XXV. Golden Nets of the Bosphorus

Волны Босфора в это время года напоминали расплавленный свинец, лениво лижущий мраморные ступени Топкапы. Столица Османов, пережив внутренние потрясения и похоронив тени былых кумиров, погрузилась в то особое состояние сытого величия, когда империя начинает диктовать свою волю миру не только грохотом пушек Барбароссы, но и тонким шуршанием шелковых страниц дипломатических депеш.
Назенин Султан сидела в своем уединенном павильоне, стоявшем у самой кромки воды. Сквозь ажурные деревянные ставни, защищавшие покои от палящего полуденного зноя, проникал солоноватый морской бриз, смешанный с густым ароматом цветущих олеандров. На ней был легкий халат из тончайшего индийского муслина, а на пальце по-прежнему тускло поблескивал изумрудный перстень Хюррем - вечное напоминание о цене, уплаченной за это безмолвное торжество.
Маленький Баязид, уже твердо стоявший на ножках, увлеченно перебирал на ковре полированные раковины, привезенные янычарами с берегов Красного моря. Назенин наблюдала за сыном, и в её прохладном, расчетливом уме уже складывались очертания новой, куда более масштабной сети, которую она намеревалась набросить на христианский мир.
- Госпожа, - Сюмбюль-ага скользнул в покои, словно бесплотный дух, его шелковые шаровары издавали тихий, вкрадчивый звук. - Из Анатолии прибыл верный человек от кадия Бурсы. Великий визирь Аяз-паша уже ознакомился с посланием, но не решился нести его Повелителю без вашего слова.
Назенин подняла глаза. В её взгляде не было тревоги - лишь готовность к очередному ходу.
- Говори, Сюмбюль. Что заставило нашего храброго визиря сомневаться?
- Шехзаде Мустафа, госпожа... - евнух понизил голос до едва различимого шелеста. - Из своего санджака он направил щедрые дары дервишам ордена Бекташи. Те самым, что духовно окормляют янычарский корпус. Мустафа строит новые медресе, раздает золото бедноте и, как шепчут наши лазутчики, пишет наместникам в Сирии, напоминая им о своей крови. Анатолия начинает засыпать с его именем на устах, в то время как Стамбул помнит лишь скорбь Султана по Мехмеду. Мустафа понимает, что остался старшим среди сыновей, и его терпение на исходе.
Назенин медленно провела ладонью по шелковистым волосам Баязида. Мустафа оставался последним живым узлом старой системы. Он был популярен в народе, его обожали воины, а его мать Махидевран, хоть и находилась в изгнании, все еще имела верных сторонников среди старой османской знати. Но Назенин не собиралась действовать грубо. Смерть Мехмеда показала, что явные покушения оставляют слишком глубокие шрамы на душе Сулеймана. Ей нужен был другой путь - путь, который заставит Мустафу споткнуться о собственное величие.
- Мустафа ищет любви янычар? - тихо произнесла Назенин, и в её голосе скользнула ирония. - Что ж, мы дадим ему возможность проявить свою доблесть. Но так, чтобы его триумф обернулся для него ловушкой. Сюмбюль, позови Аяза-пашу. У меня есть мысль, которую Диван должен преподнести Повелителю как единственное спасение для восточных провинций.
Вечером того же дня в Диване состоялось экстренное заседание под негласным надзором Хасеки. Сулейман, чье лицо после пережитых утрат приобрело выражение суровой, отрешенной мудрости, сидел на своем троне, подперев голову рукой. Перед ним на коленях стоял Аяз-паша, развернув карту персидских рубежей.
- Повелитель, - вещал Великий визирь, следуя инструкциям, полученным из павильона у Босфора. - Шах Тахмасп снова нарушил границы у Эрзурума. Его всадники жгут суфийские обители и угоняют в рабство правоверных. Мы не можем вести большую войну на два фронта, пока наши галеры сковывают силы христиан в Средиземноморье. Нам нужен твердый правитель в Анатолии, способный возглавить восточный авангард, не отвлекая ваши главные силы от столицы.
Сулейман нахмурился, его пальцы забарабанили по золоченому подлокотнику.
- И кого же ты предлагаешь, Аяз? Мой верный Мехмед упокоился в тюрбе... Баязид еще слишком мал, чтобы держать саблю.
- Шехзаде Мустафа, Падишах, - Аяз-паша склонил голову до самой земли. - Он зрел, его любят воины. Если вы доверите ему командование восточными крепостями и титул Сердара Анатолии, это покажет шаху нашу несокрушимую волю, а самому шехзаде даст шанс доказать свою верность на поле боя, вдали от интриг столицы.
Сулейман долго молчал. Его подозрительность, взращенная годами предательств, подсказывала ему, что давать Мустафе под командование огромную армию на востоке - риск. Но слова Аяза-паши звучали логично, а государственная необходимость требовала решительных действий. Из своей потайной ложи Назенин видела, как в глазах Султана борьба отцовской любви и монаршего страха разрешилась в пользу последнего.
