Лучший день рождения.

# Глава 21. Лучший день рождения.
Я проснулась от того, что солнечный свет мягко щекотал мои веки, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы. Первое, что я почувствовала, — это прохладу пустой половины кровати рядом со мной. Я машинально протянула руку туда, где всегда спал Марко, и нащупала лишь остывшую простыню и сбитую подушку.
Я открыла глаза и посмотрела на часы на прикроватной тумбочке. 9:47. Пятое октября.
Пятое октября. Мой день рождения. Мне исполнялось девятнадцать лет.
И первая мысль, которая ударила меня, как удар под дых, была горькой и обидной: Марко забыл. Он забыл, что сегодня мой день рождения. Он ушёл на работу рано утром, как всегда, не оставив записки, не сказав ни слова. Просто встал, оделся и уехал, оставив меня одну в этом огромном доме.
Я села в кровати, обняв колени, и почувствовала, как к горлу подступает ком. Глупо. Глупо плакать из-за этого. Я же сама сказала ему, что мне ничего не нужно. Я сама сказала, что главный подарок — это он. Вот и получила: он — и всё. Ни роз, ни подарков, ни поздравления. Просто очередное утро, в котором я одна.
Я вздохнула, откинула одеяло и уже собиралась встать, чтобы пойти умыться и сделать вид, что всё в порядке, — как вдруг дверь в спальню распахнулась.
Я замерла, не в силах пошевелиться.
В дверях стоял Марко. В одних домашних спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Голый торс. И у меня, честное слово, перехватило дыхание, а сердце пропустило удар.
Я видела его без рубашки и раньше — мы спали в одной постели, я засыпала на его груди каждую ночь. Но сейчас, в этом мягком утреннем свете, он выглядел просто невероятно. Широкие плечи, рельефная грудь, мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении, узкая талия, крепкие руки. Загорелая кожа блестела от лёгкой испарины — видимо, он только что тренировался. Тёмные полукудрявые волосы были чуть влажными, а голубые глаза смотрели на меня с такой смесью нежности и озорства, что мои щёки вспыхнули.
Я поняла, что пялюсь на него. Открыто. Бесстыдно. Мой взгляд скользил по его ключицам, по груди, по животу, по дорожке тёмных волос, уходящей вниз, за пояс штанов. Я буквально не могла оторваться.
Марко, конечно, всё заметил. Его губы изогнулись в той самой хищной, дьявольской ухмылке, от которой у меня всегда подкашивались колени.
— Нравится то, что ты видишь, птичка? — спросил он низким, хриплым голосом, и в нём звенела пошлая, довольная нотка. — Или мне стоит повернуться, чтобы ты могла рассмотреть получше? Спина у меня тоже ничего, между прочим.
— Я... — я залилась краской до корней волос и спрятала лицо в ладонях. — Я ничего не рассматривала!
— Да? — он сделал шаг в комнату, и я заметила, что в руке он держит поднос. — А мне показалось, что твои глаза чуть не выпрыгнули из орбит, когда ты увидела мой пресс. Я специально для тебя его качаю, между прочим. Чтобы тебе было на что смотреть по утрам.
— Марко! — возмутилась я, но голос предательски дрогнул, и я почувствовала, что улыбаюсь против воли. — Ты невыносим.
— Зато ты смотришь на меня, как кошка на сметану, — подмигнул он, подходя к кровати. — И мне это очень нравится, птичка. Никогда не отводи взгляд. Мне нравится, когда ты меня разглядываешь.
Он поставил поднос мне на колени, и я наконец посмотрела на него. Это был роскошный завтрак: свежие круассаны, хрустящие, с маслом, тарелка с нарезанными фруктами — клубника, киви, виноград, — йогурт с мёдом, ароматный капучино с молочной пенкой и маленький кусочек шоколадного торта с клубникой сверху, украшенный тонкой стружкой шоколада. Я подняла глаза и впервые по-настоящему осмотрела комнату.
И ахнула.
Вся комната была заставлена цветами. Бордовыми розами. Они стояли повсюду: на тумбочках, на подоконнике, на туалетном столике, на кресле у окна, на полу у двери. Огромные букеты в хрустальных вазах и маленькие — в керамических горшочках. Лепестки были рассыпаны по ковру, по одеялу, по подушкам, словно кто-то устроил здесь розовый дождь. И этот запах — пьянящий, густой, сладкий запах бордовых роз, которые я любила больше всего на свете, — заполнял собой всё пространство.
— Марко... — прошептала я, и слёзы навернулись на глаза.

— Это... это всё для меня?
— А для кого же ещё, птичка? — улыбнулся он, садясь на край кровати. — С днём рождения, моя девочка. Девятнадцать лет. Я знаю, ты сказала, что тебе ничего не нужно. Но я не мог. Просто не мог не подарить тебе хотя бы цветы.
Я потянулась к ближайшей розе и провела пальцами по бархатным лепесткам. Она была идеальной — тёмно-бордовая, почти чёрная у основания, с лёгким серебристым отливом на кончиках.
— Они самые красивые, — сказала я дрогнувшим голосом. — Бордовые. Мои любимые. Ты запомнил?
— Я запоминаю всё, что ты говоришь, птичка, — ответил он, беря мою руку и целуя пальцы. — Каждое слово. Каждую мелочь. Ты для меня — самый важный человек на земле. И я хочу, чтобы твой день рождения начался с улыбки, а не со слёз.
— Я думала, ты забыл, — призналась я, шмыгая носом. — Я проснулась, а тебя нет... и я подумала...
— Ванесса, — он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне прямо в глаза. — Я не забываю о тебе ни на секунду. Ни днём, ни ночью. Ты — первая мысль, когда я просыпаюсь, и последняя, когда засыпаю. Я бы скорее забыл своё имя, чем твой день рождения.
