Целая вечность.

#Глава 20. Целая вечность.

Я открыла глаза, и первое, что увидела, — белый потолок больничной палаты, исчерченный тонкой паутиной трещин. Второе — лицо Марко, склонившееся надо мной. Он выглядел так, будто не спал целую вечность: под глазами залегли глубокие тёмные круги, щёки покрывала небритая щетина, а взгляд — такой измученный, такой голодный, полный боли и надежды одновременно, что у меня внутри всё перевернулось.

— Птичка, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Ты меня слышишь?

Я попробовала ответить, но из пересохшего горла вырвался только сиплый хрип. Марко мгновенно поднёс к моим губам стакан с водой через трубочку, и прохладная влага омыла горло, вернув мне способность говорить.

— Марко... — прошептала я. — Где я? Что случилось?

— Ты в больнице, — сказал он, бережно сжимая мою руку. — Помнишь благотворительный вечер? В тебя стреляли. Ты закрыла меня собой. Пуля попала тебе в плечо. Ты была без сознания двенадцать дней.

Двенадцать дней. Слово ударило меня, как тяжёлая волна. Я попыталась пошевелить правой рукой — и острая, рвущая боль пронзила всё тело от плеча до кончиков пальцев. Я застонала, зажмурилась, чувствуя, как по лбу выступает холодный пот.

— Тише, тише, — Марко погладил меня по щеке, его ладонь была тёплой и шершавой. — Не двигайся пока. Тебе сделали операцию. Пулю достали. Артерию ушили. Теперь всё будет хорошо. Тебе просто нужно восстанавливаться.

Я медленно оглядела палату: белые стены, монитор с пищащей зелёной линией, капельница с прозрачной трубкой, тянущейся к моей руке, букет белых лилий на тумбочке. За окном угадывался серый осенний день. Я попыталась собрать мысли воедино.

— Двенадцать дней, — повторила я, и голос дрогнул. — Ты... ты был здесь всё это время?

— Всё это время, — подтвердил он, и в его голубых глазах блеснуло что-то влажное. — Я не уходил, птичка. Я не мог. Когда меня не пускали в палату, я сидел в коридоре на пластиковом стуле и молился. Я, который никогда в жизни ни о чём не просил, — я молился всем богам, лишь бы ты открыла глаза. Лишь бы ты снова назвала меня по имени.

Слёзы навернулись на мои глаза. Я слабо сжала его пальцы, и мы долго молчали, глядя друг на друга. Я чувствовала его страх, его отчаяние, его любовь. За эти двенадцать дней что-то между нами изменилось — стало глубже, серьёзнее, необратимее.

В палату вошёл врач — высокий седой мужчина в очках, с добрым, но усталым лицом. Он представился доктором Риччи, моим лечащим врачом, и принялся осматривать меня: светил фонариком в глаза, проверял рефлексы, задавал простые вопросы.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Ванесса, — ответила я.

— А его? — он кивнул на Марко.

— Марко. Мой... — я запнулась — Мой любимый человек.

Доктор Риччи улыбнулся и сделал пометку в планшете.

— Отлично. Память в порядке, ориентация в норме. Вы хорошо приходите в себя, Ванесса. Но нам предстоит долгий путь. Ваше плечо серьёзно повреждено — задето сухожилие, частично разорваны мышцы. Плюс последствия долгой неподвижности: слабость, головокружения, быстрая утомляемость. Но вы молоды, вы сильны. Я верю, что вы восстановитесь полностью.

— Когда я смогу встать? — спросила я, чувствуя, как нетерпение смешивается со страхом.

— Сегодня-завтра начнём потихоньку. Сначала сядем, потом попробуем встать с поддержкой. Не торопитесь, Ванесса. Всему своё время.

Когда доктор вышел, Марко снова взял мою руку и поднёс к губам, целуя пальцы.

— Я уже всё организовал, птичка. Лучший реабилитационный центр в городе. Личный физиотерапевт, массажист. Всё, что нужно. Тебе не о чем беспокоиться.

— Ты слишком много обо мне заботишься, — сказала я, пытаясь улыбнуться.

