12 дней как пытка.

# Глава 19. 12 дней как пытка.

Я не помню, как мы доехали до больницы. Всё, что осталось в памяти – это красное пятно, расползающееся по чёрному платью, и её лицо, бледное как воск, с закрытыми глазами. Я держал её на руках, прижимая к груди, и шептал что-то бессвязное, молился всем богам, в которых никогда не верил, лишь бы она открыла глаза. Лишь бы она снова посмотрела на меня. Лишь бы она снова назвала меня по имени.

Я слышал сирену скорой. Я слышал, как кто-то кричал, что у неё останавливается сердце, а потом снова заводили его. Я видел, как врачи в зелёных халатах склонились над ней, как они резали её красивое чёрное платье, которое я так хотел стянуть с неё сам, но совсем не так. Не так.

– Она теряет много крови, – сказал кто-то. – Нам нужно срочно в операционную.

Я не отпускал её руку. Я держал её, пока меня не оттащили, пока двери операционной не захлопнулись перед моим лицом. И я остался один в этом стерильном, белом коридоре, с её кровью на своих руках и на своей белоснечной рубашке, которая теперь была испорчена навсегда.

Я стоял, прислонившись к холодной стене, и смотрел на красную лампу над дверью. Она горела, как маяк, как предупреждение. Время тянулось бесконечно. Я не знал, сколько прошло – десять минут или десять часов. Каждая секунда была вечностью.

Мой телефон звонил. Бесконечно. Марио. Мои люди. Кто-то из партнёров. Я не отвечал. Я просто смотрел на дверь и на свою дрожащую руку, на которой запеклась её кровь. Я поднёс руку к губам и поцеловал её. Моя птичка. Моя глупая, отважная птичка, которая бросилась под пулю ради меня.

Я вспомнил, как она метнулась вперёд. Я видел, как она заслонила меня собой, раскинув руки. Зачем? Зачем она это сделала? Она должна была упасть на пол, спрятаться, как все. Но нет. Она бросилась спасать меня. Идиотка. Моя прекрасная, безумная идиотка.

Я сжал кулаки. Если она умрёт – я убью каждого, кто к этому причастен. Я разнесу этот город по кирпичикам. Я найду того человека в сером пиджаке и заставлю его молить о смерти. Я уничтожу Роберто, я уничтожу Антонио, я уничтожу всех, кто посмел поднять руку на неё.

Дверь операционной открылась. Вышла медсестра, вся в маске, с усталыми глазами.

– Синьор? – она посмотрела на меня. – Вы родственник пациентки?

– Я её... – я запнулся. – Я её парень. Я тот, кто её любит. Скажите мне, она жива?

– Она в критическом состоянии, – сказала медсестра. – Пуля прошла через плечо, задела подключичную артерию. Потеря крови была значительной. Сейчас врачи борются за её жизнь. Вам нужно подождать.

– Я буду ждать здесь. Я никуда не уйду.

Она кивнула и ушла обратно. Лампа продолжала гореть. Я снова остался один.

Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем дверь открылась снова. Вышел врач – высокий, седой мужчина в очках, с усталым, но сосредоточенным лицом. Он снял перчатки и подошёл ко мне.

– Синьор?

– Да. Как она?

– Мы стабилизировали её состояние, – сказал врач. – Пуля была извлечена. Артерия ушита. Кровотечение остановлено. Но... – он замолчал, и моё сердце упало.

– Но что? Говорите прямо.

– Из-за значительной потери крови и, возможно, из-за резкого падения давления, мозг пациентки получил недостаточно кислорода. Мы ввели её в медикаментозную кому, чтобы снизить нагрузку на мозг и дать организму восстановиться.

Кома. Это слово ударило меня, как удар под дых. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног.

– Кома? – переспросил я хрипло. – Как долго? Когда она проснётся?

Врач покачал головой.

– Это невозможно предсказать. Это может быть несколько дней. Может быть, несколько недель. Возможно, дольше. Всё зависит от её организма, от того, насколько сильно пострадал мозг.

Я схватился за стену, чтобы не упасть.

– Можно мне её увидеть?

– Да. Но только на несколько минут. Она в реанимации. Пожалуйста, не трогайте её и говорите тихо.

Меня провели в реанимационное отделение. Там было тихо, только мерно пищали аппараты. Она лежала на кровати, бледная, с трубкой в горле, с капельницами, опутавшая проводами, как паутиной. Её волосы разметались по подушке. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной. Моя сильная, живая Ванесса – теперь лежала неподвижно, как сломанная кукла.

