Сново.

# Глава 23. Сново.

Я видела её сквозь стекло.

Это был сон — я знала, что это сон. Откуда-то из глубины сознания, из той части меня, которая ещё умела мыслить трезво, пришло понимание: это сон, Ванесса, проснись, это всего лишь сон. Но тело не слушалось. Я стояла и смотрела сквозь толстое, холодное стекло, и не могла пошевелиться, не могла закричать, не могла даже моргнуть.

По ту сторону стекла была комната. Наша старая гостиная — та, в которой я выросла, с кремовыми обоями и дубовым паркетом, с мамиными фиалками на подоконнике и папиным креслом у камина. Всё было как тогда. Даже запах — ваниль из кухни, папин одеколон, пыль на книжных полках — казалось, просачивался сквозь стекло, издеваясь надо мной.

А в центре комнаты стояла девочка. Маленькая. Хрупкая. В синем школьном сарафане, с двумя косичками, которые заплетала мама. Она стояла спиной ко мне и смотрела на что-то, чего я не видела. И она дрожала. Вся — от плеч до коленок — она дрожала, как осиновый лист.

— Обернись, — прошептала я. — Пожалуйста, обернись.

Она не обернулась. А потом — я услышала крик. Мамин крик. Тот самый крик, который я слышала каждую ночь вот уже пять лет, который въелся в мои кости, в мою кровь, в самую суть моего существа.

— Беги, доченька! Беги!

Девочка в синем сарафане метнулась. Она побежала — прямо к стеклу, прямо ко мне. И на миг я увидела её лицо, прижатое к прозрачной стене, — её испуганные, огромные глаза, её бледные губы, её мокрые от слёз щёки. Я узнала её. Конечно, я узнала её. Это была я. Я, тринадцатилетняя, та, которую я похоронила в себе, которую пыталась забыть, стереть, заклеить пластырем все эти годы.

— Помоги мне! — крикнула она сквозь стекло. Её маленькие кулачки колотили по прозрачной стене. — Пожалуйста! Помоги! Открой! Открой же!

Я рванулась к стеклу, но мои руки прошли сквозь него, как сквозь воду. Я не могла коснуться её. Я не могла открыть эту дверь. Я стояла по одну сторону — взрослая, живая, целая, — а по другую сторона была она, маленькая, испуганная, разбивающая свои кулачки о стекло в бессильной попытке спастись.

А за её спиной уже появились тени. Три тени. Три силуэта, которые надвигались на неё, как волны, как стена, как неизбежность. Я видела её лицо, искажённое ужасом, видела, как её рот открывается в беззвучном крике, как она прижимается спиной к стеклу, вжимаясь в него, пытаясь провалиться сквозь него, сквозь меня, сквозь само время — лишь бы не оказаться в их руках.

— Нет! — закричала я. — Не трогайте её! Она же ребёнок! Она просто ребёнок!

Но мой крик не пробивался сквозь стекло. Он глухо бился о прозрачную стену, как мотылёк о лампу, и рассыпался в пыль. Тени приближались. Девочка закричала. И её крик — в отличие от моего — пробил стекло насквозь, ударил меня прямо в грудь, в сердце, в то место, где жила вся моя боль.

Я почувствовала, как стекло трескается. От её крика, от её страха, от её отчаяния — трещины разбегались по всей стене, как паутина, как молнии, как линии на ладони, обещающие несчастье. И в тот момент, когда трещины дошли до края, когда стекло начало осыпаться, — я проснулась.

— А-а-а!

Я вскочила в кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, будто кто-то сжал его в кулаке и давил, давил, давил. В груди горело, в ушах звенело, мир кружился и распадался на куски.

— Ванесса! Ванесса!

Голос. Чей-то голос. Он доносился откуда-то издалека, сквозь звон в ушах, сквозь красную пелену, застилавшую глаза. Я чувствовала, как меня трясут за плечи, как чьи-то руки сжимают мои запястья.