— Никогда не будет «слишком много», — ответил он, и в его голосе не было ни тени шутки. — Ты спасла мне жизнь, Ванесса. Ты бросилась под пулю ради меня. Я теперь твой должник навечно. И я намерен выплачивать этот долг всю свою жизнь.

Я хотела возразить, но сил не было. Я просто кивнула и позволила ему держать мою руку, пока сон снова не накрыл меня.

Первые дни после пробуждения были самыми трудными. Меня мутило от лекарств, голова кружилась при малейшем движении, а плечо ныло глухой, постоянной болью, которая не отпускала ни днём, ни ночью. Я не могла даже сесть без посторонней помощи — мир начинал вращаться, и меня накрывала волна тошноты.

Ко мне каждый день приходила физиотерапевт — энергичная женщина лет сорока по имени Сара, с короткими светлыми волосами и вечной улыбкой на лице. Она не признавала жалости и не позволяла мне раскисать.

— Давайте, Ванесса, — говорила она бодро, помогая мне поднять руку. — Ещё немного. Вы можете.

— Не могу, — стонала я, чувствуя, как пот стекает по вискам. — Слишком больно.

— Боль — это хорошо, — настаивала Сара. — Боль означает, что мышцы оживают, что нервы работают. Если бы было не больно, я бы беспокоилась. Ещё раз. Медленно. Вверх.

Я сжимала зубы, сосредотачивалась до дрожи в кончиках пальцев и с трудом поднимала руку на несколько сантиметров, прежде чем она безжизненно падала обратно на кровать. Каждый сантиметр давался с боем, каждая попытка высасывала силы, как вампир. Но Марко был рядом всегда. Он сидел в углу палаты, не вмешиваясь, просто наблюдая, и каждый раз, когда мне удавалось сделать хоть немного больше, чем вчера, на его лице появлялась такая гордая, такая счастливая улыбка, что я готова была терпеть боль ради неё одной.

— Ты молодец, птичка, — говорил он. — Я знал, что ты справишься.

— Это ты молодец, что терпишь мои стоны, — отвечала я, вытирая пот рукавом больничной рубашки.

— Я бы терпел их вечно. Лишь бы слышать твой голос.

Однажды ночью мне стало совсем плохо. Сердце вдруг забилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, воздух застрял в лёгких, и мир начал сужаться до одной точки. Я знала это чувство — паническая атака. Оно приходило ко мне всю жизнь, как старый, знакомый до боли кошмар, оставшийся с той самой ночи, когда мне было тринадцать.

Я попыталась позвать медсестру, но из горла вырвался лишь хрип. Я задыхалась, хватала воздух ртом, чувствуя, как темнеет в глазах. И тут в палату влетел Марко — видимо, он спал в коридоре и услышал мой крик.

— Птичка! Что с тобой?! — он подбежал, сел на край кровати, взял моё лицо в ладони. — Смотри на меня. Смотри только на меня. Дыши со мной. Вот так. Вдох. Выдох. Медленно. Со мной.

Я цеплялась за его голос, за его голубые глаза, за его руки — единственное, что оставалось реальным в этом захлёбывающемся мире. Он дышал медленно и ровно, и я повторяла за ним, раз за разом, пока сердцебиение не начало успокаиваться.

— Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь. Я рядом. Ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда. Дыши, птичка. Просто дыши.

Когда приступ отступил, я обмякла, мокрая от пота, дрожащая, и разрыдалась. Марко не спрашивал, что случилось. Он просто обнимал меня, гладил по волосам и шептал, что всё будет хорошо.

— Мне нужно принять таблетки, — прошептала я наконец. — От сердца. Они у меня в сумке.

Он нашёл их, дал мне воды и дождался, пока я успокоюсь. Потом долго сидел рядом, не отпуская мою руку, пока я не уснула.

Я думала, он спросит. Я ждала вопроса. Но он молчал. И это молчание было самым добрым, что я получала от кого-либо за последние годы.

К концу первой недели после пробуждения я уже могла сидеть в кровати, опираясь на подушки, и есть левой рукой — правую я почти не чувствовала, она висела на перевязи, как чужая. Есть одной рукой было унизительно и неловко: суп проливался, куски падали с вилки, и я злилась на себя за эту беспомощность.

— Дай я тебе помогу, — предложил Марко, видя мои мучения.

