XVI. Roses from Ashes

Июльский зной превратил Стамбул в раскаленную печь, где даже ночная прохлада, приходящая с Босфора, не приносила долгожданного облегчения. Воздух над Топкапы дрожал от жары, а в гаремных коридорах пахло иссохшим мрамором, розовой водой и тяжелым, удушливым страхом. Объявление Назенин официальной супругой Султана, состоявшееся на Пятничном Диване, перевернуло устоявшийся мир османской столицы. Чужестранка, прибывшая во дворец как пленница и заложница великой дипломатической игры, теперь стояла на самой вершине власти, а в её чреве созревал плод, способный окончательно изменить линию престолонаследия.
Назенин сидела на широком диване в своих новых покоях, которые когда-то принадлежали самой Валиде Султан. Сулейман настоял на этом переезде, желая подчеркнуть особый статус своей новой фаворитки и защитить её от любых посягательств со стороны остатков фракции Хюррем. Живот принцессы стал совсем большим, округлившимся, и каждое движение ребенка отзывалось в её теле мягкой, но настойчивой болью. Назенин лениво перебирала четки из темного янтаря, глядя, как Гюльнихаль-хатун расставляет в вазах свежесрезанные белые розы, привезенные из садов Эдирне.
- Эти розы прекрасны, Гюльнихаль, - тихо произнесла Назенин, её голос звучал устало, но в нем чувствовалась новая, царственная уверенность. - Но в этом дворце даже цветы кажутся мне свидетелями чужих преступлений. Скажи, как поживает шехзаде Мехмед? Он все еще отказывается выходить из своих покоев?
Служанка замерла с цветком в руках, испуганно оглянувшись на тяжелые дубовые двери, обитые зеленым бархатом.
- Госпожа... Шехзаде Мехмед безутешен. Он винит во всем Ибрагима-пашу и... вас. Михримах Султан пытается его успокоить, но молодая госпожа сама проводит дни в слезах. Они чувствуют себя сиротами при живой матери. Хюррем Султан из Старого дворца умудряется передавать им письма через верных невольниц, и каждое такое письмо лишь сильнее разжигает огонь обиды в их сердцах.
Назенин вздохнула, прижав ладонь к животу. Ей было искренне жаль детей Хюррем, ставших пешками в этой беспощадной войне за выживание. Но она знала: прояви она хоть каплю слабости, и эти «сироты» первыми поднесут шелковый шнурок к её шее и шее её будущего ребенка. В Топкапы не было места для христианского милосердия; здесь действовал первобытный закон степи, облеченный в роскошные шелка и золото визирей.
Дверь без стука отворилась, и в покои вошел Сюмбюль-ага. Его лицо, обычно подвижное и склонное к паячеству, сейчас напоминало маску из серого воска. Он не упал на колени, как делал обычно, а просто замер у порога, тяжело дыша и сжимая пальцы так крепко, что побелели суставы.
- Госпожа... Назенин Султан, - его голос сорвался на хрип. - Из Старого дворца... пришла весть. Хюррем Султан... она тяжело больна. Лекари из пригорода говорят, что у неё началась огненная лихорадка. Она бредит, зовет Повелителя и детей. Но это еще не всё...
Назенин прищурилась, её кастильский ум мгновенно включился в работу, просчитывая варианты. Лихорадка? Хюррем, чье здоровье всегда было богатырским, вдруг слегла в самый удобный для себя момент?
- Продолжай, Сюмбюль. Не тяни, - строго оборвала она евнуха.
- Повелитель уже узнал об этом, госпожа, - Сюмбюль опустил глаза. - Михримах Султан устроила настоящую бурю в его покоях. Она умоляла отца позволить ей и Мехмеду поехать к матери, чтобы попрощаться. И Сулейман... его сердце дрогнуло. Он не только разрешил детям поехать, но и сам собирается тайно посетить Старый дворец сегодня вечером. Он хочет лично убедиться, что его бывшая Хасеки действительно находится на пороге смерти, а не замышляет новую интригу.