Я потянулась к нему и обняла его за шею, прижимаясь щекой к его тёплой груди. Он пах утренним потом и чем-то свежим, пряным — его запах, который я вдыхала бы вечно. Он обнял меня в ответ, крепко, надёжно, и на мгновение мир стал идеальным.
— Спасибо тебе, — прошептала я. — За розы. За завтрак. За то, что ты есть.
— Это только начало, — загадочно сказал он, гладя меня по волосам. — Ешь, птичка. У нас сегодня большой день.
Я завтракала, сидя в кровати, а Марко сидел рядом и смотрел на меня. Он почти ничего не ел сам — только пил кофе из моей чашки, когда я отворачивалась, и подкармливал меня клубникой с торта, поднося ягоды к моим губам. Это было по-детски, по-дурацки сладко, и я смеялась, чувствуя себя самой счастливой девушкой на свете.
— Ты уже решил, что мы будем делать сегодня? — спросила я, доедая последний круассан.
— Увидишь, — улыбнулся он, вставая с кровати. — А пока — тебе нужно принять душ и одеться. Одевайся красиво, птичка. Мы едем в одно особенное место.
— Какое? — насторожилась я.
— Сюрприз, — сказал он и, наклонившись, поцеловал меня в лоб. — Иди, собирайся. А я пока решу кое-какие вопросы.
Он вышел, оставив меня в окружении бордовых роз и недосказанных обещаний. Я ещё немного посидела, разглядывая цветы, вдыхая их аромат, а потом всё-таки встала и направилась в ванную.
Душ был долгим и тёплым. Я стояла под струями воды, смывая с себя остатки сна, и думала о том, что сегодня особенный день. Девятнадцать лет. Когда-то я не верила, что доживу до этого возраста. После той ночи, когда мне было тринадцать, я вообще не верила, что у меня будет будущее. А теперь я стояла в роскошной ванной комнате в доме человека, который любил меня, и впереди меня ждал день, полный сюрпризов.
Я вымыла волосы шампунем с запахом кокоса, нанесла маску, тщательно смыла. Потом — скраб для тела, увлажняющий крем, масло с лёгким блеском. Я хотела быть идеальной сегодня. Ради себя. Ради Марко. Ради этого дня.
Высушив волосы феном, я оделась в простые, удобные джинсы, тёплый свитер и кроссовки — для прогулки с собаками. Я спустилась вниз, и в холле меня ждали Марко и две собаки. Малсо и Грейсса, завидев меня, тут же бросились ко мне, виляя хвостами, и начали облизывать руки, требуя внимания.
— Тише, тише, — смеялась я, гладя их. — Я тоже по вам скучала. Идёмте гулять?
— Они уже наперевес хвостами, — усмехнулся Марко, наблюдая за нами. — Ждали тебя. С тобой гулять интереснее, чем со мной.
— Потому что я даю им вкусняшки, когда они слушаются, — подмигнула я. — А ты только притворяешься строгим.
Марко хмыкнул, но промолчал. Мы вышли из дома — утро было свежим, солнечным, ранняя осень ещё не успела остыть. Роса блестела на траве, воздух был чистым и прозрачным, пахло листвой и землёй. Малсо и Грейсса рванули вперёд, как две рыжие молнии, радостно лая и носясь по лужайке кругами.
Я побежала за ними, смеясь, а Марко шёл следом, засунув руки в карманы и наблюдая за нами с лёгкой улыбкой.

Мы спустились к полю за домом — тому самому, где я любила гулять с собаками, — и я бросила палку для Малсо. Он принёс её с гордым видом, положил у моих ног и завилял хвостом, ожидая похвалы.
— Молодец, мальчик, — сказала я, потрепав его по голове. — А теперь Грейсса!
Грейсса, которая уже давно крутилась рядом, рванула за палкой, как только я замахнулась. Она подхватила её на лету и принесла обратно, гордо подняв морду. Малсо тут же попытался отобрать у неё палку, и началась весёлая потасовка — они рычали друг на друга, катались по траве, но без злости, чисто по-игривому.
— Они так тебя слушаются, — заметил Марко, подходя ближе. — Это невероятно. Ты говоришь одно слово — и они выполняют. Даже я так не могу со своими людьми.
— Собаки — не люди, — улыбнулась я. — Они любят без условий. Они не предают, не обманывают, не хотят ничего взамен. Им достаточно, чтобы ты был рядом. Это лучшее, что есть в этом мире.
— Я начинаю им завидовать, — сказал Марко тихо.
Я обернулась к нему.
— Чему?
— Тому, что они заслужили твою любовь раньше меня, — ответил он. — Тому, что они видели тебя счастливой, когда меня ещё не было в твоей жизни.
Я подошла к нему и взяла его за руку.
— Они — моя семья, Марко. Но ты — моя любовь. Это разные вещи. И я люблю тебя не меньше, чем их. Просто по-другому.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал.
— Знаешь, — сказал он, — я никогда не думал, что буду ревновать к собакам. А теперь понимаю: если ты будешь смотреть на меня так, как смотришь на них, — я умру счастливым.
— Дурак, — рассмеялась я, отнимая руку. — Идём, поможем им набегаться.
Мы гуляли ещё около часа. Я учила Малсо новой команде — «крутиться», и он, к моему удивлению, освоил её за десять минут. Грейсса бегала вокруг нас кругами, охраняя территорию, как настоящая овчарка. Марко шёл рядом, иногда бросал палку собакам, иногда обнимал меня за плечи. Мы дошли до края поля, где начинался лес, и постояли у кромки, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь золотые кроны деревьев.
— Здесь красиво, — тихо сказал Марко. — Я редко замечал, как красиво вокруг, пока не встретил тебя.
— Раньше я тоже не замечала, — призналась я. — Я жила, как в тумане. А теперь... теперь я вижу всё. Каждое дерево, каждый лист, каждое облако. Ты вернул мне цвета, Марко.
