VI. The First Night

Гроза, собиравшаяся над Босфором весь вечер, наконец разразилась. Тяжелые капли дождя барабанили по свинцовым крышам Топкапы, а вспышки молний на мгновение превращали ночные сады в призрачные белые чертоги. В гареме, однако, было жарче, чем на улице.
По всему дворцу разнеслась весть: Султан Сулейман велел подготовить Назенин-хатун к хальвету.
В покоях принцессы суетились служанки. Назенин стояла неподвижно, пока её кожу натирали маслами с ароматом мускуса и амбры, а волосы расчесывали гребнями из слоновой кости. Она смотрела в пустоту, чувствуя, как внутри неё борется старая Изабелла, считающая этот путь позором, и новая Назенин, понимающая, что это — её единственный путь к истинной власти.
— Вы прекрасны, госпожа, — прошептала Гюльнихаль, накидывая на её плечи прозрачную накидку, расшитую жемчугом. — Повелитель будет покорен.
— Красота здесь — это доспехи, Гюльнихаль, — ответила Назенин, глядя на свое отражение. — Сегодня я иду не на свидание, а на битву.
Хюррем Султан в своих покоях была подобна раненой львице. Она не кричала. Она сидела у окна, глядя на капли дождя, стекающие по стеклу, и её молчание было страшнее любого гнева.
— Она идет к нему, — тихо произнесла Хюррем, не оборачиваясь к Гюль-аге. — Принцесса Кастилии, прикрытая именем Назенин, ступает по «Золотому пути».
— Госпожа, мы сделали всё... Слухи о кресте... — начал было евнух, но Хюррем прервала его резким жестом.
— Поздно. Сулейман ослеплен её «жертвой». Он видит в её отречении победу над всей Европой. Но он забывает, что женщина, которая смогла предать своих богов, с легкостью предаст и мужчину.
Хюррем встала, её глаза сверкнули в полумраке.
— Иди к страже у ворот Султана. Узнай, как долго она пробудет там. Если она останется до утра — значит, мир, который я строила, начал рушиться.
Коридор, называемый «Золотым путем», казался Назенин бесконечным. Каждый её шаг отдавался эхом в пустых сводах. Сюмбюль-ага, шедший впереди с канделябром, то и дело оглядывался, бормоча под нос молитвы.
Двери покоев Султана распахнулись. Внутри пахло ладаном и теплом камина. Сулейман стоял у стола, изучая какие-то чертежи. Увидев её, он медленно отложил перо.
Назенин склонилась в поклоне, её сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вырвется из груди. Сулейман подошел к ней и пальцами приподнял её подбородок.
— Ты дрожишь, Назенин, — негромко сказал он. — Где же та гордая принцесса, что спорила со мной о границах империй?
— Она осталась в прошлом, Повелитель, — ответила она, заставляя себя встретить его взгляд. — Перед вами та, у кого нет дома, кроме этого дворца, и нет бога, кроме того, которому молитесь вы.
Сулейман внимательно всматривался в её лицо, словно пытаясь найти там след притворства. Но Назенин играла свою роль безупречно. Она знала, что Сулейман — поэт, и его сердце жаждет не только покорности, но и созвучия душ.
— Сегодня ты — не политический трофей, — он коснулся её щеки. — И не враг. Сегодня ты просто женщина, которая выбрала меня.
Он привлек её к себе, и Назенин закрыла глаза. В этот момент она окончательно осознала: возврата к прежней жизни нет. Фредерик, Испания, королевские сады — всё это стало дымом. Остался только этот человек и этот холодный, величественный мир, который она теперь должна была покорить изнутри.
За стенами покоев дождь начал стихать. Хюррем Султан продолжала сидеть у окна, но теперь её лицо было маской из камня. Она знала, что за закрытыми дверями сейчас рождается новая история, в которой ей, возможно, не будет места.
Когда первые лучи рассвета коснулись золотых куполов, двери покоев Султана всё еще были закрыты. Назенин осталась. Это был знак, который гарем понял без слов: в Топкапы появилась вторая Хасеки, и её восхождение началось с самой долгой ночи в жизни Хюррем Султан.