— Смотри на меня! Смотри только на меня! Дыши со мной! Вот так. Вдох. Выдох. Медленно. Со мной, птичка.

Я сфокусировалась. Голубые глаза. Испуганные, встревоженные, но любящие. Они смотрели на меня, и я цеплялась за них, как за единственную реальную вещь в этом распадающемся мире.

— Марко... — прохрипела я. Мой голос был чужим, надломленным, как будто я кричала часами.

— Я здесь, птичка. Я здесь. Всё хорошо. Это просто сон. Просто кошмар. Он не может причинить тебе вреда. Ты в безопасности. Слышишь меня? Ты в безопасности.

Я дрожала. Всё моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как в тот день, когда меня вытащили из дома. Зубы стучали. Слёзы текли по щекам, но я даже не чувствовала их. Я чувствовала только сердце — оно билось, как бешеное, как пойманная в клетку птица, оно колотилось о рёбра и, казалось, вот-вот разорвётся.

— Таблетки, — выдохнула я, хватая его за руку. — Сердце. Мне нужно... таблетки.

Марко не стал задавать вопросов. Он вскочил, нашёл мою сумку, вытащил блистер, налил воды, сел рядом. Его руки были твёрдыми, не дрожали — в отличие от моих. Он протянул мне таблетку и стакан, и я дрожащими пальцами взяла лекарство, положила под язык, запила водой.

— Глотай, — сказал он. — Не спеши.

Я проглотила. Прикрыла глаза. Ждала. Минута. Две. Сердцебиение медленно, очень медленно начало успокаиваться. Красная пелена рассеялась. Мир снова обрёл очертания.

— Полегчало? — спросил Марко.

— Немного, — прошептала я. — Сейчас пройдёт.

Я открыла глаза. Мы сидели в нашей спальне. Лунный свет падал на пол серебристой дорожкой. Малсо и Грейсса проснулись и стояли у кровати, глядя на меня с беспокойством. Кент выбрался из своей корзинки и жалобно поскуливал у моих ног. Они чувствовали мой страх. Они всегда чувствовали.

Марко обнял меня, притянул к себе, и я уткнулась лицом в его тёплую грудь, вдыхая его запах. Он пах домом. Он пах безопасностью. Он пах тем, чего у меня не было пять лет.

— Что тебе снилось? — спросил он тихо, гладя меня по спине. — Ты кричала так, что я чуть не сломал дверь, вбегая.

Я молчала. Долго. Слова застревали в горле, как осколки того стекла из сна, и каждый из них резал.

— Ты не обязан рассказывать, — мягко сказал он. — Я не буду настаивать. Но если хочешь — я здесь. Я никуда не уйду. Я выслушаю всё, что ты захочешь сказать. И то, что ты не захочешь говорить, — тоже услышу. Только молчанием, если надо.

Я подняла на него глаза. В лунном свете его лицо было серьёзным, сосредоточенным, и в нём не было ни капли жалости. Только любовь. Только готовность быть рядом.

— Мне было тринадцать, — сказала я наконец, и голос мой звучал ровно, как будто я рассказывала чужую историю. — Пять лет назад. Я была в своей комнате, учила уроки. За окном шёл дождь. Мама готовила ужин на кухне. Папа должен был прийти с работы. Я помню, что думала о контрольной по математике и боялась, что меня вызовут к доске.

Марко не перебивал. Он сидел рядом, держал мою руку и слушал.

— А потом раздался звонок в дверь, — продолжала я. — Мама пошла открывать. Я слышала голоса — чужие, громкие. А потом — крик. Её крик. Я выбежала из комнаты.

Я замолчала, сглатывая ком в горле. Слёзы снова навернулись на глаза, но я заставила себя продолжать. Это было как прорвавшаяся плотина. Пять лет я держала всё это внутри, запечатанное, запертое, задвинутое в самый дальний угол души. И теперь, когда я начала говорить, я не могла остановиться.