— Нет, — отрезала я, отворачиваясь. — Я справлюсь сама.

— Ванесса...

— Я сказала, сама.

Он вздохнул, но не стал настаивать. Он просто сидел рядом, готовый подхватить, если я уроню, и молча наблюдал, как я учусь жить заново. Это было унизительно, но я не сдавалась. Я упрямо подносила ложку к губам дрожащей рукой, раз за разом, пока наконец не поела почти без посторонней помощи.

— Ты упрямая, — заметил Марко с улыбкой.

— Ну ты же меня такой полюбил, — ответила я.

Марко привозил мне цветы каждый день. Розы, лилии, орхидеи, тюльпаны — хотя на улице стояла ранняя осень, и цветы, наверное, стоили целое состояние. Палата превратилась в настоящий сад, где пахло так, что медсёстры входили и задерживались, вдыхая аромат.

— Зачем так много цветов? — спросила я на четвёртый день, когда он внёс очередную охапку белых пионов.

— Потому что ты заслуживаешь всего самого прекрасного, — ответил он, ставя вазу на подоконник. — И потому что я не знаю, как ещё показать тебе, что я чувствую. Я не умею говорить красиво, птичка. Я умею делать. Вот я и делаю.

— Ты и так говоришь красиво, — тихо сказала я.

— Нет, — покачал он головой. — Я умею угрожать, умею приказывать, умею решать вопросы. Но говорить о чувствах... этому я учусь у тебя.

Он рассказывал мне о собаках. Малсо и Грейсса, по его словам, совсем приуныли без меня. Лили говорила, что они отказываются есть, что лежат у двери моей комнаты днями напролёт, навострив уши, и только когда она произносит моё имя — «Ванесса» — они поднимают головы и смотрят на дверь, ожидая, что я вот-вот войду.

— Они ждут тебя, птичка, — говорил Марко. — Так же, как и я.

— Они моя семья, — тихо ответила я. — После того, что случилось... после того, как я потеряла родителей... они единственные, кто остался со мной. Они вытащили меня из того ада, в котором я жила. Они спасли меня.

Марко сжал мою руку.

— Я знаю, птичка. Я знаю, что они для тебя значат. И я обещаю: они всегда будут рядом с тобой. Всегда.

— Я тоже жду, когда увижу их, — вздыхала я. — И дом. И свою кровать. И тебя, конечно.

— Тебя выпишут скоро, — обещал он. — Я прослежу, чтобы всё было готово. Ты вернёшься домой.

Однажды вечером, когда я уже могла сидеть и смотреть в окно на закат, Марко пришёл не с цветами, а с серьёзным, почти испуганным лицом. Он сел на край кровати, взял мою руку и долго молчал, разглядывая мои пальцы, как будто искал в них ответ.

— Что-то случилось? — спросила я, чувствуя, как тревога сжимает грудь. — Что-то с собаками? С домом?

— Нет, — покачал он головой. — Всё в порядке. Просто... я хочу поговорить с тобой о чём-то важном. О твоём прошлом.

У меня внутри всё похолодело. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова забилось, как пойманная птица. Я напряглась, отводя взгляд, вцепившись пальцами в край больничной простыни.

— Моё прошлое? — переспросила я, и мой голос прозвучал неестественно спокойно. — Что ты имеешь в виду?

— Ванесса, — он мягко, но настойчиво взял меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Я знаю. Я знаю всё. Я знаю, кто ты, откуда ты пришла. Я знаю, что случилось, когда тебе было тринадцать.

Эти слова ударили меня, как молния. Всё вокруг поплыло, пол подо мной провалился, и я почувствовала, как воздух перестал поступать в лёгкие. Тринадцать. Тринадцать лет. Та ночь, которую я похоронила так глубоко, что сама себе клялась никогда не вспоминать её. И вот он произносит это вслух — так просто, так тихо.

Я попыталась выдернуть руку, отодвинуться, спрятаться. Но Марко держал крепко — нежно, но непоколебимо.

— Пусти меня, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Пожалуйста, не надо. Не сейчас. Не это.