Он обнял меня, и мы стояли так, молча, глядя на лес, а собаки носились вокруг, вынюхивая что-то в траве. Это было простое, тёплое, домашнее счастье — то, о котором я мечтала всю свою жизнь и которое, казалось, наконец-то пришло.
Когда мы вернулись домой, я была румяная, растрёпанная и счастливая. Малсо и Грейсса напились воды и улеглись на свои подстилки, довольно жмурясь на солнце через окно.
— Нам пора собираться, — сказал Марко, взглянув на часы. — Мы едем в ресторан. Я хочу успеть до заката.
— В ресторан? — удивилась я. — Так рано?
— Особенный ресторан, — загадочно сказал он. — Иди, оденься красиво, птичка. Я поднимусь через полчаса.
Я поднялась наверх, приняла быстрый, освежающий душ после прогулки, вымыла волосы, высушила их. И снова встала перед шкафом — теперь уже со знанием дела.
Если мы едем в ресторан — значит, вечернее. Я смотрела на платья, перебирая их одно за другим: изумрудное с открытой спиной, белое кружевное, короткое алое, коктейльное с пайетками. И остановилась на длинном бархатном платье глубокого винного цвета.
Оно было облегающим, с открытыми плечами и тонкими бретельками, с разрезом до бедра, который открывал ногу при каждом шаге. Бархат мягко струился, подчёркивая каждый изгиб фигуры, и при движении переливался тёмным, благородным блеском. Я повернулась перед зеркалом и сама себе понравилась. Винный цвет шёл к моим тёмным волосам, делал кожу светлее, а глаза — ярче. Это было платье для особенного вечера. Для особенного дня.
Макияж я делала тщательно, не торопясь, потому что сегодня был особенный день. Сначала — праймер, чтобы лицо сияло ровно. Потом — лёгкий тон тонального крема, растушёванный влажным спонжем, почти невесомый, чтобы кожа дышала. Консилер под глаза, пряча следы бессонных ночей. Прозрачная пудра, закрепляющая всё.
Глаза — это то, на что я делала акцент.

Я выбрала дымчатые тени с тёплым, медным оттенком: нанесла кремовую базу на всё веко, затем медно-коричневые тени в складку, а внешний уголок затемнила графитовым, создавая глубокую дымку. Тщательно растушевала границы, чтобы переходы были мягкими, как вечерний туман. Светлые мерцающие тени — во внутренние уголки глаз, чтобы взгляд казался распахнутым и сияющим. Тонкая чёрная подводка, изящная стрелка, чуть приподнятая к виску. Тушь в два слоя, припудренная между слоями для объёма. Мои ресницы стали длинными, густыми, как веер.
Скулы — лёгкий бронзатор по линии скул, по вискам, по подбородку, чтобы лицо приобрело загорелый, скульптурный вид. Румяна — персиковые, на яблочки щёк. Брови — аккуратные, чёткие, подчёркнутые карандашом. И губы — на этот раз я выбрала глубокий винный оттенок помады, в тон платью. Нанесла в два слоя, промокнула салфеткой, чтобы закрепить. Мои губы стали сочными, тёмными, притягательными.
Волосы я завила в мягкие локоны щипцами и оставила распущенными — они струились по спине тёмной волной, обрамляя лицо. Серьги — длинные, с рубинами, которые подарил мне Марко. Тонкое колье на шею с маленьким кулоном в виде сердца. Часы на запястье — тонкие, золотые.
Я ещё раз осмотрела себя в зеркале. Девятнадцать лет. Я чувствовала себя красивой. Впервые за очень долгое время я чувствовала себя по-настоящему красивой — не сломанной, не испуганной, не спрятанной. А сильной, живой, сияющей.
Дверь открылась, и вошёл Марко. Он уже переоделся — тёмно-синий костюм, белая рубашка без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты. Его взгляд медленно, очень медленно прошёлся по мне — от туфель до макушки, останавливаясь на талии, на открытых плечах, на губах. Его глаза потемнели, стали глубже, темнее.
— Ванесса, — сказал он, и голос его был хриплым, низким. — Ты... ты даже не представляешь, как ты выглядишь.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — Ты тоже хорош.
— Хорош? — он усмехнулся и подошёл ближе, останавливаясь в шаге от меня. — Птичка, я одет в деловой костюм, а ты — богиня. Ты заставляешь меня забыть, о чём я думал. Ты знаешь, что мне сейчас хочется сделать?
— Марко... — я покраснела ещё сильнее. — Мы же едем куда-то.
— Мы едем, — согласился он, проводя пальцем по моему открытому плечу, от чего по коже побежали мурашки. — Но поверь, всё, чего мне сейчас хочется, — это отменить все планы, вернуться в спальню и целовать каждый сантиметр твоей кожи, пока ты не забудешь собственное имя.
Я почувствовала, как жар заливает лицо, шею, грудь. Мы виделись с ним обнажёнными, мы спали в одной постели, но мы ещё не занимались любовью. Я не была готова. Я боялась. И он это знал. Он никогда не настаивал, никогда не торопил, хотя по тому, как он смотрел на меня, я понимала: ему стоит огромных усилий сдерживаться.
— Ты не помогаешь, — выдавила я, отводя взгляд.
— Помогаю, — улыбнулся он, беря меня за руку. — Я помогаю тебе чувствовать себя желанной. Потому что ты — желанна, Ванесса. Ты — самая красивая, самая сильная, самая удивительная женщина, которую я когда-либо встречал. И если ты позволишь — я буду говорить тебе это каждый день до конца жизни. А пока — просто скажи мне спасибо и улыбнись, потому что мы опаздываем.
— Спасибо, — прошептала я, и улыбка сама расплылась на моих губах.
