова скручивало.

— Всё хорошо, птичка, — говорил я, гладя её по спине. — Я здесь. Всё пройдёт.

— Уйди, — прохрипела она, не оборачиваясь. — Пожалуйста. Не смотри на меня. Это отвратительно.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Я никуда не уйду. Я останусь здесь. Держи волосы — я держу.

Её снова вырвало. Я держал её волосы, гладил по спине, шептал что-то успокаивающее. Минут десять — или мне показалось, что десять, а на самом деле вечность. Наконец её перестало скручивать. Она обмякла, уронив голову, тяжело дыша.

— Закончила? — спросил я мягко.

Она кивнула, не в силах говорить.

Я помог ей встать, подвёл к раковине, дал воды прополоскать рот. Потом взял полотенце, намочил тёплой водой и осторожно вытер её лицо — лоб, щёки, подбородок. Она стояла, закрыв глаза, позволяя мне делать это, и по её щекам текли слёзы.

— Мне так стыдно, — прошептала она. — Так стыдно.

— За что? — спросил я, вытирая её слёзы. — За то, что тебя напоили? За то, что ты не смогла защитить себя? Ты ни в чём не виновата, Ванесса. Ни в чём.

— Я не помню, что было, — всхлипнула она. — Я помню, что танцевала. А потом... потом всё. Как будто выключили свет.

— Он больше не прикоснётся к тебе, — сказал я, и в моём голосе звенела сталь. — Никогда. Я обещаю.

Я поднял её на руки и отнёс в постель. Уложил, укрыл одеялом, лёг рядом, прижал к себе. Она дрожала, как лист, и я держал её, пока дрожь не утихла.

— Спи, птичка, — прошептал я. — Я рядом. Я никуда не уйду.

Она уснула, прижавшись ко мне, а я так и не сомкнул глаз. Я смотрел в потолок и ждал утра. А внутри меня медленно, методично затачивался клинок.

Утром Ванесса проснулась поздно. Она лежала, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в подушку, и когда я вошёл с подносом — кофе, круассаны, фрукты, — она спряталась с головой под одеяло.

— Не смотри на меня, — пробубнила она оттуда. — Я страшная.

— Ты прекрасная, — сказал я, ставя поднос на тумбочку и садясь на край кровати. — Вылезай. Или мне самому тебя вытащить?

— Нет! — она высунула голову, вся растрёпанная, с опухшими глазами, и я увидел, как она краснеет — до корней волос. — Марко, я... я вчера... Мне так стыдно. Я не помню, что было. Я опозорилась перед тобой.

— Ты не опозорилась, — сказал я, беря её за руку. — Ты стала жертвой. Это не одно и то же.

— Но я... — она закусила губу, и её глаза наполнились слезами. — Я не знаю, что он со мной делал. Я не помню. Я боюсь.

— Ты помнишь, что я приехал вовремя, — твёрдо сказал я. — Ты помнишь, что он больше никогда к тебе не приблизится. Это всё, что тебе нужно помнить. Остальное — не твоя забота, птичка. Это моя.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько боли, столько страха, столько нежности одновременно, что у меня сжалось сердце.

— Ты не злишься на меня? — прошептала она.

— Злюсь, — честно ответил я. — Но не на тебя. На себя. За то, что отпустил тебя одну. За то, что не был рядом. Это моя вина, Ванесса. И я не прощу себе этого.

— Это не твоя вина, — она сжала мою руку. — Ты не мог знать.

— Я должен был знать, — сказал я. — В этом мире нужно быть готовым ко всему. И я был не готов. Больше такого не повторится. Обещаю.

Мы позавтракали молча. Она ела через силу, но я видел, что ей лучше. Потом я сказал:

— Хочешь проветриться? Поедем кататься на лошадях. Тебе станет легче.

Она подняла на меня глаза — удивлённая, тронутая.

— Правда?

— Правда. Вандетта уже скучает по тебе.

Её лицо осветилось первой улыбкой за это утро.

— Хорошо. Я только оденусь.

Через час мы уже были у конюшни. Я оседлал Атлана, она — Вандетту. Она села в седло уверенно, и я видел, как с каждой минутой, с каждым шагом к ней возвращается жизнь. Мы поехали через поле, потом по лесной тропе, и она постепенно оживала — вдыхала осенний воздух, смотрела на золотые кроны, слушала, как цокают копыта.

— Марко, — сказала она, когда мы выехали на опушку. — Спасибо тебе. За то, что не оставил меня. За то, что был рядом. За то, что ты есть.

— Я всегда буду рядом, птичка, — ответил я. — Всегда.

Мы вернулись домой к обеду. Ванесса пошла в душ, а я — в кабинет. Я знал, что меня ждёт в подвале клуба. Но сначала — она.

Я вышел на террасу и смотрел, как она занимается с собаками. Кент носился за ней по лужайке, Малсо и Грейсса сидели рядом, ожидая команды. Она учила Кента сидеть, и щенок, спотыкаясь, садился, получал лакомство и тут же вскакивал, требуя ещё.