— Мне нужно сказать тебе, птичка, — сказал он. — Я не могу больше молчать. Я знаю, что тебя избили. Я знаю, что тебя... — он запнулся, и в его голосе промелькнула такая ярость, что я вздрогнула. — Я знаю, что они с тобой сделали. И я знаю, что они убили твоих родителей. На твоих глазах. Что тебе было всего тринадцать лет, и ты осталась одна в этом мире.

Слёзы хлынули из моих глаз, как прорвавшаяся плотина. Я не могла их остановить. Я захлёбывалась ими, дрожала всем телом, и все эти годы, все эти спрятанные кошмары поднялись из глубины, где я их заперла, и накрыли меня с головой.

— Ты... ты не можешь знать, — всхлипывала я. — Никто не знает. Никто никогда не знал.

— Теперь знаю, — мягко сказал Марко, притягивая меня к себе. — Я знаю, птичка. И я хочу, чтобы ты поняла: мне всё равно. Мне плевать, что было в твоём прошлом. Ты не виновата. Ни в чём. Ты была ребёнком. Ты пережила то, что сломало бы любого взрослого. И ты выжила. Ты построила себя заново. Ты стала той, кого я люблю. И я люблю тебя — всю, целиком, со всей твоей болью и со всем твоим страхом.

Я уткнулась лицом в его грудь и плакала навзрыд, как не плакала, наверное, никогда в жизни. Все эти годы я носила эту тайну в себе, как камень на шее. Я боялась, что если кто-то узнает — кто я на самом деле, что со мной случилось, — то отвернётся, испугается, осудит. Я боялась, что меня будут жалеть или, хуже того, смотреть с отвращением. И вот сидел человек, который знал всё, — и держал меня так, будто я была самым дорогим сокровищем в мире.

— Как ты узнал? — прошептала я, когда слёзы немного отступили. — Я так старалась скрыть. Я сменила имя, город, я...

Марко долго молчал. В его глазах было что-то тёмное, что-то, что я не могла прочитать. А потом он сказал:

— Дэвид принёс мне видео.

Мир вокруг меня остановился. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, как пол уходит из-под ног, как весь воздух в комнате становится густым и тяжёлым.

— Видео? — переспросила я, и мой голос был чужим. — Какое видео?

— Запись с камеры наблюдения, — тихо сказал Марко. — Ту ночь. Всю её. Дэвид, мой помощник, нашёл её в архивах полиции, когда копал твоё прошлое. Он принёс её мне. Я... я не знал, что она существует. Никто не знал.

Я попыталась встать, убежать, спрятаться — куда угодно, лишь бы не слышать этого. Но моё тело не слушалось. Я сидела, вцепившись в простыню, и чувствовала, как комната вращается вокруг меня.

— Зачем ты смотрел её? — прошептала я. — Зачем? Зачем ты это сделал?

— Потому что я должен был знать, — ответил он, и его голос был хриплым. — Я должен был знать, от чего защищаю тебя. Я должен был знать, что за демоны живут в твоих глазах, когда ты смотришь в никуда. Я должен был знать, почему ты просыпаешься ночью в холодном поту.

— Но это... это ужасно, — я закрыла лицо руками. — Ты не должен был это видеть. Это моё. Это самое страшное, что у меня есть. И ты теперь тоже это носишь в себе.

— Я хочу носить это с тобой, — сказал он. — Я хочу разделить с тобой эту тяжесть. Ванесса, послушай меня.

Он взял мои руки и отвёл их от лица, заставляя смотреть на него. Его голубые глаза были полны слёз.

— Когда Дэвид принёс мне эту кассету, я сидел один в кабинете. Я включил её. И я смотрел. Я смотрел, как ломают ребёнка. Как убивают её родителей у неё на глазах. Как заставляют её замолчать навсегда. Я смотрел. Я, который видел столько ужаса, что уже ничему не удивлялся. Потому что это была ты. Это была та, кого я люблю. И я не мог сделать ничего, чтобы это остановить. Время не вернуть назад.

Я смотрела на него, и мои собственные слёзы текли по щекам, не останавливаясь.

— Ты видел, что они сделали со мной, — прошептала я. — Ты видел меня такой. Ты видел, какой я была — сломанной, испуганной, беспомощной. Как ты можешь смотреть на меня после этого?