Он наклонился и поцеловал меня. Нежно. Медленно. Его губы мягко коснулись моих, и я почувствовала вкус кофе и мятной жвачки. Поцелуй был коротким, но таким сладким, что у меня закружилась голова.
— С днём рождения, моя птичка, — прошептал он, отстраняясь. — Поехали. Нас ждут.
Чёрный BMW уже стоял у крыльца. Водитель Марио открыл нам заднюю дверь, и мы сели. Машина плавно тронулась, и я заметила, что мы едем в сторону центра города. Я сидела, прижимаясь к Марко, и сжимала его руку, предвкушая, куда он меня везёт.
— Ну скажи, куда мы едем? — канючила я. — Марко, пожалуйста!
— Терпение, птичка, — улыбался он. — Терпение. Скоро всё увидишь.
— Но я не могу терпеть! — воскликнула я. — Ты разбудил во мне любопытство, и теперь я просто лопну, если не узнаю!
— Лопнешь — я тебя соберу обратно, — спокойно ответил он.
— И всё равно не скажу.
— Ты злой, — надулась я.
— Злой, но любимый, — улыбнулся он, целуя меня в висок.
Машина остановилась перед небоскрёбом из стекла и стали, уходящим в самое небо. Я подняла голову и ахнула. «Скайлайн». Самый высокий ресторан в городе. Он возвышался над всеми зданиями, как серебряная игла, вонзающаяся в облака. Его стеклянные стены отражали закатное небо, и казалось, что само здание светится изнутри.
— Мы... мы едем в «Скайлайн»? — прошептала я, не веря своим глазам. — Марко, это же... это же самый дорогой ресторан в городе. Его бронируют за месяцы вперёд. Там невозможно попасть!
— Для тебя возможно всё, — ответил он, выходя из машины и подавая мне руку. — Идём, птичка. Сегодня этот ресторан целиком наш.
Мы вошли в холл — огромный, зеркальный, с мраморным полом и хрустальными люстрами. Нас встретил метрдотель в безупречном чёрном костюме, который поклонился и проводил нас к лифту. Когда двери закрылись и лифт начал взлетать вверх, я прижалась к прозрачной стене и смотрела, как город уходит вниз, уменьшается, превращается в игрушечный — с машинками, с огоньками, с рекой, извивающейся серебряной лентой.
— О боже... — прошептала я, когда лифт остановился на сорок втором этаже.
Двери открылись, и я вышла на террасу. И замерла.
Это было невероятно. Открытая терраса на высоте сорока двух этажей, с панорамным видом на весь город. Река, мосты, парки, огни, растянувшиеся до самого горизонта — всё лежало у моих ног, как карта сокровищ. Вечерний воздух был свежим и прохладным, с лёгкой ноткой осени. А в центре террасы стоял накрытый стол на двоих — белая скатерть, свечи в серебряных подсвечниках, бордовые розы в хрустальной вазе, серебряные приборы, бокалы для шампанского. И больше никого. Только мы.
Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Настоящие слёзы радости — тёплые, счастливые, неудержимые.
— Марко... — прошептала я, и голос дрогнул. — Марко, я... я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори, — сказал он, вставая за моей спиной и обнимая меня за плечи. — Просто посмотри. Это всё — для тебя. Весь город. Всё небо. Все огни. Ты моя птичка, и ты должна летать высоко. Выше, чем все эти небоскрёбы.
Я повернулась к нему, прижалась лицом к его груди и расплакалась счастливыми слезами. Он гладил меня по волосам и молчал, давая мне выплакаться.
— Я люблю тебя, — сказала я, поднимая на него мокрые глаза. — Я так тебя люблю, Марко.
— Я знаю, птичка, — ответил он, вытирая слёзы с моих щёк большими пальцами. — Я знаю. И я люблю тебя больше жизни. Идём, сядем. Нас ждёт ужин.
Мы сели за стол. Официант — бесшумный, незаметный, в белых перчатках — принёс меню в кожаной обложке. Я развернула его и удивлённо подняла бровь: там были блюда, о которых я мечтала, но никогда не пробовала. Трюфельный суп. Устрицы. Морской язык на гриле. Телятина с соусом из бордового вина. Десерты — оплавленный шоколад, лимонный тарт, крем-брюле с ванилью.
— Что ты хочешь? — спросил Марко, через край своего меню глядя на меня.
— Я не знаю, — честно призналась я. — Всё такое... незнакомое. А ты?
— Я буду то же, что и ты, — улыбнулся он. — Мы попробуем всё. По чуть-чуть. Сегодня я хочу, чтобы ты попробовала каждый вкус, который существует в этом мире.
— Это будет очень долгий ужин, — засмеялась я.
— У нас весь вечер, птичка. Весь мир не спешит, когда дело касается тебя.
Мы заказали трюфельный суп и устрицы на закуску, потом — морской язык на двоих. Пока ждали еду, мы сидели, глядя друг на друга, и разговаривали. Так, как умеют разговаривать только влюблённые — легко, тепло, без умолку, перебивая друг друга и смеясь.
— Расскажи мне о своей школе, — попросил Марко, откинувшись на спинку стула. — О танцах. Я хочу понять, почему ты так любишь их.
— Танцы — это свобода, — ответила я, и мои глаза загорелись. — Когда я танцую, я не думаю. Не думаю о прошлом, о боли, о страхах. Я только чувствую музыку — и моё тело отвечает ей. Это как разговор без слов. Я могу быть злой, грустной, счастливой — и всё это выходит через движения. Когда я танцую, я принадлежу только себе.

— Ты невероятна, когда говоришь об этом, — сказал он, глядя на меня с таким восхищением, что мне стало тепло. — Твои глаза горят. Ты светишься.
— А ты? — спросила я. — Ты никогда не рассказывал, как начал заниматься... своими делами. Как стал тем, кем стал.
Марко помолчал, глядя в свой бокал с водой. Его пальцы медленно поглаживали ободок стекла.