- Пусть будет так, - глухо произнес Сулейман. - Отправьте Мустафе указ. Он назначается Сердаром Востока. Но... его личная гвардия будет сформирована из столичных янычар, верных лично моему трону. И каждые две недели его писаря будут слать подробные отчеты о каждом потраченном акче и каждом шаге шехзаде.
За решеткой Назенин удовлетворенно улыбнулась. Сеть была заброшена. Мустафа отправлялся на войну с неуловимым и коварным врагом - персами, где любая ошибка могла стоить ему репутации, а окружение из столичных шпионов фиксировало каждый его неверный вздох.
Пока империя готовилась к восточному походу Мустафы, Назенин сосредоточила свое внимание на европейском направлении. Через венецианского байло Томмазо Контарини, который теперь являлся в её покои с покорностью верного вассала, она вела тонкую игру против своего кузена, императора Карла.
- Султанша, - Контарини преклонил колено перед Хасеки, поднося ей ларец из черного дерева, наполненный редчайшим португальским жемчугом. - Сенат Венеции выполнил ваше условие. Наши корабли полностью заблокировали поставки зерна из Сицилии в порты Генуи. Карл Габсбург рвет и метает, его войска в Италии страдают от нехватки провианта. Но... император предпринял ответный ход. Он отправил своих послов в Рим, требуя от Папы объявления нового Крестового похода против «османской угрозы», возглавляемой, как пишут в Мадриде, «кастильской ренегаткой».
Назенин взяла из ларца одну крупную, идеально круглую жемчужину и поднесла её к свету. В её перламутровом блеске отражалось лицо женщины, которая больше не боялась проклятий своей старой родины.
- Пусть объявляют свой поход, Томмазо, - спокойно ответила она, пересыпая жемчуг из руки в руку. - Христианский мир расколот. Немецкие князья-лютеране ненавидят Карла больше, чем Папа ненавидит Османов. Французский король Франциск никогда не пойдет под знамена Габсбургов. Мы свяжем Карла золотыми сетями. Венеция продолжит тайно скупать долги испанской короны через банкиров Аугсбурга, а деньги на это... деньги на это даст османская казна из доходов от новой торговли на Пелопоннесе. Мы скупим империю моего кузена по частям, пока его солдаты будут мерзнуть в окопах Ломбардии.
Байло смотрел на Назенин с суеверным восторгом. Эта женщина, лишенная права командовать армиями на поле боя, вела войну нового типа - войну цифр, золота и торговых путей. Она превращала Топкапы в финансовое сердце Европы, перед которым меркла даже былая слава Генуи.
Поздней ночью, когда дворец погрузился в глубокий сон, Назенин пришла в личные покои Сулеймана. Султан лежал на широком диване, укрытый тяжелым шелковым покрывалом. Его дыхание было прерывистым, а на лбу выступили капли холодного пота - старый недуг, обострившийся после балканской зимы, снова давал о себе знать.
Принцесса опустилась рядом с ним, смочила полотенце в розовой воде и нежно обтерла его лицо. Сулейман открыл глаза, его взгляд, обычно суровый, потеплел при виде Хасеки.
- Назенин... - тихо произнес он, беря её за руку. - Мое тело слабеет, но мой разум чист. Я вижу, как ты управляешь Диваном через Аяза. Я вижу, как венецианцы преклоняют перед тобой колени. Иногда я задаюсь вопросом: не совершил ли я ошибку, доверив тебе судьбу этого государства?
Назенин прижала его руку к своей щеке, чувствуя, как бьется его пульс. Её голос прозвучал как тихая, убаюкивающая песня Босфора:
- Вы доверили мне не государство, Сулейман. Вы доверили мне свое сердце и будущее нашего сына. Все, что я делаю - я делаю для того, чтобы ваш трон стоял незыблемо, а имя Сулеймана Законодателя гремело в веках. Если бы я хотела предать вас, я бы уехала с кастильским монахом. Но я здесь. Моя кровь, мой разум и моя душа растворились в этих золотых сетях, которые мы сплели вместе.
Сулейман вздохнул, его пальцы переплелись с её пальцами.
- Мустафа ушел на восток... Если он вернется с победой, янычары потребуют для него престола. Что ты будешь делать тогда, моя Назенин?
- Мустафа вернется с победой, которая укрепит ваши границы, Сулейман, - прошептала она, наклоняясь к его уху. - Но он вернется как ваш слуга, а не как ваш преемник. Я позабочусь о том, чтобы его триумф принадлежал только вам. Спите спокойно, мой Падишах. Ваша Назенин хранит ваш покой.
Султан медленно закрыл глаза, успокоенный её прохладным, уверенным присутствием. Назенин осталась сидеть у его постели, глядя в окно, где на горизонте уже занималась бледная полоса рассвета. Золотые сети Босфора были затянуты туго. Внутренние враги были нейтрализованы, внешние - опутаны долгами и интригами, а её маленький Баязид рос под защитой самого совершенного разума, который когда-либо правил этим дворцом. Глава XXV завершилась в тишине султанской опочивальни, зафиксировав за кастильской принцессой статус абсолютного архитектора новой, невидимой, но несокрушимой османской реальности.