Назенин почувствовала, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Хюррем разыгрывала свою последнюю, самую отчаянную карту - карту умирающей возлюбленной. Она знала Сулеймана лучше, чем кто-либо другой. Она знала, что за его маской грозного завоевателя скрывается ранимая душа поэта, способная простить любые грехи ради искреннего раскаяния и былых чувств. Если Султан приедет к её ложу, если увидит её исхудавшей, плачущей и умоляющей о прощении на глазах у их общих детей - весь их с Ибрагимом триумф превратится в прах за одно мгновение.
- Это ловушка, - Назенин поднялась с дивана, превозмогая тяжесть в пояснице. - Хюррем не умирает. Она инсценирует свою смерть, чтобы вернуть Сулеймана. Гюльнихаль, принеси мой самый строгий кафтан. Сюмбюль, немедленно пошли человека к Великому визирю. Пусть Ибрагим-паша ждет меня у ворот дворца через полчаса. Мы едем в Старый дворец вместе с Повелителем, хочет он этого или нет.
Карета Назенин двигалась по ночным улицам Стамбула вслед за закрытым экипажем Султана. Конный эскорт гвардейцев Аяза-паши обеспечивал безопасность, но обстановка в городе оставалась тревожной. После разгона 65-й роты янычар в воздухе все еще витало недовольство, и ночные патрули то и дело останавливали подозрительных прохожих на темных перекрестках.
Ибрагим-паша ехал верхом рядом с окном кареты Назенин. Его лицо в свете факелов казалось бледным и изможденным. Спасение от плахи, дарованное ему Сулейманом благодаря заступничеству испанки, не вернуло ему прежнего покоя. Паша понял, что его величие висит на волоске, и этот визит к Хюррем мог стать для него окончательным концом.
- Если она действительно умирает, Назенин, - тихо произнес Ибрагим, наклоняясь к окну, - наши проблемы решены. Но если это игра... Сулейман не простит нам, если мы попытаемся устроить скандал у постели больной. Мы должны действовать крайне осторожно.
- Она не умирает, Ибрагим, - так же тихо ответила принцесса. - Хюррем - чертополох, который невозможно вырвать с корнем простым изгнанием. Она хочет, чтобы Сулейман снова почувствовал себя её спасителем. Мы должны сорвать с неё эту маску до того, как падишах успеет произнести слова прощения.
Старый дворец встретил их мрачной, гнетущей атмосферой. Этот замок, некогда построенный Мехмедом Завоевателем, теперь служил местом ссылки для забытых наложниц и опальных госпож. В коридорах пахло сыростью и старым деревом. Когда Сулейман вошел в покои Хюррем, Назенин и Ибрагим следовали за ним на шаг позади, несмотря на протесты евнухов Старого дворца.
В комнате царил полумрак. На огромной постели, среди скомканных шелковых простыней, лежала Хюррем. Её огненные волосы были спутаны и разметаны по подушке, лицо казалось мертвенно-бледным, а на щеках горел неестественный, лихорадочный румянец. Рядом с ней на коленях стояли Михримах и Мехмед, громко рыдая и целуя руки матери. Местный лекарь, пожилой еврей в темном халате, растерянно протирал лоб больной мокрой тряпицей.
- Сулейман... - слабый, прерывистый голос Хюррем разнесся по комнате, когда Султан переступил порог. Она попыталась приподняться, но со стоном упала обратно на подушки. - Мой Повелитель... Вы пришли... Аллах услышал мои молитвы... Теперь я могу умереть спокойно.
Сулейман замер, его суровое лицо дрогнуло. Он сделал несколько быстрых шагов к постели, опустился на край и взял её сухую, горячую руку. В его глазах Назенин увидела ту самую опасную, глубокую тоску, которой она так боялась. Годы общей жизни, четверо сыновей и дочь - всё это сейчас тяжело давило на сознание падишаха, стирая из памяти недавнюю измену Хасеки.