— Папа лежал на полу в прихожей. В его любимой голубой рубашке. Она вся была... — мой голос сорвался. — Она вся была красная. А маму держали двое. А третий бил её. Я кричала. Я бросалась на них. Я царапалась. Я кусалась. Но они отшвырнули меня, как котёнка.

Мои руки задрожали. Марко сжал их крепче.

— А потом они убили маму. Прямо у меня на глазах. Выстрелили — и она замолчала. Просто замолчала, как будто у неё оборвали ниточки. А потом... потом они взялись за меня.

Тишина. Тяжёлая, густая, как вата. Я сидела, глядя в одну точку на стене, и не видела её. Я видела то, что осталось со мной навсегда, что я носила в себе каждый день, каждую ночь, каждую минуту своей жизни.

— Мне было тринадцать, Марко, — прошептала я. — Я была ребёнком. Я просто хотела, чтобы они оставили меня в покое. Я просто хотела, чтобы это закончилось. Я молилась, чтобы умереть. Я просила Бога, в которого никогда не верила, забрать меня. Но он не забрал.

Я услышала, как Марко выдохнул — как будто кто-то ударил его под дых. Его руки вокруг меня напряглись, и я почувствовала, как дрожит его тело — не от страха. От ярости. От бессильной, слепой ярости.

— Меня нашли утром, — продолжала я, и слова лились, как вода из прорванной плотины. — Соседи вызвали полицию. Они слышали мои крики всю ночь, но боялись выйти. Никто не пришёл. Никто не помог. Меня нашли в луже крови, еле живую. Врачи сказали, что это чудо, что я выжила. Что моё сердце... — я дотронулась до груди. — Что оно сломанное. Что мне придётся всю жизнь пить препараты. Что оно может не выдержать.

Я горько усмехнулась.

— Я лежала в больнице два года. Два года, Марко. Я не могла ходить, не могла говорить, не хотела есть. Я смотрела в потолок и ждала, когда всё закончится. Я не хотела жить. Я не хотела просыпаться. Я хотела, чтобы моё сердце просто остановилось и избавило меня от всего этого. Но оно не останавливалось. Оно билось. Упрямое, глупое сердце — оно билось, даже когда я не хотела.

Я замолчала, вытирая мокрые щёки. Марко сидел, не двигаясь, и я чувствовала, как его рука сжимает мою.

— Потом меня выписали. У меня никого не было — родителей убили, родственников не осталось. Меня отправили в приют. Я жила там, потом уехала, сменила имя, сменила город. Я хотела стать кем-то другим. Я хотела стереть ту девочку, которая кричала на полу, стереть навсегда. Я притворялась, что её не существует. Что меня не существует.

— А потом были собаки, — тихо сказал Марко. — Малсо и Грейсса.

— Да, — я почти улыбнулась сквозь слёзы. — Они появились, когда я уже встала на ноги. В приюте для животных. Два крошечных щенка, рыжих, с огромными ушами. Они смотрели на меня, и я поняла: если я смогу позаботиться о них, значит, я смогу позаботиться и о себе. Они не знали, что я сломана. Они любили меня просто так. За то, что я есть. И я... я научилась любить в ответ.

Мы сидели в темноте, и я говорила. Говорила о панических атаках, которые приходили внезапно, как гроза среди ясного неба. О том, что я боюсь громких звуков, боюсь толпы, боюсь тёмных подворотен, боюсь, когда кто-то подходит сзади. О том, что я до сих пор просыпаюсь ночью, если слышу, как кто-то идёт по коридору. О том, что сердце — сломанное, слабое — до сих пор помнит ту ночь и пугается за меня, как будто пытается защитить.

— Я не рассказывала это никому, — призналась я под конец. — Ни одному врачу. Ни одному психологу. Они все пытались вытащить из меня эти слова, но я молчала. Только ты. Ты первый, кому я рассказала всё.