— Потому что это и есть ты, — сказал он. — И именно поэтому я люблю тебя ещё сильнее. Ты — девочка, которую хотели уничтожить. И ты не позволила им. Ты выжила. Ты выкарабкалась из той бездны. Ты строишь жизнь, ты танцуешь, ты смеёшься, ты любишь. Это не то, что меня отталкивает, Ванесса. Это то, что заставляет меня преклоняться перед тобой.

— Мне некуда было идти, — прошептала я. — Родителей убили. Родственников у меня не было. Я сбежала из дома, из города, села в первый попавшийся автобус и уехала как можно дальше. Но меня нашли. Меня нашли и привезли в больницу. И я лежала там два года, Марко. Два года я не могла встать, не могла говорить, не хотела жить. Врачи говорили, что я могу никогда не прийти в себя. Но я выжила. Я выкарабкалась. Потому что знала: где-то там, в мире, есть место, где я смогу начать всё заново. И я начала.

— А потом тебе подарили собак, — тихо сказал он. — Малсо и Грейссу.

Я кивнула, вытирая слёзы.

— Они появились у меня, когда я уже встала на ноги. Мне их подарили в приюте, где я работала. Они были щенками, такими крошечными, такими беззащитными. И я поняла: если я смогу заботиться о них, значит, я смогу заботиться и о себе. Они стали моей семьёй. Они вытащили меня из темноты. Они спасли меня.

— А потом ты открыла свою школу танцев, — продолжил он. — Я знаю, птичка. Я знаю о твоём бизнесе. Ты построила его с нуля, своими руками, несмотря на всё, что с тобой случилось. Знаешь, что я думаю, когда смотрю на тебя? Что ты — самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. Сильнее любого из моих людей. Сильнее меня.

— Это не так, — покачала я головой. — Я сломленная. Я паникую от громких звуков. Я принимаю таблетки от сердца. Я просыпаюсь ночью в холодном поту от кошмаров. Я не сильная.

— Вот именно поэтому ты сильная, — возразил он. — Ты несёшь всё это — и всё равно встаёшь утром. Ты всё равно любишь собак, танцуешь, строишь свою жизнь. Это и есть сила, Ванесса. Не та, что ломает других. А та, что продолжает жить, когда всё против тебя.

Я снова заплакала — но теперь это были другие слёзы, слёзы облегчения и освобождения. Впервые в жизни я могла снять маску. Впервые я могла быть собой — настоящей, сломанной, испуганной, но живой. И рядом был человек, который принял мою боль, который посмотрел на самое страшное, что у меня было, — и не отвернулся.

— Ты не злишься, что я не сказала тебе раньше? — спросила я, шмыгая носом.

— Я бы злился, если бы ты не боялась, — ответил он, вытирая слёзы с моих щёк большим пальцем. — Это нормально — бояться. Это защита. Но теперь тебе не нужно больше прятаться. Не от меня. Я защищу тебя, Ванесса. Я буду рядом всегда.

— Они живы.. — тихо сказала я.

Взгляд Марко стал стальным. Холодным. Таким, каким я видела его лишь однажды — в ту ночь, когда он выносил меня из-под пуль.

— Они больше никогда не причинит тебе вреда. Я знаю, где они. Я знаю, что они мертвы.

Я вздрогнула. В его голосе не было пустой угрозы. Это было обещание. Марко был мафиози — безжалостным, холодным, привыкшим решать вопросы силой. Он похитил меня когда-то, потому что любил. Он был опасным человеком. Но сейчас, глядя в его голубые глаза, я впервые по-настоящему поняла, что значит быть под его защитой. Это было страшно. И в то же время — это давало мне то, чего я не имела с тринадцати лет: чувство безопасности.

— Ты не должен этого делать ради меня, — прошептала я.

— Должен, — сказал он. — И сделаю. Ты — моя, Ванесса. Ты — моя птичка. И я никому не позволю причинить тебе боль. Никогда. Никому.

После того разговора что-то неуловимо изменилось. Тяжесть, которую я носила в себе шесть лет, словно стала чуть легче. Я больше не боялась, что он узнает правду, — он уже знал. Я больше не притворялась. Я могла быть собой. И это было самым большим подарком, который он мог мне сделать.