Я подошёл к кровати и опустился на колени. Я взял её руку – холодную, безжизненную – и прижал к своим губам.

– Птичка, – прошептал я. – Птичка, ты слышишь меня? Это я, Марко. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты слышишь? Ты должна очнуться. Ты обещала мне танец. Помнишь, я сказал, что буду целовать тебя в машине по дороге домой? Так вот, я жду. Я жду, когда ты проснёшься, чтобы сдержать своё обещание. Пожалуйста, птичка. Пожалуйста, очнись.

Она не отвечала. Только аппараты мерно пищали, отсчитывая ритм её сердца. Я остался рядом, держа её за руку, и не знал, сколько времени прошло. Медсестра пришла и мягко сказала, что мне пора. Я не хотел уходить, но она настояла, сказав, что мне нужно отдохнуть и что я смогу прийти завтра.

Я не ушёл из больницы. Я не мог. Я остался в коридоре, сидя на неудобном пластиковом стуле, и смотрел на дверь палаты. Я не спал. Я не ел. Я просто сидел и ждал. Марио приносил мне кофе, но я его не пил. Я смотрел на дверь и молился.

На следующий день меня пустили снова. Врач, доктор Риччи, встретил меня в коридоре.

– Синьор, состояние пациентки стабильное, но она по-прежнему в коме. Мы провели МРТ, чтобы оценить повреждения мозга.

– И что? – спросил я, чувствуя, как сердце колотится.

– Повреждения минимальны, – сказал врач. – Но есть отёк мозга. Это нормально после такой травмы. Мы контролируем его с помощью препаратов. Пока всё идёт в пределах ожидаемого. Но прогноз... осторожный.

– Что это значит? – я сжал кулаки. – Что значит «осторожный»? Она проснётся?

– Мы надеемся, что да, – сказал доктор Риччи. – Но в таких случаях нет гарантий. Всё зависит от пациента. Некоторые люди выходят из комы через несколько дней. Некоторые – через недели. Некоторые... – он замолчал.

– Некоторые что? – я шагнул к нему. – Говорите.

– Некоторые не выходят вовсе, – тихо сказал врач. – Или выходят с неврологическими нарушениями. Но я не хочу вас пугать. Шансы хорошие. Она молодая, здоровая. Её мозг получил минимальные повреждения. Просто... нужно время.

Время. Время. У меня было время. У меня было всё время мира, но это не помогало. Я хотел, чтобы она очнулась сейчас, сию секунду, и чтобы всё было как раньше.

Я снова вошёл в палату. Она лежала так же неподвижно. Я сел на стул рядом и взял её руку.

– Птичка, – сказал я. – Я вчера говорил с твоими собаками. Малсо и Грейсса сидят дома, скучают по тебе. Они не едят, бедные. Лили говорит, они всё время лежат у твоей двери и ждут. Они знают, что тебя нет. Они ждут тебя. Я тоже жду.

Я гладил её руку, перебирая хрупкие пальцы.

– Ты знаешь, я нашёл того человека, который в тебя стрелял. Он уже мёртв. Я не буду говорить тебе, как. Но он больше никогда ни в кого не выстрелит. И Роберто, и Антонио – они заплатят. Я уничтожу их всех. Ради тебя. Ради того, что они сделали.

Я замолчал. Я не знал, слышит ли она меня. Врачи говорили, что пациенты в коме иногда слышат голоса близких. Я надеялся, что это правда. Я надеялся, что мой голос достучится до неё.

– Помнишь, как мы познакомились? – продолжил я. – Как украл тебя вместе с собаками, после твоей тренировки по танцам. Я следил за тобой. И я нашёл тебя.

Я сжал её руку.

– И теперь ты не имеешь права меня покинуть. Ты слышишь, птичка? Ты не имеешь права. Я не позволю.

Дни шли. Я почти не выходил из больницы. Я спал на неудобных креслах в холле, ел что попало, лишь бы не умереть от голода. Марио приносил мне сменную одежду. Мои дела – бизнес, конкуренты, войны – всё это отошло на второй план. Единственное, что имело значение, – это кровать в палате номер семь, где лежала моя Ванесса.

Доктор Риччи стал моим постоянным собеседником. Он объяснял мне всё: как работает кома, что происходит с её мозгом, какие есть риски.