— Мой отец был жестоким человеком, птичка, — сказал он наконец. — Он научил меня одному: в этом мире либо ты, либо тебя. Я рано понял, что никто не подарит мне ничего просто так. Всё нужно брать. И я научился брать.
— А мама? — тихо спросила я.
— Она умерла, когда мне было восемь, — ответил он, и в его голосе мелькнула едва заметная тень. — После этого отец стал ещё жёстче. Он растил из меня солдата. Учил, что чувства — это слабость, что любовь — это ловушка. Он ошибался. Но я понял это только сейчас.
— Почему сейчас? — спросила я.
— Потому что встретил тебя, — просто сказал он. — Ты показала мне, что он ошибался. Что чувства — это не слабость. Что любовь — это не ловушка. Что можно быть сильным и при этом нежным. Ты изменила меня, Ванесса. Ты даже не представляешь, насколько.
Я протянула руку через стол и сжала его пальцы.
— Ты — не он, Марко, — тихо сказала я. — Я знаю. Ты жесток с врагами, но со мной ты добрый. Ты нежный. Ты заботишься. Это не отец тебя научил. Это ты сам. Ты выбрал быть другим.
Он посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом, и в его голубых глазах блеснуло что-то влажное.
— Никто никогда не говорил мне этого, — сказал он хрипло. — Ты первая, кто видит во мне не только монстра.
— Ты не монстр, Марко, — твёрдо ответила я. — Ты — человек, который делает неправильные вещи, потому что его так научили. Но ты умеешь любить. Это и делает тебя выше всех своих врагов.
Он сжал мои пальцы и поднёс к губам, целуя их.
— Я люблю тебя, Ванесса, — сказал он просто. — С каждым днём всё сильнее. Ты не представляешь, что ты со мной делаешь.
— Представляю, — улыбнулась я. — Потому что ты делаешь то же самое со мной.
Принесли суп — дымящийся, ароматный, с тонкой стружкой чёрного трюфеля сверху. Я попробовала и закатила глаза от удовольствия.
— Это божественно, — простонала я. — Марко, попробуй!
Он послушно зачерпнул ложку, попробовал и кивнул.
— Неплохо. Но ты вкуснее, птичка.
— Марко! — я стукнула его по руке. — Ты невыносим!
— Зато ты меня любишь, — ухмыльнулся он. — Значит, не такой уж я и невыносимый.
Мы ели, разговаривали, смеялись. Я рассказывала ему о Малсо и Грейссе, о том, как они научились открывать дверь лапой, о том, как Грейсса ворует носки, а Малсо потом приносит их обратно, гордый собой. Я рассказывала о своих ученицах в школе танцев, о маленькой девочке Лизе, которая боялась сцены, но потом станцевала соло и расплакалась от счастья. Марко слушал и смеялся — по-настоящему, от души, и я ловила каждую нотку его смеха, потому что редко кто слышал, как смеётся этот холодный мафиози.
— Знаешь, — сказала я, отложив вилку, — ты очень красивый, когда смеёшься.
— Только когда смеюсь? — притворно обиделся он.
— Нет, — тихо сказала я. — Ты красивый всегда. Но когда смеёшься, ты становишься добрым. Настоящим. Я люблю тебя такого.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько нежности, что мне стало трудно дышать.
— Спасибо, птичка, — сказал он. — Никто никогда не говорил мне таких слов.
— Значит, я первая, — улыбнулась я. — И я надеюсь, последняя.
Принесли морской язык — белоснежное, нежное филе под сливочным соусом с каперсами. Мы ели его с бокалом белого вина, и я чувствовала себя героиней какого-то фильма — такого красивого, что не верилось, что это происходит со мной.
— Я так счастлива, — сказала я, откладывая вилку. — Я не помню, когда я была так счастлива. Наверное, никогда.
— Это только начало, птичка, — сказал Марко, и в его глазах мелькнула та самая загадочная искра. — Сладкое?
— Давай, — кивнула я. — Хочу попробовать всё.
Принесли десерт: оплавленный шоколадный фондан, который при разрезе вытекал тёплой рекой, и шарик ванильного мороженого рядом, посыпанный золотыми хлопьями.
Я съела почти всё сама, неловко поделившись с Марко, который с улыбкой наблюдал, как я наслаждаюсь.
— Тебе нравится? — спросил он.
— М-м-м, — только и смогла я, потому что рот был полон шоколада.
Он рассмеялся.
— Вот теперь я вижу, что ты по-настоящему счастлива.
Когда мы закончили с ужином и выпили по бокалу шампанского за мой день рождения, я почувствовала, что вечер подошёл к концу. Мы встали из-за стола, и я уже собиралась сказать, что это был лучший день в моей жизни, — но Марко остановил меня, взяв за руку.
— Не спеши, птичка, — сказал он. — Это ещё не всё.
— Как не всё? — удивилась я. — Мы же поужинали. Или ты ещё что-то придумал?
— Увидишь, — улыбнулся он и повёл меня к лифту.
Мы спустились вниз, сели в машину. Марио тронулся, и я заметила, что мы едем не в сторону дома, а куда-то в другом направлении. Сначала я подумала, что мы объезжаем пробку, но мы всё ехали и ехали, сворачивая на всё более тихие улицы, выбираясь из города.
— Марко, — настороженно спросила я. — Мы куда? Дом же в другой стороне.
— Мы едем кое-куда ещё, — спокойно ответил он. — Но сначала — мне нужно, чтобы ты закрыла глаза.
— Зачем?
— Доверься мне, — сказал он, и в его ладони появился шёлковый платок. — Я завяжу тебе глаза. Это сюрприз. Обещаю, тебе понравится.
Я колебалась лишь секунду. А потом кивнула. С этим человеком я была в безопасности. Я знала это.