Реабилитация продолжалась. Каждое утро приходила Сара и заставляла меня делать упражнения, несмотря на слёзы, пот и проклятия. Я ненавидела её и одновременно была ей безмерно благодарна. Она не позволяла мне раскисать, заставляла двигаться, когда мне хотелось только лежать и смотреть в потолок.

— Ванесса, ещё раз. Подними руку. Давай, ты можешь.

— Я не могу, Сара. Я правда не могу.

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила такое, что другие и представить не могут. А теперь не можешь поднять руку? Смешно. Поднимай.

Я сжимала зубы, сосредотачивалась до дрожи и поднимала руку. Сначала на десять сантиметров. Потом на двадцать. Потом на тридцать. Каждый день понемногу. Каждый день боль становилась чуть тише, а движение — чуть свободнее.

— Отлично! — хвалила Сара. — Видишь? Ты можешь. Ещё немного — и ты будешь танцевать.

— Я буду танцевать, — повторяла я себе, как мантру, как обещание. — Я обязательно буду танцевать.

Марко приходил каждый день после работы. Он садился рядом, брал мою руку и рассказывал о своих делах — без подробностей, но достаточно, чтобы я чувствовала, что жизнь продолжается. Он говорил, что город успокоился, что те, кто был причастен к покушению, наказаны, что мне больше не о чем беспокоиться.

— Роберто больше не будет тебе угрожать, — сказал он однажды вечером, и в его голосе послышался металл.

— Что ты с ним сделал? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Не важно, птичка. Важно, что он больше никому не причинит вреда. И Антонио тоже. Они заплатили за то, что посмели поднять руку на тебя.

Я не стала расспрашивать. Я не хотела знать. Но я чувствовала себя в безопасности — впервые за очень долгое время — зная, что за моей спиной стоит человек, который готов на всё ради меня.

К концу второй недели после пробуждения я уже могла ходить по палате, держась за стену. Могла поднимать правую руку до уровня плеча. Могла сама умываться и чистить зубы, хотя и с трудом. Каждое маленькое достижение — чистая победа. И каждый раз, когда я делала что-то новое, Марко смотрел на меня с такой гордостью, что у меня замирало сердце.

— Ты делаешь огромные успехи, — сказал доктор Риччи, осматривая меня на очередном обходе. — Я думаю, через несколько дней мы сможем выписать вас домой.

— Правда? — я не могла поверить своему счастью.

— Правда. Но вам нужно будет продолжать реабилитацию дома. Я выпишу рекомендации, а физиотерапевт будет приходить к вам. А пока — продолжайте в том же духе.

Когда Марко узнал, что меня скоро выпишут, он был на седьмом небе. Он тут же принялся звонить, организовывать, договариваться, как генерал перед наступлением.

— Я подготовлю дом, — говорил он, расхаживая по палате. — Уберу всё лишнее, чтобы ты не спотыкалась. Найму медсестру на первое время. Куплю всё, что нужно для реабилитации. Скажи, что тебе нравится, — я всё сделаю.

— Марко, не надо так суетиться, — смеялась я. — Я не инвалид.

— Ты — самое дорогое, что у меня есть, — серьёзно ответил он, останавливаясь и глядя мне прямо в глаза. — И я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо. Всё, что в моих силах. И даже больше.

Наконец настал день выписки. Я стояла у окна палаты, одетая в тёплый свитер и джинсы, которые привёз Марко, и смотрела, как осеннее солнце пробивается сквозь облака. В руке я сжимала выписку и список рекомендаций. Всё тело ещё ныло, плечо саднило под повязкой, но я чувствовала себя почти свободной.

— Готова? — спросил Марко, входя в палату. На нём был безупречный тёмный костюм, но глаза светились такой радостью, что он казался совсем мальчишкой.

— Готова, — ответила я.

Он помог мне спуститься к машине. Я шла медленно, опираясь на его руку, но шла сама — каждый шаг был маленькой победой. Чёрный BMW стоял у входа, и водитель Марио открыл нам дверь.

— Как же хорошо на улице, — сказала я, вдыхая свежий осенний воздух, пахнущий листвой и далёким морем. — Я так соскучилась по солнцу, по ветру, по всему этому.

— Подожди, ты ещё дома не была, — улыбнулся Марко, помогая мне сесть. — Тебя там ждёт сюрприз.