– Синьор Марко, – говорил он, – я понимаю ваше беспокойство. Но вы должны понимать: кома – это не просто сон. Это состояние, при котором мозг отключает сознание, чтобы сосредоточить все ресурсы на восстановлении. Это защитный механизм. Ваша девушка сейчас в безопасности. Её тело борется. Ей нужно время.

– Но сколько? – спрашивал я в сотый раз. – Сколько времени?

– Я не могу дать вам точный ответ, – терпеливо отвечал он. – Но я могу описать вам, что происходит. Сейчас у неё отёк мозга. Мы снижаем его с помощью осмотических препаратов. Мы поддерживаем её кровяное давление, её дыхание – она на аппарате ИВЛ. Мы следим за её жизненными показателями каждую минуту. Когда отёк спадёт, мы начнём постепенно снижать дозу седативных препаратов, чтобы посмотреть, как мозг отреагирует.

– И если он не отреагирует?

– Тогда мы продолжим ждать. Иногда мозгу нужно больше времени. Иногда пациенты выходят из комы постепенно: сначала они начинают реагировать на боль, потом на звук, потом открывают глаза. Это медленный процесс. Но каждый шаг – это прогресс.

Я слушал его, но мне было трудно в это поверить. Я хотел, чтобы она просто открыла глаза и улыбнулась мне. Я хотел, чтобы всё было как раньше.

На четвёртый день произошло нечто, что дало мне надежду. Я сидел у её кровати, держа её за руку, и рассказывал ей о том, как мы пойдём на пляж, когда она поправится. И вдруг я почувствовал, как её пальцы слегка сжали мою руку. Еле заметно. Почти неуловимо. Но я это почувствовал.

– Доктор! – закричал я, вскакивая. – Доктор! Она пошевелилась! Она сжала мою руку!

В палату вбежали врачи и медсёстры. Они окружили кровать, начали проверять её, смотреть на мониторы. Я отступил к стене, затаив дыхание.

Доктор Риччи подошёл ко мне, снимая стетоскоп.

– Это хороший знак, синьор Марко, – сказал он, и в его глазах впервые за эти дни появилась улыбка. – Рефлекторная реакция. Это значит, что её мозг жив, что нервные пути не повреждены. Это первый шаг. Но она всё ещё в коме.

– Когда она проснётся? – спросил я, чувствуя, как надежда разгорается в груди.

– Не могу сказать точно. Но это очень хороший знак. Продолжайте говорить с ней. Разговаривайте, рассказывайте ей истории, включайте музыку, которую она любит. Это стимулирует её мозг. Это помогает.

С этого дня я стал ещё больше говорить с ней. Я рассказывал ей всё: о своей работе, о своих врагах, о своих планах. Я читал ей книги вслух. Я включал её любимые песни. Я рассказывал ей о собаках, о том, как Малсо научился открывать дверь лапой, как Грейсса приносит ему игрушки. Я смеялся, я плакал, я говорил. Я делал всё, лишь бы она услышала меня.

На седьмой день доктор Риччи позвал меня в свой кабинет. Его лицо было серьёзным, и моё сердце сжалось.

– Синьор Марко, я хочу поговорить с вами о том, что происходит дальше.

– Говорите.

– Мы начали снижать дозу седативных препаратов. Пока отёк мозга спал, и мы считаем, что пришло время проверить, как её мозг реагирует на пробуждение. Но я должен вас предупредить: это может занять время. И есть определённые риски.

– Какие?

– Когда пациент выходит из комы, это не всегда происходит гладко. Иногда они просыпаются, но не сразу понимают, где они, кто они. Иногда они находятся в состоянии, которое мы называем «вегетативное» – они открывают глаза, но не реагируют на окружающее. Иногда они восстанавливаются полностью. Иногда – с нарушениями памяти, речи, двигательных функций.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– Вы говорите, она может остаться... овощем?

– Я не люблю это слово, – мягко сказал доктор. – Но да, такой риск существует. Однако я не хочу вас пугать. У вашей девушки хорошие показатели. Рефлексы живые. Мозг реагирует на стимулы. Я верю, что у неё хорошие шансы на восстановление. Но вы должны быть готовы к тому, что процесс может быть долгим и трудным.

Я вышел из кабинета с тяжёлым сердцем. Я снова вошёл в палату и сел рядом с ней. Она лежала так же неподвижно, но теперь я знал, что она меня слышит. Я взял её руку.