Он аккуратно завязал мне глаза шёлковым платком. Мир погрузился во тьму, но я чувствовала его руку, сжимающую мою, чувствовала тепло его тела рядом, слышала его дыхание.
— Не бойся, птичка, — прошептал он. — Я рядом.
— Я не боюсь, — ответила я. — Не с тобой.
Машина ехала ещё минут десять, а потом остановилась. Марко помог мне выйти. Под ногами была трава — я чувствовала её сквозь тонкие подошвы туфель. Воздух был чистым, прохладным, пахло деревом, травой и чем-то ещё... Сеном. И лошадьми.
— Сейчас, — сказал Марко, ведя меня за руку. — Ещё несколько шагов.
Мы остановились. Я услышала, как он развязывает платок.
— Открывай глаза, птичка.
Я открыла глаза.
И замерла.
Передо мной стояла конюшня. Новая, деревянная, с красивой двускатной крышей, с высоким загоном, уходящим вдаль, к тёмному лесу. Вокруг — золотые осенние поля, серебристые деревья, луна, заливающая всё мягким светом. А изнутри конюшни доносился мягкий звук — топот копыт, фырканье, перезвон металла.
Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Я обернулась к Марко и бросилась ему на шею, обнимая так крепко, как только могла.
— Марко... — всхлипывала я. — Марко, это... это конюшня? Ты построил конюшню?
— Да, птичка, — обнял он меня в ответ. — Для тебя. Я помнил. Я всё помнил. О Звезде. О том, как ты любила лошадей. О том, как ты рассказывала, что мечтаешь снова сесть в седло. Я всё помнил.
— Я не верю, — плакала я. — Я не могу поверить, что ты так много сделал для меня. За пять дней. Ты построил конюшню за пять дней?
— Четыре, — поправил он с улыбкой. — Сегодня был пятый. Идём. Посмотри, кто тебя ждёт.
Я вошла в конюшню. Внутри было тепло, пахло сеном, кожей и лошадьми — тот самый запах, который я помнила с детства, запах, который я так любила. В первом деннике стоял жеребец.

Вороной. Чёрный, как ночь, с блестящей, лакированной шерстью, с мощной шеей и умными, спокойными глазами. Он подошёл к перегородке и посмотрел на меня, а потом осторожно ткнулся мордой в мою ладонь, выпрашивая лакомство.
— О боже... — прошептала я. — Какой красавец...
— Это твой, — сказал Марко. — Спокойный, но резвый и сильный. На нём приятно скакать по полю. Я выбрал его для нас с тобой — для наших совместных прогулок.
— Мой? — я обернулась. — Но... ты же говорил, что будешь ездить со мной!
— Буду, — улыбнулся он. — Но лошади — твои. Обе. А вот во втором деннике...
— Кто там? — я уже шла к соседнему деннику, и моё сердце колотилось от предвкушения.
Я заглянула внутрь.

И встретилась с глазами кобылы. Тёмно-гнедой, с почти чёрной гривой и хвостом, с нервной, напряжённой статью. Она стояла в углу, в самом дальнем углу денника, и смотрела на меня — не с любопытством, а с вызовом. Вся она была — пружина, готовая сорваться. Я видела в её глазах огонь. Смелость. Бесстрашие.— Осторожно, — тихо сказал Марко. — Она очень непростая. Никого к себе не подпускает. Кусается, бьёт задними ногами. Двое конюхов до сих пор ходят с синяками. Она привязывается только к одному хозяину.
— Она... она для меня? — прошептала я, не в силах отвести взгляд.
— Да. Сильная. Бесстрашная. Резвая. Быстрая. И очень злая, — усмехнулся Марко. — Мне сразу показалось, что она — как ты. Сломанная, но несломленная. Она ждала именно тебя.
Я медленно подошла к деннику. Кобыла прижала уши, предупреждая меня не приближаться. Но я не остановилась. Я протянула руку — не с лакомством, не с сахаром. Просто руку. И замерла, глядя ей в глаза.
Кобыла смотрела на меня. Смотрела долго. А потом — я не поверила своим глазам — она сделала шаг вперёд. Осторожно. Медленно. Она обнюхала мою ладонь, и её уши чуть расслабились.
— Невероятно, — прошептал Марко за моей спиной. — Она никого не подпускает. Никого. А к тебе — подошла.
Я погладила её по морде. Она позволила. Ненадолго. Но позволила. Я чувствовала под ладонью её тёплую, гладкую шерсть, чувствовала её дыхание, и мне казалось, что между нами что-то щёлкает — невидимая связь, которая возникает мгновенно и не рвётся никогда.
— Ты моя девочка, — прошептала я. — Ты будешь Вандеттой.
— Вандетта? — переспросил Марко.
— Да, — сказала я, не отводя взгляда от кобылы. — В честь отмщения. Потому что ты — моё отмщение всем, кто хотел меня сломать. Ты — моя месть за все годы боли. Ты — моя свобода.
— А жеребец? — спросил Марко.
— Атлан, — ответила я, оборачиваясь к вороному. — В честь титана. Он держит небо на своих плечах. Как ты держишь меня.
Марко подошёл и обнял меня сзади, положив подбородок мне на плечо.
— Ты самая удивительная женщина, которую я когда-либо встречал, — сказал он. — Ты приручила злую кобылу за минуту и дала ей имя за две.
— Она не злая, — тихо ответила я. — Она просто боится. Как я когда-то. Она ждала, что кто-то придёт и не испугается её. Она ждала меня.
Мы стояли в конюшне, обнявшись, а две лошади смотрели на нас. И в этот момент у меня в голове вспыхнула безумная идея. Настоящая, сумасшедшая, безумная идея.
— Марко, — сказала я, отстраняясь. — А можно?
— Что?
— Я хочу... я хочу прокатиться. Прямо сейчас.
Марко поднял бровь.
— Сейчас? Ночью?