Когда мы подъехали к дому, я увидела, что ворота распахнуты настежь, а на крыльце, рядом с Лили, стоят два рыжих вихря. Малсо и Грейсса, услышав звук знакомой машины, сорвались с места и понеслись к нам, оглушительно лая, сметая всё на своём пути.

— Они меня узнали! — воскликнула я, и слёзы радости снова навернулись на глаза.

Марко помог мне выйти, и собаки тут же набросились на меня — облизывали лицо, руки, виляли хвостами с такой силой, что казалось, они вот-вот оторвутся. Малсо встал на задние лапы, положив передние мне на плечи, и я едва удержалась на ногах. Грейсса кружилась вокруг, поскуливая от счастья.

— Тише, тише, — смеялась я сквозь слёзы. — Малсо, не прыгай! Грейсса, не толкайся! Осторожно с рукой, дурашки!

— Они скучали по тебе, — сказал Марко, наблюдая за нами с улыбкой. — Я тоже.

Лили вышла навстречу, утирая слёзы фартуком. Она обняла меня так крепко, что я почувствовала, как пахнет от неё ванилью и свежей выпечкой.

— Сеньорита Ванесса! Как я рада вас видеть! — воскликнула она. — Я приготовила ваш любимый куриный суп и пирог с яблоками. Вам нужно набираться сил.

— Спасибо, Лили, — я обняла её здоровой рукой. — Ты настоящий ангел.

Дом встретил меня теплом и уютом. Всё было на своих местах, но я замечала мелочи: убраны острые углы, на полу мягкие ковры, чтобы я не поскользнулась, в гостиной удобное кресло с подушками, на столике — кувшин с водой и стакан. Марко действительно позаботился обо всём.

— Тебе нравится? — спросил он, наблюдая, как я осматриваюсь.

— Ты всё это сделал ради меня? — прошептала я.

— Ради тебя — всё, что угодно, птичка. Всё, что угодно.

Первые дни дома я просто отдыхала. Много спала, ела суп Лили, гладила собак. Малсо и Грейсса не отходили от меня ни на шаг, словно боялись, что я снова исчезну. Они ложились у моих ног, когда я сидела в кресле, и сопровождали меня, когда я медленно ходила по дому, как два рыжих ангела-хранителя.

Марко сократил свои рабочие часы, чтобы проводить со мной больше времени. Он приезжал домой раньше, обедал со мной, гулял со мной в саду, поддерживая под руку. Мы почти не говорили о случившемся — нам было достаточно просто быть рядом.

— Ты не обязан так делать, — говорила я. — У тебя работа.

— Работа подождёт, — отвечал он. — А ты — нет. Ты для меня важнее всего.

Физиотерапевт приходила каждый день. Упражнения были изнурительными, но я не сдавалась. Я хотела вернуться к своей прежней жизни — к танцам, к нормальности, к самой себе. Я хотела снова быть той Ванессой, которая кружилась в зале, не чувствуя боли. И я знала, что добьюсь этого. Ради себя. Ради Марко. Ради того будущего, которое мы строим.

— Ты делаешь успехи, — говорила Сара. — Ещё пара недель — и рука будет почти как новая.

— Я хочу танцевать, — отвечала я. — Это моя мечта. Мой бизнес. Моя жизнь.

— И ты будешь танцевать. Я обещаю.

Однажды вечером, когда я сидела в гостиной с книгой, Марко вошёл с загадочным выражением лица. Он сел рядом, взял мою руку и долго молчал, разглядывая мои пальцы, как будто размышлял о чём-то важном.

— Что-то случилось? — спросила я, откладывая книгу.

— Нет, — улыбнулся он. — Просто... я заметил, что через неделю у тебя день рождения. Пятого октября. Тебе будет девятнадцать.

Я удивлённо подняла бровь.

— Откуда ты знаешь? Я же никогда не говорила тебе дату.

— Я же говорил тебе, я знаю о тебе всё, — хитро прищурился он. — Птичка, я хочу спросить: что тебе подарить? Что ты хочешь? Всё, что угодно. Любую вещь, любое путешествие, любую мечту. Скажи — и я это сделаю. Я организую всё. Я хочу, чтобы этот день стал самым лучшим днём в твоей жизни.