Марко долго молчал. Я видела, как он борется с собой, как сжимает челюсть, как его глаза становятся всё темнее. А потом он притянул меня к себе и обнял так крепко, что мне стало трудно дышать — но это было хорошее, нужное давление. Как будто он хотел своим телом заслонить меня от всего мира.

— Слушай меня, — сказал он, и голос его был низким, твёрдым, на грани. — Слушай и запомни, Ванесса. То, что они сделали с тобой, — это не твоя вина. Ты слышишь меня? Ты была ребёнком. Девочкой, которую разбили в клочья за то, что она оказалась не в том месте в не то время. Ты не виновата. Ты никогда не была виновата.

Я всхлипнула, уткнувшись в его грудь.

— И знаешь что ещё? — продолжал он. — Ты сильнее их. Ты сильнее всех тех ублюдков вместе взятых. Они хотели уничтожить тебя, стереть в порошок, а ты выжила. Ты поднялась. Ты построила себя заново. У тебя есть школа танцев, у тебя есть собаки, у тебя есть лошади, у тебя есть жизнь. Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал. И я тебя люблю. Люблю каждый кусочек тебя, каждый шрам, каждую трещину. Потому что все эти трещины — это то, что делает тебя тобой. И ты прекрасна. Понимаешь? Ты прекрасна.

Я не могла ответить. Я только плакала — но теперь это были другие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы человека, который наконец-то снял с себя камень, который носил на груди пять лет. Слёзы человека, которого наконец-то увидели — настоящего, всего, целиком — и не отвернулись.

— Я люблю тебя, — прошептала я. — Я так сильно тебя люблю, Марко. Ты даже не представляешь.

— Представляю, — ответил он, целуя меня в макушку. — Потому что моя любовь к тебе — такая же. Такая же огромная. Такая же всепоглощающая. Такая же навсегда.

Мы лежали в темноте, обнявшись, и я постепенно успокаивалась. Кент, который всё это время жалобно скулил у кровати, наконец подпрыгнул и забрался ко мне на колени. Он уткнулся мордочкой мне в шею, тёплый, доверчивый, живой. Я чувствовала, как бьётся его крошечное сердечко, и это — это простое, банальное биение маленького сердца — вдруг вернуло меня к себе.

— Возьми его, — прошептал Марко. — Он тебя зовёт.

Я прижала Кента к груди. Он лизнул меня в подбородок и затих, доверчиво прижавшись. Малсо устроился у моих ног, положив морду на колени. Грейсса подошла и легла рядом, положив голову мне на руку.

— Они тебя любят, — сказал Марко. — Они все тебя любят. И я тебя люблю. Ты не одна, птичка. Ты больше никогда не будешь одна.

Я закрыла глаза, вдыхая запах щенка, запах Марко, запах дома. И впервые за очень долгое время я почувствовала, что боль отступила. Не исчезла — она никогда не исчезнет полностью, я уже знала это. Она останется со мной навсегда, как шрам, как память, как то стекло из сна, которое треснуло, но не разбилось. Но она стала тише. Слабее. Она больше не душила меня.

— Я видела её во сне, — сказала я вдруг.

— Кого?

— Себя. Себя маленькую. Она была по ту сторону стекла. Она била кулачками по стеклу и кричала, чтобы я помогла ей. А я не могла. Я смотрела и не могла до неё дотянуться.

Марко молчал, слушая.

— Я думаю... я думаю, я всю жизнь пытаюсь дотянуться до неё через это стекло, — прошептала я. — До той девочки. До той, которая осталась там, на полу, в прихожей. Я хочу сказать ей, что всё будет хорошо. Что она выживет. Что она станет счастливой. Но я не могу. Стекло слишком толстое.

— Стекло не вечное, — тихо сказал Марко. — Оно трескается. Я видел, как оно трескается сегодня ночью — когда ты рассказала мне всё. Ты же сама рассказала, птичка. Ты пробила его. Ты пробила его своим голосом.