— Да! — глаза мои горели. — Я хочу открыть денник Вандетты. Сесть на неё и поскакать. Прямо сейчас. Без седла.
— Ванесса, ты с ума сошла, — сказал Марко. — Ты не ездила верхом много лет. И эта кобыла злая. Она может сбросить тебя, и я своими руками задушу её, а потом задушу и тебя за то, что ты меня так напугала.
— Она не сбросит, — твёрдо сказала я. — Я знаю. Она моя. Она ждала меня. Ты сам сказал.
Марко смотрел на меня долго. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось.
— Знаешь что, птичка? — сказал он. — Ты права. Пусть будет по-твоему. Но я поеду с тобой.
— На Атлане? — улыбнулась я.
— На Атлане, — кивнул он. — Если ты собираешься устраивать мне сердечный приступ, я хотя бы буду делать это рядом с тобой.
Я открыла денник Вандетты. Она не отступила, не забилась в угол — она стояла и смотрела на меня, ожидая. Я подошла к ней сбоку, положила руку на её тёплую, гладкую спину. Она переступила с ноги на ногу, но не отшатнулась.
— Тише, девочка, — прошептала я. — Мы с тобой. Ты и я. Понеслись?
Я взялась за её гриву и, подпрыгнув, перекинула ногу через её спину. Села. Без седла, без уздечки — только грива в руках и её тёплое тело подо мной. Она вздрогнула, но не сбросила меня. Она стояла и ждала.
Я сжала бока ногами.
— Пошла, Вандетта!
И она рванула.
Это было невероятно. Она вынеслась из конюшни, как молния, и мы полетели по полю. Ветер бил в лицо, трепал волосы, нёс по коже слёзы — слёзы счастья, чистого, дикого счастья. Я смеялась и плакала одновременно, прижимаясь к её шее, чувствуя под собой мощь её тела, её бешеный, ровный галоп. Это было как полёт. Как свобода. Как возвращение домой — туда, где я не была с тринадцати лет.
Позади раздался топот — Марко догнал нас на Атлане.
Вороный жеребец летел по полю, как чёрная тень, и Марко сидел на нём без седла, как всадник из древних легенд — спокойный, уверенный, прекрасный. Он поравнялся со мной и улыбнулся.
— Ты безумна, птичка! — крикнул он сквозь ветер. — Ты знаешь об этом?
— Да! — крикнула я в ответ, смеясь. — И я люблю это!
— Я тоже тебя люблю! — крикнул он. — Даже когда ты седишь меня на десять лет за одну минуту!
Мы скакали по полю, по мягкой осенней траве, под серебряной луной, и мир вокруг нас был прекрасен. Лес вдалеке — тёмный, таинственный. Поля — золотые. Небо — усыпанное звёздами. И мы двое на двух лошадях, летящие бок о бок, как два ветра.
— Как ты себя чувствуешь? — крикнул Марко.
— Свободной! — крикнула я. — Впервые за много лет — свободной!
— А я чувствую себя самым счастливым человеком на земле! — крикнул он. — Потому что вижу, как ты смеёшься!
Мы скакали минут двадцать, не меньше. Вандетта оказалась быстрой — невероятно быстрой, и я чувствовала, как она наслаждается этим бегом, этим ветром, этой свободой. Она больше не была злая — она была счастливая. Как я.
Наконец я замедлила её, переводя в лёгкую рысь, а потом и вовсе остановила. Мы стояли посреди поля, тяжело дыша, и я гладила её по шее.
— Ты потрясающая, — прошептала я ей. — Ты — лучшее, что случалось со мной за долгое время. Ты и он. Вы оба — лучшее, что случалось со мной.
Марко подъехал и остановился рядом. Его волосы были взлохмачены ветром, глаза блестели, и он улыбался так, как я никогда его не видела — открыто, свободно, счастливо.
— Ты была великолепна, — сказал он. — Я смотрел на тебя и не мог поверить своим глазам. Ты и она — вы одно целое. Словно ты всю жизнь ждала её, а она — тебя.
— Я ждала, — тихо ответила я. — Я и не знала, что ждала. Но теперь знаю.
Мы развернули лошадей и поехали обратно к конюшне шагом, не торопясь. Луна светила нам в спины, и я чувствовала себя невероятно спокойной. Я сидела на Вандетте, держась за её гриву, и слушала, как она дышит, как мирно цокают копыта по земле. Рядом, шаг в шаг, ехал Марко на Атлане, и иногда его рука касалась моего колена — лёгкое, тёплое прикосновение, которое говорило больше, чем слова.
— Знаешь, — сказала я, — сегодня лучший день в моей жизни. Правда. Лучший за все девятнадцать лет.
— Это только начало, птичка, — ответил он. — У нас ещё вся жизнь впереди. И каждый твой день рождения я буду делать лучше предыдущего.
— Ты не сможешь, — засмеялась я. — Это невозможно.
— Смогу, — сказал он. — Ты ещё не знаешь, на что я способен ради тебя.
Мы завели лошадей в конюшню. Я расчесала Вандетту, чувствуя, как она расслабляется под моими руками, как доверяет мне. Марко расчесал Атлана. Мы дали им воды и сена, и они принялись жевать, довольно косясь на нас.
Я поцеловала Вандетту в тёплую морду, и она фыркнула, довольная.
— Спи спокойно, моя девочка, — прошептала я. — Завтра мы снова поедем. Обещаю.
— И ты, Атлан, — сказал Марко, погладив жеребца. — Вы теперь часть нашей семьи.
Мы вышли из конюшни, и Марко закрыл дверь. Машина ждала нас. Мы сели и поехали домой. Я прижалась к Марко, уставшая, счастливая, и чувствовала, как глаза слипаются.
— Я так устала, — прошептала я. — Но так счастлива. Ты даже не представляешь.
— Представляю, — ответил он, целуя меня в висок. — Твоё счастье — моё счастье, птичка.