Я посмотрела на него — на этого человека, который мог купить мне всё, что угодно, который привык решать любые вопросы деньгами и силой, — и он сидел передо мной, спрашивая, чего я хочу. В его голубых глазах было столько нежности и столько искреннего желания сделать меня счастливой, что у меня сжалось сердце.

Но я уже знала ответ. Я знала его с того самого вечера в больнице, когда он держал меня за руку и говорил, что я — чудо.

— Марко, — сказала я, беря его лицо в ладони. — Мне ничего не нужно. Совсем ничего. Ни бриллиантов, ни машин, ни путешествий. Ничего.

— Но... — он нахмурился. — Но я хочу сделать тебе подарок. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Ты пережила так много, ты столько вынесла. Я хочу, чтобы в твой день рождения ты почувствовала, как сильно я тебя люблю.

— Ты и так даёшь мне это каждый день, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Подарок уже есть. Ты. Ты — мой главный подарок. Ты спас меня, ты любишь меня, ты принял меня такой, какая я есть, — со всеми моими тайнами, со всем моим страхом, со всей моей болью. Ты рядом, когда мне плохо, ты защищаешь меня, ты заботишься обо мне. Для меня этого больше чем достаточно. Мне не нужны вещи. Мне нужен только ты.

Марко долго молчал, глядя на меня. В его глазах заблестели слёзы — я видела, как он борется с ними, как сжимает челюсть. Он притянул меня к себе и поцеловал — нежно, долго, с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. Поцелуй был не страстный, не жадный — он был благодарным, удивлённым, как будто он до сих пор не мог поверить, что я его.

— Ты — самая удивительная девушка, которую я когда-либо встречал, — сказал он, отстраняясь и глядя мне в глаза. — Ты могла бы попросить у меня всё, что угодно, — и ты просишь меня.

— Потому что ты — всё, что мне нужно, — ответила я. — Ты и есть моя мечта. Ты — человек, ради которого я хочу жить, ради которого я хочу выздороветь, ради которого я хочу танцевать. Ты — моё всё, Марко.

Мы сидели в обнимку, глядя на закат за большими окнами гостиной. Малсо и Грейсса устроились у наших ног, положив морды на лапы. В доме пахло свежезаваренным чаем и пирогом Лили. И в этот момент я поняла: я наконец-то дома. Не в этом доме, не в этом городе, а рядом с ним. Рядом с Марко. Это и есть мой настоящий дом.

— Я всё равно хочу отпраздновать твой день рождения, — сказал он тихо, гладя меня по волосам. — Я хочу, чтобы это был особенный день. Я хочу подарить тебе что-то такое, что ты будешь помнить всю жизнь. Позволь мне, птичка. Пожалуйста.

Я улыбнулась и поцеловала его в щёку.

— Хорошо. Но только если ты будешь рядом. И, может быть, если мы поедем на море. Я давно не видела моря. Я так по нему скучала.

— Будет сделано, птичка, — пообещал он. — Море будет. И всё, что ты захочешь. Я обещаю.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт моему. Впереди был мой день рождения, впереди была новая жизнь, впереди было много всего — и хорошего, и трудного. Но я знала одно: что бы ни случилось, Марко будет рядом. И этого было достаточно.

— Спасибо тебе, — прошептала я.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ты любишь меня. За то, что ты принял меня такой, какая я есть. За то, что ты посмотрел на самое страшное в моей жизни — и не отвернулся. За всё.

— Это я должен тебя благодарить, — ответил он, и его голос был хриплым от чувств. — Ты спасла мне жизнь, Ванесса. Ты дала мне смысл. Ты — всё, что у меня есть. И я буду любить тебя до конца своих дней.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах, слушая, как бьётся его сердце. За окном догорал осенний закат, расплёскивая по небу золото и багрянец. Малсо тихо вздохнул во сне, Грейсса придвинулась ближе. И впервые за очень, очень долгое время я почувствовала себя по-настоящему счастливой. По-настоящему в безопасности. По-настоящему любимой.

Мой день рождения был через неделю. Мне должно было исполниться девятнадцать. Но я уже получила самый лучший подарок в своей жизни — его любовь, его принятие, его присутствие. И ничего больше мне было не нужно. Ничего на свете.