Я посмотрела на него. В лунном свете его глаза были ясными и тёплыми.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — ответил он. — И знаешь что? Та девочка за стеклом — она уже не одна. Теперь там есть я. Я буду стоять рядом с ней, держать её за руку и помогать ей колотить по этому стеклу, пока оно не разобьётся вдребезги. Сколько бы времени это ни заняло. Всю жизнь, если понадобится.

Я снова заплакала — но теперь от любви, от нежности, от того, что кто-то наконец-то взял на себя часть моей ноши.

— Я люблю тебя, Марко, — сказала я. — Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами.

— И я люблю тебя, — ответил он. — Больше жизни. Больше всего на свете.

Я уснула, прижавшись к нему, с Кентом на груди, с Малсо и Грейссой у ног. И в эту ночь мне больше не снился тот пол. Не снилась красная рубашка папы. Не снились грязные ботинки. Не снилось стекло, разделяющее меня и маленькую девочку в синем сарафане.

В эту ночь мне снилось, что я стою по ту сторону стекла — но уже не одна. Рядом со мной стоял Марко. И он держал мою руку. А по ту сторону, прижавшись лицом к прозрачной стене, стояла маленькая девочка в синем сарафане — и она улыбалась. Она улыбалась мне. Потому что я наконец-то вернулась к ней. Потому что я наконец-то не боялась смотреть на неё. Потому что стекло между нами треснуло — и стало прозрачным, как воздух.

Утром я проснулась от того, что солнце щекотало лицо, а Кент сопел у меня на груди, разметавшись, как маленький коврик. Марко уже не было в кровати, но на подушке лежала записка его размашистым почерком:

«Птичка, уехал по делам. Не забудь позавтракать. Вечером будем вместе — обещаю. Ты — самое дорогое, что у меня есть. Твой М.»

Я прижала записку к груди и улыбнулась. Потом встала, оделась, спустилась вниз. Лили встретила меня улыбкой и тарелкой тёплых круассанов. Кент носился по кухне, Малсо и Грейсса дремали на своих подстилках.

Я села за стол, и вдруг — неожиданно, без причины — на глаза навернулись слёзы. Но это были не плохие слёзы. Это были хорошие. Слёзы благодарности. За то, что я жива. За то, что у меня есть дом, собаки, работа, человек, который любит меня. За то, что та тринадцатилетняя девочка, которая молила о смерти на полу в прихожей, — она выжила. Она выкарабкалась. И теперь она сидит на кухне в тёплом доме, пьёт кофе и слушает, как возится маленький щенок.

— Сеньорита, вы плачете? — обеспокоенно спросила Лили. — Всё в порядке?

— Всё в порядке, Лили, — ответила я, вытирая слёзы. — Всё в порядке. Я просто... я просто счастлива. Впервые в жизни я по-настоящему счастлива.

Лили понимающе улыбнулась и пододвинула ко мне вазочку с клубникой.

— Кушайте, сеньорита. Счастье любит сытых.

Я засмеялась и взяла ягоду. Кент тут же прибежал и сел рядом, глядя на меня преданными глазами, выпрашивая кусочек.

— Тебе нельзя, — сказала я ему. — Собакам нельзя сахар.

Он вздохнул, как настоящий пессимист, и улёгся у моих ног, всем своим видом показывая, как его обидели. Я погладила его, и он тут же ожил, завиляв хвостом.

За окном светило солнце. За полем тихо стояла конюшня, где меня ждали Вандетта и Атлан. Впереди был день — обычный, простой, полный мелочей. И я знала, что этот день будет хорошим. Потому что теперь каждый день мог быть хорошим. Потому что я была не одна. Потому что я была — жива.

Я допила кофе, поцеловала Кента в тёплую макушку и вышла на улицу. Вслед за мной, гремя когтями по паркету, побежали три собаки. Впереди был день. И я была готова его прожить. Полностью. По-настоящему. Так, как не жила вот уже пять лет.

Стекло треснуло. И теперь сквозь него я видела не страх, а свет.