– Птичка, – сказал я. – Ты слышишь меня? Врачи говорят, что ты можешь проснуться. Но они говорят, что это может быть трудно. Что ты можешь не сразу всё понять. Но это ничего. Это ничего, слышишь? Я буду рядом. Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Я буду учить тебя всему заново, если понадобится. Я буду рассказывать тебе, кто ты, кто я, что мы любим друг друга. Я повторю это тысячу раз, если нужно. Только проснись, птичка. Только вернись ко мне.

Я прижал её руку к губам и заплакал. Я не стыдился своих слёз. Я плакал от страха, от отчаяния, от любви. Я плакал, потому что не мог представить свою жизнь без неё.

На десятый день произошло чудо. Я сидел у её кровати, читая ей вслух стихи, которые она любила. И вдруг я заметил, что её ресницы дрогнули. Я замер, боясь дышать. Её веки затрепетали, и медленно, очень медленно, она открыла глаза.

– Птичка! – закричал я, вскакивая со стула. – Птичка! Ты меня слышишь? Это я, Марко!

Она смотрела на меня пустым, неосмысленным взглядом. Её зрачки были расширены, она не фокусировалась на мне. Она моргнула и снова закрыла глаза.

– Доктор! – закричал я, выбегая из палаты. – Доктор! Она открыла глаза!

В палату снова вбежали врачи. Я стоял в углу, сжимая кулаки, и смотрел, как они проверяют её. Доктор Риччи подошёл ко мне.

– Это прогресс, синьор Марко, – сказал он. – Она открыла глаза. Это значит, что её мозг пробуждается. Но она ещё не полностью пришла в сознание. Она в состоянии, которое мы называем «сопор». Она реагирует на стимулы, но не осознаёт окружающее. Это нормальный этап. Дайте ей время.

– Когда она полностью придёт в себя?

– Не могу сказать. Это может быть через несколько часов. Может быть, через несколько дней. Но она движется в правильном направлении. Продолжайте говорить с ней. Это помогает.

Я снова сел рядом с ней. Я взял её руку и начал говорить. Я говорил без остановки. Я рассказывал ей о том, как я её люблю, как я ждал её, как я не мог спать и есть, как я боялся её потерять. Я говорил о собаках, о доме, о том, как мы поедем на море, когда она поправится. Я говорил, говорил, говорил, пока мой голос не охрип.

И наконец, на двенадцатый день, она снова открыла глаза. И на этот раз её взгляд был осмысленным. Она посмотрела на меня, и в её глазах появилось узнавание.

– Марко? – прошептала она хрипло, едва слышно.

Я почувствовал, как сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

– Птичка, – сказал я, сжимая её руку. – Да, это я. Я здесь. Ты в больнице. Ты была ранена, но теперь всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, болезненной. Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

– Болит... – прошептала она.

– Знаю, птичка. Знаю. Но всё будет хорошо. Врачи говорят, что ты поправишься. Ты сильная. Ты справишься. Я рядом.

Я поднёс её руку к губам и поцеловал. Я не мог сдержать слёз радости. Она вернулась ко мне. Моя птичка вернулась.

Доктор Риччи вошёл в палату и улыбнулся, увидев нас.

– Отличные новости, синьор Марко, – сказал он. – Она приходит в себя. Но нам нужно провести ряд тестов, чтобы оценить её состояние. Проверить память, речь, двигательные функции. Это важно.

Я кивнул и отошёл, давая врачам работать. Я стоял у окна и смотрел на город, который за эти дни стал для меня чужим. Всё изменилось. Но главное – она была жива. Она вернулась ко мне.

Я подошёл к её кровати и взял её за руку.

– Птичка, – сказал я тихо. – Ты не представляешь, как я боялся тебя потерять. Я не выжил бы без тебя. Ты – моя жизнь. Ты – всё, что у меня есть. И я обещаю тебе: я никогда больше не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. Я защищу тебя. Я буду рядом всегда.

Она слабо сжала мою руку и прошептала:

– Я знаю, Марко. Я знаю.

И в этот момент я понял, что всё будет хорошо. Что бы ни случилось дальше, какие бы испытания нас ни ждали – мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что она – моя птичка. А я – её Марко. И ничто не сможет нас разлучить.

Я остался с ней до вечера, держа её за руку, пока она не заснула. Я не ушёл. Я остался рядом. Потому что обещал. И я сдержу своё обещание. Всегда.