- Хюррем... - тихо произнес Сулейман, его голос слегка дрожал. - Зачем ты довела себя до этого? Зачем пошла против моей воли?
- Я виновна... виновна перед твоим величием, мой Сулейман, - слезы покатились по бледным щекам Хюррем. - Моя любовь к тебе... она сожгла мой разум. Я испугалась этой чужестранки... испугалась, что она отберет у моих детей их будущее. Да, я брала золото... да, я искала поддержки у янычар... но только ради того, чтобы защитить твою кровь, твою династию! Прости меня... если не как Хасеки, то как мать твоих шехзаде...
Михримах зарыдала еще громче, прижавшись к плечу отца.
- Отец, умоляю! Спаси маму! Не оставляй её здесь, в этой глуши! Она умрет без твоего прощения!
Назенин стояла у двери, чувствуя, как внутри неё закипает холодная, расчетливая ярость. Спектакль был разыгран безупречно. Хюррем не просто просила пощады - она мастерски перекладывала вину на Назенин, выставляя свои преступления проявлением материнского инстинкта. Султан уже почти сдался; его рука нежно гладила спутанные волосы рыжей славянки.
Принцесса сделала шаг вперед, её тяжелый кафтан шуршал по ковру.
- Повелитель, - её чистый, холодный голос прозвучал как удар колокола в тишине усыпальницы. - Позвольте моему личному лекарю, которого прислал Великий визирь, осмотреть Хюррем Султан. Огненная лихорадка - опасная болезнь, и столичные методы лечения могут оказаться более действенными, чем те, что используются здесь.
Хюррем на мгновение замерла под одеялом, её ресницы едва заметно дрогнули, а взгляд, устремленный на Назенин сквозь полуприкрытые веки, вспыхнул затаенной, смертоносной ненавистью.
- Не нужно... - прошептала Хюррем, слабея. - Мне не помогут лекарства чужестранки... Мое сердце... оно просто хочет покоя...
- Назенин, уходи, - резко произнес Сулейман, не оборачиваясь. - Твое присутствие здесь сейчас неуместно.
Но Назенин не отступила. Она посмотрела на Ибрагима-пашу, и тот, поняв её знак, сделал шаг к лекарю Старого дворца, который испуганно жался у стены. Великий визирь схватил старика за ворот халата и вывел его на свет единственной свечи.
- Говори, старик, - тихо, но так, чтобы слышал Султан, произнес Ибрагим, приставляя палец к рукояти своего кинжала. - Какой травой ты поил Хюррем Султан перед приездом Повелителя? Какая настойка вызывает такой румянец и жар, который проходит через три часа без следа? Если соврешь - твоя голова украсит ворота этого дворца к рассвету.
Лекарь упал на колени, его зубы застучали от страха перед всемогущим Сераскером.
- Паша... умоляю! Настойка корня белладонны и дикого мака! Она дает сильный жар и бред, но не убивает... Султанша приказала мне... под страхом смерти всей моей семьи!
В покоях воцарилась гробовая, удушливая тишина. Сулейман медленно отпустил руку Хюррем и поднялся с постели. Его лицо, только что выражавшее скорбь и жалость, мгновенно превратилось в каменную маску ярости. Он посмотрел сверху вниз на женщину, которая только что симулировала предсмертные судороги ради его возвращения.
Хюррем поняла, что игра проиграна. В одно мгновение её слабость исчезла. Она резко села на постели, её глаза сверкали безумным, торжествующим и одновременно обреченным огнем. На её бледном лице больше не было слез - осталась лишь маска гордой и несломленной львицы.
- Да! Да, Сулейман! - закричала она, её голос вернул свою прежнюю, грозную силу. - Я солгала! Я сотворила эту комедию! А что мне оставалось делать?! Ты бросил меня сюда, в эту дыру, ради этой кастильской змеи! Ты забыл наши ночи, забыл мои стихи, забыл всё, что мы прошли вместе! Ты отдал гарем и Диван христианке, которая спит и видит, как твоя империя падет к ногам её кузена Карла! Если я умру - я умру Хасеки, а не изгнанницей! Но помни: эта испанка погубит тебя, Сулейман! Она заберет твою душу своей холодной тишиной!