Но когда машина остановилась у дома, Марко снова сказал: «Погоди».
— Ещё сюрприз? — удивилась я, открывая глаза.
— Войди, — улыбнулся он. — И услышишь.
Я вышла из машины и направилась к дому. Входная дверь была приоткрыта. Я толкнула её.
И услышала писк.
Маленький, тоненький, жалобный писк. Я замерла и прислушалась. Писк повторился — из гостиной.
Я прошла в гостиную, включила свет. И ахнула.

В центре комнаты, в мягкой корзинке с пледом, сидел щенок. Маленький, рыже-палевый комочек шерсти с тёмной маской на морде и чёрными бусинками глаз. Он поднял голову, увидел меня — и его хвостик бешено замахал, как пропеллер.
— О боже... — прошептала я, опускаясь на колени.
Щенок выкарабкался из корзинки, подковылял ко мне, ткнулся носом в мою ладонь и принялся лизать мои пальцы, повизгивая от счастья.Я подхватила его на руки, прижала к груди, и он тут же уткнулся мордочкой мне в шею, доверчиво и тепло.
— Марко... — я обернулась к нему, и слёзы снова хлынули из глаз. — Это... это малинуа?
— Да, птичка, — сказал он, подходя и садясь рядом со мной на пол. — Я помнил, что ты любишь их. Что Малсо и Грейсса — твоя семья. Я хотел, чтобы у тебя был ещё один член семьи. Ещё один кусочек счастья.
— Это самый лучший подарок, — плакала я, прижимая щенка к себе. — Самый лучший, слышишь? Лошади — это невероятно, я до сих пор не верю. Но это... это... он такой маленький. Такой родной. Такой беззащитный. Он мой?
— Он твой, — сказал Марко. — Полностью твой.
— Как ты его назовёшь? — спросил он.
Я посмотрела на щенка. Он смотрел на меня своими чёрными глазами, и я чувствовала, что мы уже связаны — навсегда. Что этот маленький комочек шерсти — уже мой, часть меня, часть моей души.
— Кент, — сказала я. — Его будут звать Кент.
— Кент, — повторил Марко, пробуя имя на вкус. — Красиво. Сильно. Ему подходит.
В гостиную вбежали Малсо и Грейсса. Они остановились, почуяв новый запах, и уставились на щенка в моих руках. Щенок, услышав их, замер, а потом издал тоненький, испуганный писк и прижался ко мне.
— Тише, тише, — сказала я, гладя его. — Это Кент. Он ваш младший братик. Познакомьтесь, пожалуйста. Он не кусается. Он хороший. Он теперь часть нашей семьи.
Я опустила Кента на пол. Он прижался к моим ногам, дрожа. Грейсса подошла первой — опустила голову, обнюхала щенка. Кент, набравшись смелости, обнюхал её в ответ. А потом Грейсса лизнула его в ухо. Щенок радостно взвизгнул и подпрыгнул.
И началось!
Они носились по гостиной, как три сумасшедших вихря. Малсо, величественный старший брат, снисходительно позволял щенку кусать себя за уши. Грейсса катала его по ковру. Кент визжал от радости, мотал хвостом и падал на спинку, показывая пузо. Малсо и Грейсса обнюхивали его, вылизывали, принимали в свою стаю, как будто ждали его всю жизнь.
Я сидела на полу и смеялась, глядя на них. Марко сел рядом и обнял меня за плечи.
— Смотри, — сказал он. — Он уже часть семьи. Они приняли его.
— Да, — прошептала я, и слёзы счастья снова потекли по щекам. — Он дома. Они все дома. У меня есть семья, Марко. Настоящая семья. Собаки. Лошади. И ты.
— И я, — подтвердил он. — Навсегда.
Мы сидели на полу, обнявшись, а вокруг нас носились три собаки. Я чувствовала, как усталость наполняет меня — приятная, тёплая, счастливая усталость. Это был самый длинный, самый невероятный день в моей жизни. Розы. Завтрак в постели. Прогулка с собаками. Ресторан на сорок втором этаже. Конюшня. Вандетта и Атлан. Безумная скачка под луной. И теперь — Кент, маленький комочек счастья, который уже уснул у меня на коленях, доверчиво прижавшись ко мне.
— Идём спать? — спросил Марко, поднимаясь и подавая мне руку.
— Да, — зевнула я. — Я так устала. Но это лучшая усталость в моей жизни.
Мы поднялись в спальню. Я поставила корзинку Кента рядом с моей кроватью, положила его в неё. Он завозился, вздохнул и уснул, поджав лапки. Малсо и Грейсса устроились у двери, как два стража, охраняя нас.
Я легла в кровать, и Марко лёг рядом, обняв меня. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах, чувствуя, как его сердце бьётся в такт моему.
— Спасибо тебе за сегодняшний день, — прошептала я. — За всё. За розы. За завтрак. За ресторан. За Вандетту и Атлана. За Кента. За тебя. За то, что ты есть.
— Это я тебя благодарю, птичка, — ответил он, целуя меня в макушку. — За то, что ты есть в моей жизни. За то, что ты моя. За то, что ты дала мне смысл. Ты — лучший подарок, который жизнь когда-либо делала мне.
— Я люблю тебя, — прошептала я.
— Я люблю тебя, — ответил он. — Больше жизни. Больше всего на свете.
Мы лежали в темноте, обнявшись, а вокруг нас тихо дышали три собаки — наша семья. За окном светила луна, серебрившая поля и лес, где меня ждали Вандетта и Атлан. А я засыпала на груди у самого опасного и самого нежного человека на свете, чувствуя себя в безопасности, как никогда в жизни.
— С днём рождения, моя птичка, — прошептал Марко перед тем, как я провалилась в сон. — С днём рождения.
Пусть этот год станет началом нашей вечности.
И я заснула, улыбаясь.