— Сидеть! — командовала она, и Кент, высунув язык, садился, глядя на неё преданными глазами. — Молодец! А теперь лежать!

Кент лёг, но через секунду снова вскочил и ткнулся носом в её ладонь. Она засмеялась, погладила его, и он замахал хвостом так, что, казалось, сейчас взлетит.

Я смотрел на неё и не мог наглядеться. Моя птичка. Сломанная, но несломленная. Вчера её пытались уничтожить — а сегодня она смеётся, играет со щенком, учит его командам. Она была сильнее всех нас. Сильнее меня.

Вечером я приготовил ужин — простой, но вкусный: паста с морепродуктами, салат, бутылка хорошего вина, хотя ей я налил только сок. Мы сидели на террасе, глядя на закат, и разговаривали — ни о чём и обо всём сразу. Она смеялась, рассказывала о Кенте, о том, как он впервые увидел лошадей и испугался Вандетты, а потом залаял на неё с безопасного расстояния.

— Он смелый, — сказала она. — Как ты.

— Он вырастет и станет таким же, — ответил я. — Под твоим присмотром.

После ужина она посмотрела на меня и тихо сказала:

— Марко. Пойдём в душ. Вместе.

Моё сердце пропустило удар.

— Ты уверена?

— Да, — она не отводила взгляда. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу, чтобы ты смыл с меня вчерашний день. Пожалуйста.

Я взял её за руку, и мы поднялись наверх. В ванной было тепло. Я помог ей раздеться — медленно, бережно, целуя каждое открытое место. Она стояла, позволяя мне, и её дыхание участилось.

— Ты такая красивая, — прошептал я, проведя ладонью по её спине. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу.

— Марко... — выдохнула она, краснея.

— Не прячься, — сказал я, разворачивая её к себе. — Смотри на меня. Ты — моя. Вся. Каждый сантиметр. И я хочу видеть тебя.

Я открыл воду, и тёплые струи обрушились на нас. Я взял мочалку, нанёс гель и начал мыть её — плечи, шею, грудь. Она стояла, прикрывшись руками, и я мягко отвёл их.

— Не прячься, — повторил я. — Ты прекрасна. И я хочу помыть тебя. Позволь мне.

— Хорошо, — прошептала она, отпуская руки.

Я мыл её медленно, круговыми движениями, чувствуя, как она расслабляется под моими руками. Я намылил её спину, её бёдра, её ноги. Она дрожала, но не от страха — от желания, от близости, от того, что мы наконец-то были так близко.

— Теперь ты, — сказала она вдруг, забирая у меня мочалку. — Моя очередь.

Она намылила мочалку и провела ею по моей груди. Я замер, чувствуя её руки на своей коже. Она мыла меня — плечи, руки, живот, — и каждое её прикосновение было как электрический разряд.

— Ты такой сильный, — прошептала она. — Такой красивый.

— Это ты красивая, — ответил я, беря её лицо в ладони. — И я хочу целовать тебя везде. Каждый сантиметр. Ты позволишь?

Она кивнула, не в силах говорить.

Я наклонился и поцеловал её — сначала в губы, потом в шею, в ключицу, ниже. Я целовал её плечи, её грудь, её живот. Она запрокинула голову, и из её горла вырвался тихий, дрожащий вздох.

— Ты пахнешь так вкусно, — прошептал я, вдыхая запах её кожи. — Я хочу съесть тебя, птичка. Каждую частичку.

— Марко... — выдохнула она, и её щёки пылали.

— Мне нравится, как ты краснеешь, — сказал я, проведя языком по её плечу. — Мне нравится, что я могу заставить твоё сердце биться быстрее. Мне нравится, что ты — моя. Только моя.

— Я твоя, — прошептала она. — Навсегда.

Мы мыли друг друга, целовали друг друга, и вода стекала по нашим телам, смывая вчерашний день, смывая страх, смывая всё, что было плохого. В этом душе, в облаке пара и запаха ванили, мы были только вдвоём — и больше ничего не существовало.

— Я люблю тебя, — сказала она, обвивая руками мою шею.

— Я люблю тебя, — ответил я. — Больше жизни. Больше всего на свете.

Когда мы закончили, я выключил воду, взял полотенце и вытер её — бережно, нежно, от волос до кончиков пальцев. Потом вытерся сам, и мы пошли в спальню, держась за руки.

Она легла в кровать, и я лёг рядом, обняв её. Она прижалась ко мне, уткнувшись носом в мою грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце — в такт моему.

— Спасибо тебе за сегодня, — прошептала она. — За то, что вернул меня к жизни.

— Это ты вернула меня к жизни, птичка, — ответил я. — Ты — моя жизнь.

Мы уснули в объятиях друг друга, под лунным светом, в мире, который был нашим. А завтра... завтра я займусь тем, ради чего живу, — тем, о чём она никогда не узнает. Потому что некоторые вещи я должен делать сам. Ради неё.