Сулейман не произнес ни слова. Он повернулся спиной к Хюррем, не обращая внимания на крики и плач Михримах, которая пыталась удержать его за подол кафтана. Султан подошел к Назенин, взял её под руку и твердым шагом направился к выходу из покоев.
- Ибрагим, - бросил Сулейман на ходу, его голос был холодным как лед. - Лекаря казнить. Охрану Старого дворца удвоить. Ни одно письмо, ни одно слово от этой женщины больше не должно покинуть эти стены. Для меня и для всей империи Хюррем Султан умерла сегодня окончательно.
Возвращение в Топкапы проходило в полном молчании. Сулейман ушел в свои покои и заперся там, приказав никого не впускать. Назенин вернулась к себе. Напряжение этой ночи не прошло бесследно - как только она переступила порог своих комнат, резкая, пронзительная боль пронзила её низ живота. Принцесса вскрикнула и оперлась о косяк двери, чувствуя, как силы стремительно покидают её.
- Госпожа! Назенин Султан! - Гюльнихаль подхватила её под руки, помогая добраться до постели. - Сюмбюль, скорей зови акушерок! Началось! Ребенок... он рождается раньше срока!
Покои Валиде мгновенно превратились в поле новой битвы - битвы за жизнь наследника. Назенин лежала на шелковых простынях, тяжело дыша и сжимая в руках четки старой Хафсы Султан. Боль накатывала волнами, стирая из её сознания Стамбул, Хюррем, Сулеймана и всю ту грандиозную шахматную партию, которую она вела последние месяцы. Сейчас имело значение только одно - крик ребенка, который должен был раздаться в этой комнате.
Ибрагим-паша проводил эти часы в коридоре, меряя шагами мраморный пол перед дверью. Великий визирь понимал: если ребенок испанки родится мертвым или если родится девочка, их победа над Хюррем окажется неполной, и Султан, оставшись без новой опоры, рано или поздно вернется к своим старым привязанностям.
На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили Босфор в нежно-розовый цвет, за дверями покоев Назенин раздался пронзительный, чистый и сильный младенческий крик.
Акушерка, пожилая черкешенка, вышла в коридор, бережно держа в руках сверток из дорогой парчи. Её лицо светилось радостью. Она склонилась перед замершим Ибрагимом-пашой и Аязом-пашой, который тоже прибыл во дворец.
- Слава Всевышнему! Наша госпожа, Назенин Султан, родила здорового, крепкого шехзаде! - громко объявила она. - Повелитель имеет нового сына!
Ибрагим-паша закрыл глаза и облегченно выдохнул, на его губах появилась торжествующая улыбка. Кастильский гамбит завершился абсолютной победой. Родился шехзаде, чья кровь объединяла две величайшие династии мира - Османов и Трастамара.
Через час в покои вошел Султан Сулейман. Его лицо после бессонной ночи было уставшим, но когда он увидел Назенин, бледную, но счастливую, державшую у груди маленького мальчика, его сердце окончательно оттаяло. Он сел рядом с ней, бережно взял младенца на руки и трижды прошептал ему на ухо имя, которое должно было прогреметь над миром:
- Твое имя - Баязид... Твое имя - Баязид... Твое имя - Баязид. Пусть Аллах дарует тебе долгую жизнь, мой шехзаде.
Назенин смотрела на своего сына и на Султана, чувствуя, как слезы облегчения катятся по её щекам. Из пепла сожженных интриг Хюррем Султан, из интриг Вены и казарм Стамбула выросла её собственная роза - её законный наследник. Она защитила свою жизнь, спасла Ибрагима и завоевала сердце величайшего правителя Востока. Глава XVI завершилась величайшим триумфом испанки, закрепив за ней статус неоспоримой правительницы Топкапы, чье имя теперь было вписано в историю империи золотыми буквами.