Утро застало Назенин на широком подоконнике в покоях Сулеймана. Она была облачена в легкий шелковый халат, наброшенный на плечи, и наблюдала, как туман лениво сползает с Босфора. Султан еще спал, и в этом предрассветном покое он не казался грозным властелином мира — лишь мужчиной, чье дыхание было ровным и глубоким.
Назенин перевела взгляд на свои руки. На пальце по-прежнему сиял изумруд. Вчерашняя ночь изменила всё: она больше не чувствовала себя добычей. В объятиях Сулеймана она открыла для себя его главную тайну — он был одинок в своем величии. И она, принцесса без королевства, оказалась единственной, кто мог разделить с ним эту тишину, не прося титулов или золота, а предлагая понимание.
Тихий шорох у дверей заставил её вздрогнуть. Сулейман открыл глаза.
— Ты похожа на видение, которое растает с первым лучом солнца, — произнес он, приподнимаясь на локтях.
Назенин обернулась и мягко улыбнулась.
— Видения не умеют чувствовать холод утреннего ветра, Повелитель. Я здесь. И я останусь, если такова ваша воля.
Сулейман жестом подозвал её к себе. Когда она села на край ложа, он взял её руку и прижал к своим губам.
— Этой ночью я не слышал ни льстивых речей, ни просьб. Ты была со мной так, словно мы — последние люди на земле. Знай, Назенин: отныне твои покои будут расширены. Ты — не просто гостья. Ты — та, кто вернула мне покой.
Выход Назенин из покоев Султана стал настоящим шоком для гарема. Она шла медленно, с высоко поднятой головой, и её взгляд больше не блуждал в поисках поддержки.
Навстречу ей, в сопровождении Сюмбюля-аги, шла Хюррем. Она не спала всю ночь, и под её глазами залегли темные тени, которые не смог скрыть даже самый дорогой притир. Две женщины столкнулись в узком проходе у Золотого пути.
Хюррем остановилась, преграждая дорогу. На её лице застыла кривая, болезненная усмешка.
— Вижу, ты задержалась, — процедила она. — Поздравляю. Ты получила то, чего хотела. Но помни: солнце встает каждый день, и каждый день оно может выжечь то, что расцвело ночью.
Назенин сделала шаг вперед, сокращая дистанцию так, что Хюррем почувствовала аромат благовоний Султана, исходящий от волос принцессы.
— Солнце греет тех, кто умеет под ним стоять, Хюррем, — тихо, но властно ответила Назенин. — Ты годами убеждала всех, что ты — единственная правда Сулеймана. Но сегодня утром он сказал мне, что я — его тишина. А тишина всегда следует за бурей. Твое время криков прошло.
Хюррем побледнела. Она замахнулась, чтобы нанести пощечину, но её руку в воздухе перехватил Сюмбюль-ага.
— Госпожа, умоляю! — прошептал евнух, дрожа всем телом. — Не здесь! Повелитель еще не ушел на совет, он всё услышит!
Назенин высвободила свою руку из-под взгляда Хюррем и, слегка склонив голову в издевательски вежливом поклоне, прошла мимо.
Вернувшись в свои комнаты, она обнаружила там гору подарков: отрезы парчи, шкатулки с жемчугом и фрукты на золотых блюдах. Но самым важным было не это. На столе лежала записка от Ибрагима-паши: *«Первый бастион пал. Готовьтесь, принцесса. Теперь она ударит не по вам, а по вашему прошлому. Не дайте ей найти там зацепку».*
Назенин скомкала записку и бросила её в огонь камина. Она знала, что Хюррем не сдастся. Но теперь у неё было то, чего Хюррем боялась больше всего — время, проведенное с Сулейманом наедине, где не было места интригам, а была лишь чистая, холодная власть интеллекта и красоты. Первая ночь закончилась, но война за сердце империи только вступала в свою самую кровавую фазу.